Очерк путешествия (1887): оригинал издания
Общий обзор новой поездки и её исторических интересов. С. 239-243. Текст в орфографии издания 1897 года.
Очерк путешествия (1887), с. 239-243. Начало на с. 239.
Путь 1887 года шелъ на Лугу, Порховъ, Опочку, Невель, Великіе Луки, Торопецъ, Старую Руссу, Крестцы, Грузино, Тихвинъ, Нои Новую Ладогу, Олонецъ и Валаамъ.
Въ путешествіяхъ 1884, 1885 и 1886 годовъ были посѣщены мѣстности отъ Ледовитаго океана и Белаго моря до балтийскаго побережья; въ предстоявшемъ путешествіи слѣдовало посѣтить те& мѣста, которыя въ прежніе маршруты войти не могли и обозрѣніемъ которыхъ окончательно завершилась общая программа, составленная еще четыре года тому назадъ.
Какъ въ первое путешествіе, въ 1884 году, такъ и въ предстоявшее въ 1887 году, путь шелъ постоянно по старѣйшимъ пажитямъ Россіи, подле ея колыбели, на прямой линіи озеръ Чудскаго, Ильмени и Белоозера, близъ которыхъ эта колыбель находилась. Тутъ, въ этихъ мѣстахъ, гн\гнездится старый мифъ, давно отвѣянный исторіей, о старикѣ Ильмерѣ, утопившемъ свою жену Шелонъ, изъ-за любви къ замужней красавицѣ Ловати; трудно не догадаться, что речь идетъ объ озере$ Ильмени и двухъ ближнихъ рѣкахъ. Недалеко отъ этихъ местъ показываютъ могилу Трувора, высится Синеусовъ курганъ, изъ котораго народная фантазія поднимаетъ порою таинственнаго солдата на конѣ и обращаетъ рыбьи чешуи въ деньги; немного дальше — Рюрикова крѣпость; это уже не легенда, а нѣчто болѣе прочное.
Ближайшими м\местами предстоявшего путешествія&я являлись Луга и Портовъ; послѣднйй отпраздновалъ въ мае% 1887 года пятисотлѣтіе своихъ крепостныхъ стёнъ. За ними слѣдуетъ Опочка, не менее древняя, съ чудотворною иконою, Ппрострѣленною литовской пулей, — городъ, тоже захилѣвший сравнительно съ своимъ былымъ; неизвѣстно, здѣсь или въ Пскове устроена была оригинальная защита отъ Витовта Литовскаго въ 1426 году: мостъ на веревкахъ, которыя въ рѣшительную минуту нападенія подрѣзаны, и тьмы темъ столпившихся на немъ враговъ попадали на заостренные колья.
По пути къ Невелю и оттуда на Великіе Луки возникали воспоминанія о побѣдителе Пугачева—Михельсонѣ, которому, милостью Екатерины П, даро
вано здесь населенное имѣніе. Его сынъ, недоросль Григорій, производилъ, въ качествѣ м\местнаго помѣщика, настоящйе наб\ги на Великіе Луки, причемъ купцы запирали свои лавки, а женщины пугливо прятались. Здѣсь же придется вспомнить о 1812 годѣ, о графе Витгенштейнѣ, Кульневе$ и знаменитомъ Клястицкомъ бое%, парализовавшемъ попытки наполеоновскихъ маршаловъ двинуться на Ригу и Петербургъ.
Великіе Луки отличались когда-то очень сердитыми помѣщиками, въ вроде№ названнаго Григорія Михельсона; они были, вѣроятно, преемниками основателя города «разбойнаго человека Луки». Въ числѣ древненовгородскихъ крѣпостей Великія Луки являются пунктомъ избраннымъ, прочнымъ, богатымъ, «ключомъ его южныхъ владений», по словамъ Карамзина. Геройская защита города отъ поляковъ въ 1580 году —одна изъ любопытнѣйшихъ страницъ въ исторіи нашей многострадальной западной окраины, выдающаяся особенно ярко при одновременномъ съ защитою города малодушйи Іоанна Грознаго, готовившегося уступить Польше цѣлыхъ пятьдесятъ шесть городовъ. Подле% Великихъ Лукъ, въ Сенькове, заключенъ нами въ 1812 году союзъ съ Испаніей.
Соседний Торопецъ еще древнее; одинъ изъ иноковъ, упоминаемый Несторомъ, былъ торопчаниномъ; здѣсь «чинилъ кашу» Александръ Невскій на свадьбѣ своей съ Параскевою, дочерью Брячеслава Полоцкаго. исстари веселые, юркіе, торговые торопчане составили себѣ славу «чертовыхъ головъ», «фаоровитянъ» и т. п., и торговали не только съ Ганзою, но и съ Китаемъ. Богатство одеяний торопчанокъ было общейзвѣстно, и жемчугъ отм$- рялся ими не счетомъ, а пригоршнями. Цѣлыя четыре характернейшихъ преданйя, изъ которыхъ древнѣйшее совершается не далѣе и не ближе какъ на глазахъ Самого Христа Спасителя, свидѣтельствуютъ о прирожденномъ сутяжничестве прежнихъ торопчанъ. Существующіе еще и теперь «субботки» и «посидѣлки» говорятъ о нѣкоторыхъ особенностяхъ нравовъ, которыхъ мѣстные историки Торопца—Находкинъ, Иродіоновъ и Семевский—-не отрицаютъ.
Очень много характерныхъ воспоминанйй вызвала Старая Русса. Местные жители утверждаютъ, что Русса древнее Новгорода, потому что послѣдній названъ «Новымъ», во вниманіе къ существовавшему «Старому», именно ихъ городу. Исторія солянаго дѣла въ Руссе почти однолѣтокъ съ исторіей Россій; но лѣчебное значенйе города много моложе, такъ какъ оно началось съ пос8- щеня его въ 1828 году лейбъ-медикомъ Раухомъ, а развитіе его до нынешняго цветущего положенія — дело последнихъ лѣтъ. Въ Старой Руссе, въ одиннадцать часовъ вечера, 11 іюля 1831 года, ударили сполохъ и этимъ начался бунтъ военныхъ поселянъ, это страшное явленіе въ безобразномъ учрежденіи, возникшемъ по мысли графа Аракчеева; небольшіе воспоминанія объ этомъ будутъ мѣста. Великий князь Николай Николаевичъ Старшйй родился въ тотъ самый день, когда Императоръ Николай Г возвратился изъ быстро усмиренной имъ Старой Руссы, и въ городе% говорили, что новорожденнаго назовутъ княземъ Новгородскимъ; этого не случилось, но великйй князь крещенъ во имя ноВгородскаго угодника Николая Качанова. Помимо поселенческаго бунта тутъ приходилось вспомнить о двухъ литературныхъ дѣятеляхъ: Посошковѣ и Достоевскомъ. Посошковъ, жившйй въ двадцати верстахъ отъ Руссы, когда-то противникъ реформъ Петра Т, побывавший даже въ Преображенскомъ приказе$, но вышедший изъ него цѣлымъ, а впослѣдствіи беззавѣтный почитатель «строгостей» царя —это самородокъ удивительный; въ знаменитой книгѣ его «О скудости и богатстве№» цѣлая картина Петровской Россіи, и Погодинъ правъ, говоря, что Посошковъ —это политикоэкономъ, родившййся на светъ за пятьдесятъ лѣтъ до появленія политической экономіи; можно было бы прибавить, что Посошковъ за сто двадцать лѣтъ до графа Киселева возымѣлъ мысль о созданіи учрежденія, схожего съ министерствомъ государственныхъ имуществъ, что онъ мечталъ объ учрежденіи въ Москве академіи «великой, всѣхъ наукъ исполненной», и искалъ суда «единаго» для вс\хъ. Что касается Достоевскаго, то онъ близокъ къ Старой Руссе темъ, что часто жилъ тутъ въ послѣдніе годы писалъ «Братьевъ Карамазовыхъ»; церковно - приходская школа его имени остается живымъ его воспоминаніемъ. Критическая оцѣнка могучего таланта его еще не наступила, такъ какъ покойный находился въ «боевой» линйи того направленія, котораго держался, п всякая оцѣнка будетъ болѣе или менѣе субъективна, но что въ немъ сказалось пророческое ясновидѣніе путемъ художественнаго творчества — это несомнѣнно; стоитъ вспомнить «Бесовъ» и «Идіота» и то, что совершилось въ нашемъ развитіи потомъ, вслѣдъ за ихъ написаніемъ, чтобы уб%убедиться въ этомъ и въ той горячей любви его къ «милой больной», въ тВ дни очень больной, — Россіи, садящейся после$ изгнанія бѣсовъ къ ногамъ Христа.
Отъ Старой Руссы путь лежалъ на Крестцы — мѣсто глухое, тихое, но лишенное, однако, высокаго историческаго значенія, потому что недалеко отсюда поворотный пунктъ движенія Батыевыхъ полчищъ: влево отъ пути та малая часть Русской земли, которая татарамъ не подчинилась, вправо вся остальная Русь, которая похолодѣла и помертвѣла на много, много лѣтъ.
Три мѣста въ пути—Холмъ, Грузино и Новая Ладога—посѣщались вторично, потому что при составленіи маршрутовъ для четырехъ разновременныхъ объѣздовъ нельзя было миновать этихъ повторенйй, и некоторыя мѣстности пришлось въ полномъ смысле слова исколесить. Въ описываемомъ году, по примѣру прошлыхъ, слѣдуя многими грунтовыми дорогами, путешественники побывали во многихъ захолустьяхъ, къ числу которыхъ должно быть отнесено близкое отъ Тихвина — Столбово, знаменитое миромъ, заключеннымъ между нами и шведами въ 1617 году, при извѣстномъ посредстве$ англичанина Мерика, выторговавшего за это разныя права въ пользу Англіи, которыхъ, однако, она не получила.
Сильное впечатлѣніе оставили посещенныя во второй ш й две монастырскіе святыни—Тихвинъ и Валаамъ. Трудно при такіе бесконечно разнообразныя возникновенія и развитія, кш Пришлось испытать той и другой, оставаясь въ то же время глубокомъ единеніи съ остальнымъ православнымъ міромъ и Вс съ нимъ связано.
Тихвинский мужской монастырь возникъ сравнительно съ другими поздно, въ половине Х\Т вѣка; но явленная икона и надъ нею храмъ имѣлись на мѣсте уже въ ХП\ вйкй; подле этой святыни, находившейся въ завѣдованіи бѣлаго духовенства, успѣли обстроиться богатыя села-пригороды, шелъ шумный торговый путь и приходило сюда много паломниковъ, но монастыря все еще не существовало. Только когда паломникомъ сталъ являться сюда царь Іоаннъ Васильевичъ, то въ 1547 году основалась обитель, которая дѣйствительно и возникла какъ-то вдругъ, всецѣло, въ богатой обстановке, съ готовымъ уставомъ, выработаннымъ, по сравненію съ другими уставами, нѣсколькими архимандритами. Не отъ малой келийки первоучителя, не отъ братіи, мало-помалу окружавшей его и къ нему прислушивавшейся, съ лопатою въ руке№ и молитвою на устахъ, не въ своеобразіи своей особой жизни возникла Тихвинская обитель, а по велѣнію царскому и по былымъ образцамъ. Составленная изъ иноковъ другихъ обителей и вѣрная ихъ преданіямъ, она выдержала долгую, убийственную осаду шведовъ въ лихолѣтье и стала подъ знамена молодого царя Михаила Феодоровича. Въ настоящее время высится она надъ одною изъ трехъ водныхъ системъ, соединяющихъ Волгу съ Невою, и явленнымъ иконамъ ея поклоняются во множестве$ люди, проплывающіе здѣсь со всѣхъ концовъ Россіи. Сюда же пришла, къ женскому Введенскому монастырю, находящемуся рядомъ съ мужскимъ Тихвинскимъ, пришла не по доброй воле#, четвертая супруга Іоанна Грознаго изъ рода Колтовскихъ и, ставъ инокиней Дарьей, всецело\ло посвятила себя обители, пережила съ нею шведскіе погромы, отстроила ее заново и мирно почиваетъ въ ней, окруженная своймъ твореніемъ.
Иначе, совсѣмъ иначе, съ монастыремъ Валаамскимъ.
Нѣтъ у насъ обители более древней, потому что въ ХТ веке% она уже была разорена шведами; затѣмъ-она находилась въ цвѣтущемъ состояніи въ ХП, ХПГихХПУ векахъ и снова уничтожена шведами до дотла: обители нйть, братія въ скитанйи, погибла обильная рассада православія по финляндскому берегу озера, и только въ каменной толще гранатныхъ глыбъ валаамскихъ, глубоко отъ взоровъ людскихъ и руки вражеской, почивали спрятанные предусмотрительностью иноковъ мощи св. Серпя и Германа. Съ ними держалось воспоминаніе и теплилась мысль, и отъ нихъ-то, по волѣ Петра Г, снова возникаетъ обитель и процвѣтаетъ по настоящйй день.
Древнѣйшая исторія Валаама—-потемки; вѣроятно, такими останутся онй навсегда. Но, тѣмъ не менѣе, извѣстно, что если въ обители Тихвинской, возросшей не изъ уединенія пустыни, не изъ созерцательной жизни пустынника, а на торжищѣ жизни и повелѣніемъ царскимъ, не было выдающихся деятелей монастырскихъ, то Валаамъ весь исхоженъ, вдоль и поперекъ, стопами подвижниковъ, справедливо считающихся свѣтилами монашества и причтенныхъ нашею церковью къ лику святыхъ. Если должно признать «сочиненною» мо- могилу короля шведскаго Магнуса, находящуюся здѣсь на братскомъ кладбище, такъ какъ настоящій Магнусъ утонулъ въ Готландіи, близъ Бломесгольма, зато не сочинены громкіе имена просвѣтителей духовныхъ, вышедшихъ отсюда, отъ усыпальницы св. Серя и Германа. Таковы святые: Александръ Свирскйй, Корнилий Палеостровский, Арсенйй Коневскій} Савватий Соловецкйй, Аеанас]й Сяндемскйй, Авраамій Ростовский@ Адріанъ Ондрусовскйй. Подобнаго сонма свЁтилъ монашества, кромѣ, можетъ быть, лавры Кіево-Печерской, нѣтъ нигде$, и вотъ почему Валаамъ такъ назидателенъ, такъ славенъ памятью своихъ бесчисленныхъ схимниковъ, въ своей дикой и пустынной красотѣ.
Эти существенныя отличія Валаама,—его древность и многочисленность преподобныхъ,—-приводятъ невольно на мысль иронію судьбы: обитель эта, столько разъ ограбленная чрезъ Финляндію шведами, будучи подчинена въ епархіальномъ отношенйи митрополиту петербургскому, въ отношеніи административномъ входитъ въ составъ губерніи Выборгской, составляющей часть Финляндіи.