Ч. II, очерк IX. Белорусская Смоленщина с соседями, с. 455-472: современная орфография
Ч. II, очерк IX. Белорусская Смоленщина с соседями. С. В. Максимов. С. 455-472. Текст в современной орфографии.
Продолжение очерка IX части второй «Белорусская Смоленщина с соседями», с. 455-472; начало на с. 455.
Среди таких злых и враждебных сил, смоленские Белорусы выросли и воспитались в ту особицу, у которой получились резкие отличия от всех соседей. Вот что наблюдается в Смоленской губернии, в обеих её разнородных половинах. Восточный житель (Великорусс) — говорят опытные наблюдатели — сметлив, деятелен, заботлив в семье, изворотлив в отыскании средств к жизни, зажиточен и опрятен, бодр и свеж видом. Жители западной полосы Смоленской губернии (Белорусы) вялы, малорослы, мешковаты, пренебрегли удобствами жизни, отличаются недостатком сметливости; любовь к труду соединена с терпением и некоторым добродушием не по сознанию, а по лености. Ко всему этому присоединяются лукавство и скрытность, ловкая уклончивость в прямых ответах, даже на дешевые обыденные вопросы,— свойства, как продукт исторической жизни и политического воспитания. Белорус между прочим отличается самыми яркими чертами скопидомства, доводимого до крайней скаредности. Как бы ни был богат и зажиточен крестьянин, хотя-бы у него хранились в ямах еще дедовские хлебные запасы в зерне: он помнит час смертный и ест хлеб с мякиной. У него на этот раз имеется еще новый сорт хлеба, называемый «субором». Это — смесь овса, гречи, ячменя и немного ржи, смолотых, по обычаю, на скверных домашних жерновах, вместе с шелухой и соломой. Такая пища недаром развила в народе худосочие, выражающееся характерным видом болезни волос, так называемым колтуном (plica polonica), развивающимся только в этой болотистой стране. В какой степени Белорус не развит в росте и строении груди, очень характерно объясняет таблица, вычисленная по племенному составу новобранцев Северо-западного края в 1875 году. Годные к военной службе, по процентному отношению, расположились в следующем порядке:
| Племя | Годные к военной службе, % |
|---|---|
| Литовцы | 75,52 |
| Поляки | 71,85 |
| Жмудины | 67,61 |
| Русские | 66,23 |
| Белорусы | 65,35 |
| Евреи | 32,57 |
Замечательно при этом то, что, лишь только кончаются плодородные земли, сейчас же начинаются жилища Белорусов со всех сторон белого света, без исключения. Как только кончились эти уединенные, намеренно обегающие друг-друга жилища, чтобы не потеснить и не обидеть беднейшого соседа, начинаются деревни народа, хлопотливого в ремесле, находчивого на промыслы, у которого мыслительные способности дотого живы и изощрены, что устремляются и на духовные предметы, на вопросы веры. В самом деле, нельзя не заметить той особенности по границам Белорусского племени, что они неизбежно сопровождаются селениями старообрядцев различных толков и вновь измышленных сект. В старообрядцах и раскольниках пограничных происходили при этом, благодаря ослабленному надзору, самая энергическая борьба, сильное движение и волнения, вызывавшие экстренные правительственные меры и продолжительные преследования. Известны всем движения в стародубских слободах, организация в них особого сильного и самостоятельного толка «лужковского», история Ветки и закрытие многолюдных строптивых монастырей, богатых вкладами, древними иконами и старопечатными книгами, с огромными церквами, при высочайших колокольнях и т. д. В Орловской губ. (в Севске, Кромах и Болхове), в Калужской, в Опочковском уезде Псковской губернии появлялись скопцы, в смоленском городе Юхнове — хлысты, в Болховском—иконоборцы и «Спасово согласие». Эта собственно приволжская вера забралась сюда при помощи учителя из посадских черниговских слобод. Коренное и давнее старообрядство сидит по всем торговым городам, и с особенно-упорным характером в калужских Сухиничах, в псковских Сольцах, в смоленском Гжатске и т. д. В черниговском селении Крупцах проявлялись даже раскольничьи мощи, в слободе Клинцах основана была типография; в Себежском уезде Витебской губернии в деревне Обители собирался собор федосеевцев, постановивший 48 правил, касавшихся религиозной и общественной жизни. В деревне Носе, близ Чудского озера, когда построена была церковь, рассерженные раскольники с публичным пением и кадильницами, огромной толпой, похоронили православного по староверскому обычаю. Даже, не уходя столь далеко от смоленских Белорусов, припоминаем очень недавний случай такого рода. В 20 верстах от г. Сычовки, в самом центре раскольничьего населения, лежит село Бехтеево, в котором жило несколько староверских попов, устроены «молельни» и хранились «походные церкви». Около 20 лет назад здесь построена была православная церковь. Когда звонили на колокольне её, Бехтеевцы закладывали и завешивали окна и двери; всего лет десять назад в смоленском окружном суде разбиралось дело, где в качестве обвиняемых фигурировало до десятка баб, устроивших в том же селе смехотворное подобие крестного хода на Святой неделе по обычаю православных. Когда однажды загорелись дома церковников и отворена была церковь для выноса церковных вещей, в нее ворвалась толпа раскольников под предводительством своего попа Иуды. Толпа разрушила и разбила все, попадавшееся под руку: иконы, колонки; добралась до алтаря, разломала царские двери и самый престол с криками: «раззоряй, раззоряй вражье гнездо!»
Словом — в то время, когда повсюду кругом происходили разные энергические движения, доходившие до крайностей фанатизма, — Белорусы оставались всегда и неизменно совершенно безразличными и равнодушными. Еще до сих пор никто не мог указать, чтобы какой-нибудь уголок этой неподвижной страны увлекся учением соседей и пленился их старой верой и учением. А между тем—как известно—раскольники из пограничных мест, и уже очень давно, врезались в самую глубь страны и поселились не только в городах слободками, но и целыми деревнями. Беспоповцы преобладают в северной части Северо-западного края, поповщина сильнее и виднее на юге его. Селились те и другие на свободных помещичьих и церковных землях, и предпочитали лесистые места, самые уединенные пущи. Первоначальная аренда ограничивалась орехами, ягодами, грибами и медом. Когда пришельцы обстроились и возделали дикие земли, цена за землю возвысилась, появились контракты, и помещики начали забирать вольных и беспаспортных людей в свои руки, записывали их даже в крепостные. В одной Витебской губернии насчитывают старообрядцев более 50 тысяч, и из них филипонов или филиповцев и федосеевцев до 40 тысяч. Живя здесь, прежде всего они остаются верными языку, бороде, длинным кафтанам и высоким сапогам, а потом и тому духу изворотливости, изобретательности и предприимчивости, которые столь знаменательны в промышленном Великорусском народе. От Белорусов староверы отличаются трезвостью, чистоплотностью и достатком. Они горды и недоверчивы, но честное слово в торговых сделках идет за вексель. Мы видели их скупщиками меду и воску, белых грибов, полотен и ниток, основателями кафельных и кирпичных заводов; знаем лесопромышленниками, подрядчиками, торговцами скотом и лошадьми, арендаторами садов, а в городах и местечках — огородниками. Этими Великоруссами исключительно продовольствуется там другой класс Великорусского народа — служилое сословие. Вероятно, по той причине, что большинство старообрядцев — горожане, а коренные Белорусы исключительно сельские жители, великорусское влияние не привилось, и уже не первое столетие бьет мимо и работает только про себя. К соседям Белорусы совершенно равнодушны и с ними незнакомы. Мы тщательно искали у них отзыва о соседях в присловьях и пословицах и нашли только два.
По второму эпиграфу, выбранному нами для III главы настоящей статьи, видно, какое понятие составил себе Белорус о Великоруссах. Про запас он держит еще другое:
«Тату, тату, лезе чорце у хату! — Дарма! абы не маскаль».
Но и обе эти поговорки не своего изобретения, а взяты на прокат у Малороссов.
Под наибольшим влиянием Великороссии оказывается лишь город Смоленску некогда
прозванный «ожерельем Москвы и России».
V. ОЖЕРЕЛЬЕ РОССИИ
Азов славен, Смоленск грозен, а Вильна дивна.
русское присловье.
За мязгой в город ездил, в красные ряды ходил.
Хоть бейся об малаховския ворота (такая нужда и бедность в городе).
МЕСТНЫЕ ПОГОВОРКИ.
Смоленск известен еще с тех пор, когда Белорусы назывались Кривичами. В летописных сказаниях он одновременно упоминается с Киевом, Псковом и Новгородом, вместе с которыми исторические судьбы судили ему впоследствии стать оплотом возраставшого на востоке государства против притязаний сильных соседей, каковы Литва, Польша, Швеция и Тевтонские рыцари. И если по количеству нападений и их сил, вывавших на долю всех этих четырех окрайных пунктов, станем судить о степени услуг Великорусскому племени каждого из них, то, во всяком случае, первое место принадлежит двум пограничным с Белоруссиею— Пскову и Смоленску, и последнему из них наиболее видное и важное.
В те времена, когда Смоленск был вечевым или народным городом, и когда он стал потом стольным или княжеским, и наконец подвластным Литве и Москве, ему многое благоприятствовало. Счастливое географическое положение выразилось его удачным положением на такой реке, как Днепр, который берет начало там, где плоский характер водораздельных высот, как-бы спускающихся уступами, послужил причиною скопления всяких вод (озер, рек, речек, болот) на значительных пространствах. От этого водного обилия и Днепр, как все другие большие реки, имеющие здесь свои истоки (Двина, Волга, Мста), стал судоходным не в далеком расстоянии от истока. Это обстоятельство усилилось еще тем, что в близком расстоянии от города получили начало другие две реки (Сож и Десна), как единственные и притом облегченные пути для торговых сношений и колонизационного движения. Здесь же и тот волок, на восточном склоне которого начинаются притоки главных рек Московского княжества. С незапамятных времен шел тут летописный «путь из Варяг в Греки» и, при помощи Каспли, устроилось место для сношений с Ганзою, Ливонскими рыцарями и Балтийским морем. У смоленских князей таким образом был в руках ключ к областям Двинским, Волжским и Днепровским. Кто владел Смоленском, тот требовал Киева, а в силу этих важных обстоятельств явились последствием те бесконечные войны, которые часто велись государствами Московским и Литовским. Смоленск стоял между двух огней и служил постоянным яблоком раздоров. Когда Татары овладели Русью, он подпал под власть Литвы. В 1239 году город опять имел своих князей русского имени и племени, на которых через сто лет (в 1340 г.) объявила притязания возраставшая Москва: московские Войска, вместе с татарскими, ходили опустошать смоленские волости. В 1351 году Ольгерд защищал Смоленск от Москвы, а вскоре сам ходил на него войною, опустошал смоленские пригороды, взял Мстиславль. Его примеру следовал и Витовт, занявший Смоленск в 1395 году и владевший им пять лет, и затем во второй раз взявший его под свою власть, после чего вся Смоленская область потеряла самостоятельность до 1514 года. Тогда князь Василий Василье
Рисунок на отдельном листе: Смоленск. Собор, гимназия и Дмитровские ворота.
вич присоединил город с пригородами к Москве, которая впоследствии (в 1599—1604) постаралась защитить его такою же твердынею, какая была во Пскове, и которая сохранилась до наших дней. Новая стена однако не удержала 12-ти тысяч всадников польского короля Сигизмунда IV (в 1609 г.). По Деулинскому миру (в 1613) Смоленск отдан был Литве, а по Андрусовскому (1654) возвращен и навсегда присоединен к Московскому государству.
В 1812 году на смоленские стены навалились новые полчища негаданных завоевателей,— Французов, шедших здесь на Москву. Только после этого умилостивилась судьба, действовавшая до тех пор как-бы по заказу, но самый город был ослаблен вконец и уже не имел сил подняться и поправиться.
Тревожная жизнь, неизбежно сопровождавшаяся крайними жестокостями и самыми крупными разрушениями, со времен которой деревянный город превращался в пепел, а в каменных сооружениях не оставлялось камня на камне, такая тревожная жизнь оставила яркие следы свои до наших дней. Если в течение семи столетий, при спокойном движении городской жизни, земная толща успевает обогатиться новыми пластами, то нет ничего удивительного, когда нынешний Смоленск с его строениями, не переменяя места на новое и оставаясь все на том же старом, стоит не на первоначально избранной почве. Под ним лежат груды прежних развалин на толстом земном пласте, прикрывающем в свою очередь наиболее древние остатки первобытных жильев и первобытных укреплений. Из древнейших городов земли Русской едва ли найдется другой, где-бы так мало сравнительно сохранилось надземных остатков старины, но где бы в то же время было такое их множество, скрытых под толстыми пластами наносной земли. Развалины всякого рода во множестве окружают и наполняют город: часть их отрыта, открыта и объяснена; другая еще ждет раскопок и земляных работ.
До начала второй половины настоящого столетия найдены остатки четырех каменных сооружений; в текущей половине самым случайным образом нашли еще три. При речке Смядынке, давно пересохшей, оказались следы развалин Борисоглебского мужского монастыря, построенного (между 1126—1160 гг.) смоленским князем Ростиславом Мстиславовичем на том месте, где убит был муромский князь Глеб (1015 г.). На Покровской горе, близ нынешней кладбищенской церкви, по правую сторону Днепра, найдены развалины другого монастыря — Крестовоздвиженского, неизвестного по времени основания, но памятного тем, что в нем, в начале XII века, жил преподобный Авраамий, перешедший сюда из Успенского монастыря, в 6-ти верстах от города, где теперь Селище или село Богородицкое (но Рославской дороге). По правую сторону Днепра, на запад, близ деревни Чернушки, отрыты развалины мужского монастыря Спасского, год основания и время упразднения которого неизвестны; уцелел только колокол, сохраняющийся на соборной колокольне, с польскою надписью. При небольшой речке, между предместьем Рачевкою и деревнею Шеиновою открыты следы фундамента Святодухова монастыря, существовавшого еще в XVI веке, потому что на виленском соборе 1509 года находился игумен этого монастыря Аоанасий. На наших глазах, при посещении Смоленска в 1868 году, когда строилась железная дорога, для надобностей её понравился строителям каменный курган в 2 в. от города и в 1 версте от деревни Шейной, на том месте, которое называется Крупцом (за то, что тут действительно течет «крупец», т. е. небольшая речка, вышедшая из горы, короткая, в роде ручья, со всегдашней светлой, чистой и холодной родниковой водой). Когда сняли верхние пласты земли и начали выламывать камень, ломы рабочих арестантов стали попадать в пустоты. Затем на выломанных одна за другой плитах оказались рисунки, в которых ясно обозначались настенные живописные изображения святых. Когда работы стали производиться тщательнее и правильнее, обнаружилась подземная церковь, отрыты были черепа. Подобные же развалины попались и на самом полотне дороги, и такие же развалины древнего строения, также погребенного под землею, подозреваются смоленскими археологами в том месте, где одна из загородных дорог перекидывается через приметное возвышение, в виде бугра.
Внутри города находится древнейший из монастырей, основанный в начале XII столетия, при сыне Мономаха Мстиславе, преп. Авраамием Смоленским. Во время гостьбы в городе короля Сигизмунда, он был взорван, а царем Алексеем восстановлен уже на новом месте. Мощи смоленских угодников св. Авраамия и Меркурия исчезли в то же время. Тогда же погребена под развалинами и виденная нами церковь на Крупце во имя великомученицы Екатерины, бывшая некогда великокняжескою и построенная в первые времена смоленского христианства. Виденные нами стенные иконы (Богоматери, архангелов Гавриила и Михаила) самого первобытного грубого письма; на стенах сохранились еще апокалипсические эмблемы и между прочими ромб и в нем круг, — известная эмблема вечности. Церковь очень большая; кирпичи тонкие и широкие, похожие на те, из которых складена и лучшая в городе церковь, более других характерная, Петропавловская в Заднепровье (близ нового вокзала железной дороги). У этой последней четыре яруса окон. В нее ведут две каменные крытые лестницы, похожие на таковые же у московского Василия Блаженного. С площадки лестниц открывается прелестный вид на город, лежащий по ту сторону Днепра и соединенный с пригородом деревянным мостом на плашкоутах. Так как весь город разбросан на отлогой и длинной горе, изрытой оврагами и ручьями, то и все церкви его и все достопамятности выдаются рельефно с господствующим надо всем величественным Успенским собором, принадлежащим к числу самых грандиозных сооружений в России и уступающим в красоте очень немногим соборам. Не даром пощадил его и Наполеон.
Вид на Смоленск из-за Днепра особенно тем поразителен, что весь город тонет в зелени садов и, развернутый на широком пространстве, весь окружен каменною стеною, одною из величайших в России, имеющей в окружности около семи верст, 36 готического стиля башен, зубцы в два ряда. Толщина стены везде имеет три сажени. Это — та скрижаль, уже с истлевающими письменами, к сожалению небрежно содержимая и разрушающаяся, на которой кровавыми красками написана последующая история города и самые тяжелые эпизоды жизни всей Русской земли и её народа, в 1612 и 1812 годах. На смоленских стенах, читая историю города, читаем и самые яркие и знаменательные страницы отечественной истории.
Городская стена начата постройкою в 1599 году, при царе Федоре Ивановиче, и производилась под наблюдением царского шурина и ближнего боярина Бориса Годунова. При царе Федоре она не могла быть достроена и окончена уже тогда, когда сам Борис сделался царем и на излюбленное им дело мог прислать значительную, по тому времени, сумму денег. При таких условиях стена могла быть окончена в три года, не смотря на то, что белый камень привозился из-за 200 и более верст. Таковы исторические свидетельства. Однако мы слышали в городе Смоленске о постройке стены следующее характеристическое предание:
«Годунов, окончив стену, явился к царю Федору и стал похваляться:
«— Построил я такую красоту неизглаголанную, что подобной ей уже нет во всей поднебесной. Однех башен на стене 36 и по верху её свободно поезжай на тройке. Как на сытой и толстой боярыне красовито лежит аксамитное многоценное ожерелье, прибавляя ей красоты и горделивости, так и смоленская стена стала теперь ожерельем всей Руси православной, драгоценностью своей на зависть врагов и на гордость Московского государства.
«Царь Федор словам Бориса не совсем поверил. Он послал в Смоленск скорого гонца узнать у тамошнего воеводы Трубецкого:—правду-ли говорит Борис и но заслугам-лн похваляется?
«Принес гонец такой ответ воеводы:
«— Правду говорит Годунов: и на ожерелье боярыни смоленская стена похожа, и башен счетом тридцать шесть, и зубцы в два ряда по стене, без сметы числом, и каждый зубец крепко выкрыт листовым железом. Да боится смоленский воевода, чтобы промеж красивыми башнями и тмочисленными крепкими зубцами не завелись вши и гниды.»
«Вскоре страх воеводы, как сон в руку, оправдался: пришли Поляки, и круль Сигизмунд кантовал тут не один год.»
Вот и следы этого тяжелого для города события: подле Малаховских ворот «Шеинов пролом» и на месте круглой башни, разбитой боярином М. Б. Шеиным во время приступа к Смоленску в 1632 году, земляной бастион (см. рисунок). Воевода Шеин на этот раз отбивал у Поляков тот самый город, который 12 лет тому назад защищал от них же столь храбро. По истечении 20 месяцев, вторая неудача стоила ему жизни: его казнили в Москве, как изменника. Другой круглой башни, где этот храбрый воевода скрывался от Поляков, уже овладевших городом в 1612 году, также не существует. Сохраняются однако остатки земляного укрепления, названного Королевским Проломом и насыпанная на том месте, где стояла круглая Годуновская башня, разбитая Поляками в 1612 году. Вот и Иверская башня четырехугольная, взорванная в 1812 году Французами, но теперь возобновленная,— место Никулинской башни, также взорванной по повелению Наполеона при выходе французских войск из города 4 ноября; место Богословской, бывшей четырехугольной, также и в то же время взорванной на воздух вместе с четвертой четырехугольной Безъименной, пятой 4-хугольной Голышевской и шестой Лазаревской. Большая башня, стоявшая подле Малаховских ворот, снабженных проезжими воротами и земляным равелином для прикрытия, также взорвана в том же 1812 году. Три башни изгрызло время, и они были разобраны, но четвертая— Черепаховая или Костыревская — уничтоженная таким же способом, возобновлена иждивением императора Николая I. От Сигизмундовых времен осталось еще: 1) Королевская крепость с проломом, через который Поляки вошли в город, и где произошла страшная сеча (улица, идущая здесь, до сих пор носит название «Резницкой»), и 2) Сигизмундов шанец на юге от города, вырытый польскими войсками. На правой стороне Днепра, в версте от Московской заставы, на «Девичьей горе», находятся остатки земляных укреплений и место лагеря царя Алексея Михайловича, лично управлявшого осадою Смоленска в 1655 году, отданного царю на капитуляцию польским комендантом Обуховичем. В 1706, по повелению Петра I, устроена была, для прикрытия днепровского моста, новая земляная крепость, но она во многих местах теперь срыта. Лучше сохраняется Французский редут прямо против Королевской крепости, где Коновницын, Дохтуров и Паскевич выдержали неоднократные жестокие натиски французских отрядов. Вправо от Малаховских ворот, за озером, в одном из остатков рвов, окружавших некогда всю крепостную стену, в большом небрежении, видим мы и памятник Павлу Ивановичу Энгельгардту, расстрелянному здесь по приказанию Наполеона за то, что он, вместе с коллеж. ассесором Шубиным, показал особую ревность при истреблении Французов.
Пролом стены у Малаховских ворот и памятник полковнику Энгельгардту.
Отечественные услуги самого города Смоленска почтены особым памятником 1812 года, воздвигнутым в 1841 году на площади, против Королевского бастиона, бывшого главным пунктом сражения 5 августа. Памятник вылит из чугуна, в византийско-готическом стиле. Видим мы за рвом и остатки древнего земляного вала, некогда окружавшого всю крепость, а теперь раскапываемого для глины, но в других местах отлично сохранившагося. Некоторый ревнитель старины из смоленских губернаторов, видя, что по готовым колеям, вырытым для глины, вода творит свое разрушительное нападение и стене грозит опасность, обложил скаты гор камнем, но в наши дни и он продан на выломку для полотна железной дороги. Ни водостоков, ни контрафорсов у стены нет. Стена мало-по-малу рассыпается, так что большой пролом зияет громадной пустотой, которую мы могли различать даже в 14 верстах от города по дороге в Витебск, откуда в особенности красив и рельефен Смоленск, укрепившийся на высокой горе. Отсюда можно было разобрать и четырехугольные большие въезжие в крепость ворота с башней, называемой Днепровской, где некогда висел набатный колокол, а под шатром, покровительница города — икона Смоленской Божией Матери Одигитрии.
Во время нашествия Наполеона Смоленская икона, при вступлении наших войск в Смоленск, была перенесена в армию на Покровскую гору, к кладбищенской Георгиевской церкви. Здесь всю ночь на 6 августа, отправлялось пред нею молебствие. В день Преображения она препоручена была 1-й роте 3 артиллерийской бригады, при которой и была возима, поставленная на ходу взорванного зарядного ящика, обшитая холстом. По изгнании неприятеля, эта святыня, столь тесно связанная с воспоминаниями об отечественной войне, возвращена из-под города Красного в Смоленск. Сначала она была поставлена в Успенском соборе, но потом (в 1813 году) перенесена в надворотную Спасскую церковь по освящении её. Здесь она находится и поныне. В Успенском соборе показывают железный шишак и железные башмаки с кривыми носками оригинальной формы, в которых — по преданию— преп. Меркурий бился с богатырем Батыевых полчищ, когда приведены они были под Смоленск московским князем в наказание за непокорность Татарам всей Смоленской области.
Внутри города, подле женского Вознесенского монастыря, на горке, жил Петр Великий — по выслушанному нами преданию — с большою осторожностию: одна только мать-игуменья имела к нему свободный доступ. Только те кушанья ел царь, которые приготовляла эта старица, сама приносила и прежде пробовала. А приносила игуменья только три блюда: щи, похлебку и кашу. Впоследствии этой старице удалось услужить стрельцам, жившим в башнях на стене, а жены их населяли слободку по другую сторону оврага на горе, теперь скудно заселенную и до сих пор носящую название «бабьей». Стрельцы приговорены были к смерти и для того поставлены рядами подле монастыря, на площадке. Игуменья бросилась к ногам Петра: и смиловался царь,— отменил казнь.
В особенности много воспоминаний в Смоленске о Наполеоне. Указывают между прочим каменный дом над оврагом, близ Авраамиева монастыря, где первоначально жил император Французов. Боясь подкопа со стороны оврага, он перебрался в город, в Солдатскую слободку, где, при нашем посещении, еще цел был деревянный домик, совсем заветшавший и вросший в землю. Помнят Наполеона сидевшим верхом на складном стуле, в особенности же помнят, сколько зла нанес своими выстрелами городу Понятовский, стоявший на Бабьей горе. Одно ядро, пущенное им, до сих пор сохраняется в стене, примыкающей к Авраамиеву монастырю.
До сих пор открывают в земле каменные ядра времен царей Михаила и Алексея, зарытые после отступления наших войск. У одного любителя древности (П. А. Васильева) мы видели французские карты России, которыми руководились Наполеоновы войска и которые приобретены у крестьянина, явившагося с ними на рынок. Видели палаш Петра I, сделанный в Голландии и там подаренный царю, о чем свидетельствует надпись. Старинные монеты польской и русской чеканки сплошь и рядом выкапываются крестьянами на полях и даже в самом городе. При прорытии полотна чугунки тоже высыпались деньги, непременно в горшках, неизменно-залитых воском, завязанных и опутанных веревками.
Одними преданиями о славной старине приходится довольствоваться и жить этому древнейшему из городов русских, вслед за другими лесными и северными городами пришедшему в совершенный упадок. Настоящее его бедно—и неинтересно с тех пор, как изменились пути и обошли Смоленск далекой стороной: на востоке через Гжатск, на западе через Поречье. Упадок виден и в том, что теперь весь город исключительно замкнут в пределах своей каменной стены, а 5 — 6 слободок вне её слишком малы, чтобы увеличивать объем города. Он остался на горе и в стороне, когда по Задненровью прошла московско-смоленская железная дорога и вокзал её потребовал с своей стороны большого шумного рынка с бойкою базарною торговлею, и застроился тут новый Смоленск. В старом, крепостном Смоленске, резко бросаются в глаза множество незастроенных пустырей и та запущенность и распущенность, какие неизменно являются везде там, где бессилие опустило руки и выродилась полная апатия. Скаты оврагов размыла вода; деревянная лестница в одном из них, ведущая на дно, где сочится какой-то ручеек, грозит опасностию и пригодна только привычным ходокам, и способна соблазнить лишь самых смелых. От нищих нет проходу, в особенности у Пречистой в воротах и около Спасской церкви, где они неотвязчивы до дерзости, очевидно живут плотными артелями, и нищенствуют на обе руки: по бедности и лености, как тот же «клепенский мужик» (из села Клепени, Сычовского уезда), который вошел даже в пословицу. Видимое падение города обозначилось такими явлениями и признаками запустения, с которыми не могут сладить никакие власти, в отчаянии махнувшие на город рукой. Набережной, например, здесь — по обычаю всех Белорусских городов — нет вовсе: берега предоставлены всевозможным громадным складам камня, бревен, дров и т. под. Сейчас же за городом днепровские берега обросли тальником и ивняком. Река пробила себе глубокое русло, очевидно доказывающее, что она была несравненно глубже нынешней, извивающейся дробными коленами. Смоленский Днепр, особенно в летнее время, река незавидная, мало внушающая уважения.
Торговля в городе до очевидности слаба, хотя в частности, судя по некоторым сортам товаров, видна здесь встреча Москвы с Ригой, как в населении смесь — Польши с Россией. Самобытного мы долго искали и ничего не нашли; даже столь всем известная смоленская крупа — не городского дела. В городе с некоторого времени прославилось кондитерское дело в приготовлении, на манер киевских, сухих конфект из фруктов, ягод и плодовых листьев. Этому способствует обилие садов, как в самом городе, так и в губернии, в захудалых помещичьих имениях. Смоленские конфекты впрочем перещеголяли киевское варенье и в особенности замечательны изящною укладкою в деревянных ящиках.
Смоленские рынки с базарами для нас занимательны тем, что здесь можно наблюдать интересные встречи. Белая без околыша магерка, обыкновенно старая, поношенная и рваная, стало быть, настоящая белорусская, здесь мешается с такой,—которая либо вся коричневая, либо белая с коричневыми, также подогнутыми кверху, краями. Это из-под Смоленска. Тот же валеный колпак, наподобие опрокинутого горшка, в котором здесь держат молоко, явившийся из-под города Белого, встречается с магеркой, имеющей сходство с железным ведром, из которого поят своих лошадей извощики. Эту последнюю принесли сюда из-под Вязьмы и показывают рядом с настоящей шляпой, на манер петербургских детских. Эта — из-за Вязьмы. Свиты сзади по талии и по краям карманов укоренных Смоляков обшиты черным или синим шнурком. Замечено также, что ямщики за Вязьмой просят у проезжих «на чай», под Смоленском, по дорогам к Красному и Поречью — «на водку», близ Могилевской и Витебской границы — на «кавалок хлеба».
VI. СМОЛЕНСКИЕ ПРИГОРОДЫ
Глупая Вязьма, бестолковый Дорогобуж.
Вязьма в пряниках увязла.
Мстиславцы — недосеки.
Мсцислав не одного сциснув (т. е. в нем не проживешь).
Торопчане — фараонитяне, чортовы паставные головы.
Рославцы — дегтяри; торопчапе — кожевенники.
НАРОДНЫЕ ПРОЗВИЩА И ПРИСЛОВЬЯ.
Как исторически-верно то, что на чем решал главный вечевой город, на том стояли и пригороды, так точно, когда неприятель хотел объявить войну области, он занимал и опустошал какой-нибудь из его пригородов, и народная рать или княжеское войско обязательно шло на выручку или, в свою очередь, разоряло ближайший пригород вражеской области. Ольгерд, желавший завладеть Смоленском, занял его пригород — Мстиславль и посадил в нем своего наместника, а сын его занял Ржев, в то время бывший также смоленским пригородом. Святослав Смоленский, заступившись за свою вотчину, был убит под Мстиславлем. Царь Алексей Михайлович, решившийся отнять Смоленск у Литвы и овладевший им после осады, немедленно послал Трубецкого на Мстиславль. Жестокий Трубецкой действовал с такою энергиею, что всех до единого из жителей города истребил, оставив до настоящого времени память в народе об этой людской бойне, под именем «Трубецкой сечи». Нынешние жители обзываются в насмешку «недосеками», т. е. как-бы потомками остальцев, ускользнувших от истребления в 1654 году. В городском кармелитском костеле, подле хор, направо, сохранилась фреска, изображающая это кровавое событие: одни воины в шлемах убивают ксендзов, другие заходят; часть лезет на гору, на которой белеется несуществующая уже православная церковь; виден и самый костел.
Итак — прежде всего о Мстиславле — древнейшем из смоленских пригородов, не смотря на то, что современная политическая граница, по обыкновению, мало обращавшая внимания на племенное сходство и народные связи и симпатии, отделила этот город от Смоленской земли и присоединила его к Могилевской губернии. Искусственный прием сделал однако кое-что свое: мстиславский Белорус называет своего ближнего соседа из Красненского уезда «полячком с русского боку» (бок — сторона), точно также как красненский называет Мстиславца «полячком с польского боку». На этом собственно и оканчивается все различие: оба соседа с ног до головы похожи друг на друга, потому что оба — родные братья, сыновья одной матери.
Мстиславль.
Самое основание Мстиславля принадлежит смоленскому князю Роману Ростиславичу, назвавшему это новое укрепление, ближайшее к Киеву, именем сына, которому вся ближняя волость в 1180 г. и отдана была в удел. Но самостоятельным княжеством эта местность оставалась недолго: до 1359 года город пребывал под властию Смоленска. Когда в этом году взял его Ольгерд, смоленский князь опять пытался отнять свой пригород, хотя — как известно — и неудачно. Оставаясь под властью Литвы, а потом Польши, Мстиславль малопо-малу утрачивал свою самобытность и то сходство, которое он имел с древним Смоленском. Осталось лишь разительное подобие в местоположении. Город стоит на такой же крутой горе, над узкою долиною, прорезанною такою же извилистою рекою, Вёхрою. Одна из высот (повидимому, искусственная) в этой долине у самой городской горы носить также смоленское имя «Девичьей», хотя с ней и соединено предание такого рода, что будтобы натаскана сюда земля в фартуках девицами-богатырями на могилу любимого ими доброго молодца. Также, как и в Смоленске, здесь не досчитываются пяти церквей, упоминаемых в актах, и между прочим самых древнейших из них, Троицкой и Ильинской, но на этот раз с тем различием, что не дорылись и до фундаментов их. При Троицкой церкви с 1537 года существовал даже монастырь, называвшийся «нагорным» и выстроенный вдовою мстиславского князя Михаила Ивановича. Жители и сами князья были православного исповедания, а потому, когда политический интерес католической Литвы требовал наибольшого закрепления этой местности, здесь явились в 1616 году иезуиты, основавшие коллегиум и костел св. Николая (обращенный теперь в православный монастырь). За иезуитами прибыли кармелиты, построившие величественный костел, сохранившийся до настоящого времени. За кармелитами прибыли доминикане и наконец бернардины: все со своими церквами. В противодействие им, православные основали в версте от города деревянный монастырь Туничевский (одновременно с Кутеинским в городе Орше) в 1641 г., с назначением быть преимущественно миссионерским. Но политическое значение всего этого места настолько было важно в глазах Польши, что в 5 верстах от города устроен был монастырь «Пустынский» базилианами, а в 16 верстах униатский монастырь с архиепископскою кафедрою в селении Онуфриеве. В тех же видах, с давних времен поселена была в этих местах околицами и застенками шляхта, до сих пор сохраняющая племенные черты народного характера.
Шляхтич бреет бороду, отпускает усы. Вместо свиты, надевает камзол, род однобортного длинного сюртука при широких шароварах и картузе с козырьком. Все соседи согласны в том, что обыкновенно шляхтич разгулен, беззаботен, немного сварлив, но откровенен, словоохотлив, приветлив. Он большой хлебосол и, при грязной избе, в которой у него также живут свиньи и птица, старается пристроить горенку. Он задорен и хвастлив: громко говорит, не прочь и подраться, а в корчме—в этом клубе для отдыха, в этом зале для совещаний, брани, плясок и драки, и в то же время, торговой бирже и денежном банке,— в корчме или шинке шляхтич требует почета. Не получая такового, всегда готов он навострить кулаки, перед которыми Белорус отступает; но старовер спорит, берется зуб-за-зуб. В корчму, играющую громадную роль в белорусском быту, тамошний крестьянин ходит посидеть и «погомонить» (потолковать), послушать новостей и свидеться с нужным человеком. Этот кафэ — к нашему общему удивлению — играет даже роль столичных кухмистерских: в них справляются свадьбы, сопровождаемые столь обильным количеством обрядов, что все торжество кажется цельным языческим священнодействием, в православную старину носившим имя требища. Вообще здешний крестьянин всегда найдет предлог зайти в насиженное им и милое сердцу заведение, которое и строится очень просторным, даже почти всегда на две половины. Шляхтич однако не брезгает заходить похвастаться и в черную половину.
Шляхтич перед высшими почтителен, льстив, предупредителен и угодлив. В домашнем хозяйстве живет спустя-рукава. Окна украшает бальзаминами, гортензией, геранью; дочерям и жене покупает перчатки; шляхтянки одеваются в белые, как снег, юпки, в белые кофточки или рукава и в праздничное время распускают зонтики; но на дворе грязь не чистят, в избе полов не настилают, ходят по земляному, битому. Околицы раскидывают самым беспутным образом: все как-то наляпано, напутано. Тут началась повидимому широкая улица и вдруг свернула она в узкий переулок, притупилась закоулком: стоит дом, но за забором. Забор рассыпался, ворота покривились. А то вдруг выступят плетни и потянутся без конца и без толку и, очевидно, в ненужном избытке, даже до роскоши. Но зато видишь веселенький садик, всегда пасеку, огородец. Скот у шляхтича не так изнурен, как у крестьян, хотя такой же хохлатый и малорослый. Вообще шляхтич зажиточнее, меньше пьет, опрятнее, чище и рослее. А круглолицые, румяные, веселые девушки-шляхтянки на сумрачном фоне белорусских картин выделяются яркими, привлекательными пятнышками. Они оттого шаловливы и веселы, что сыты и течет в их жилах горячая кровь. Нам попались, по выезде из Мстиславля в Кричев, целые группы шляхтянок, и мы залюбовались их открытыми лицами, грациозной легкой походкой, кокетливостью с легким задором и насмешкой, в контраст нашему молодому парню — ямщику Белорусу. Этот сидит на козлах кулем, подняв плечи, не взглянет на них, не присвиснет и не приударит кнутом лошадей, словно он сам застыдился. Идут шляхтянки молиться Богу и чудотворной Пустынской иконе Богоматери в Пустынском монастыре, где тогда был праздник (между Мстиславской шляхтой много православных). Эта шляхта охотливо учится грамоте, охотно идет на службу. Из неё вышли все местные чиновники уездные и губернские и образовалось почти все тамошнее православное и католическое духовенство. Такова и смоленская шляхта, в среде которой также иные успевали богатеть и делались панами, исключая Рославского уезда, преимущественно перед другими населенного этими дворянами без крестьян и нигде не служившими. Эти остатки древних польских и литовских фамилий, переселившихся сюда во времена Сигизмундов в количестве до 21 тыс. душ, живут отдельными селами. «Они, но словам писателя — губернатора Хмельницкого,—как деревья приросли к своему грунту и сделались неподвижными». Правительство предоставило этим бедным дворянам право на переселение в Самарскую и Тобольскую губернии, где даже приготовлены были участки земли по 60 десятин на душу в вечное владение. Однако немногие из них воспользовались этим правом.
Мы поспешили оставить Мстиславль за тем, что и в нем взять нечего: город бедный и не торговый. Обезсилили его Хославичи — местечко, некогда замечательное своими ярмарками, шумными и буйными, а обездолило вконец то, что через город идет только одна дорога, да и то почтовая. Некоторая часть мещан принуждена выработать особенный промысел, не совсем чистый и честный, известный под именем «кубрачества», т. е. хождения по России с книжками для сбора подаяний на церкви. Церквам впрочем «кубраки» нисколько не помогли; из старинных деревянных не выстроили ни одной каменной, но, по правилу, «грош в ящик, пятак за сапог», успели вырядить жен в телогрейки из парчи, жертвованной в Москве на ризы, и сами оделись в картузы и сибирки на манер настоящих великорусских мещан.
Прямая дорога из Мстиславля проведет нас в другой старинный смоленский пригород, Красный (на этот раз уже в пределах Смоленской губернии); но этот город ничем не замечателен, как совершенно забытый и заброшенный и выделившийся из числа прочих только по сражению в 1812 году. О третьем смоленском пригороде, более других выдающемся по древности и историческим воспоминаниям и по некоторому экономическому значению — о Торбице, мы уже имели случай говорить в своем месте (см. нашу статью «Города озерной области»), потому что и он отчислен к другой губернии (Псковской). Четвертый смоленский пригород — Велиж, также выделен из Смоленской области и состоит теперь за Витебском, вместе с ближним соседом своим, городом Себежем, который однако в старые времена (напр. в 1414 г.) считался уже пригородом Пскова на равных правах с Опочкой и Великими-Луками.
Стоит город Велиж на Двине. Берега реки обрывисты и круты. Строят барки, лайбы;
делают посуду, сани, обшевни и колеса; торгуют с Ригой и поживляются кое-чем от проходящих судов. Ничего замечательного не имеется. Мы старательно искали, на чем-бы остановиться — и ничего не нашли. И здесь вся жизнь в прошлом, и все прошлое в развалинах, либо под новыми наносными пластами земли. Убереглись еще, как древнее достояние православного смоленского пригорода, 10 церквей. О многом приходится говорить гадательно и — наверное — ошибаться. Вот для примера еще смоленский город, но опять-таки бывший пригородом не нынешнего губернского города, а уже Чернигова — Рославль.
Рославль, говорят, построен Владимиром Святым и назвался так потому, что отдан им был в удел сыну Ярославу (?). А в подкрепление этого гадательного предположения приводят торговое село Рогнедино, названное в свою очередь этим именем будто-бы потому, что здесь нашла убежище несчастная полоцкая княжна Рогнеда, бывшая супруга св. князя. Кстати имеется местечко Заславль или Сеславль, напоминающее имя её сына от Владимира — Изяслава, и еще вдобавок Княгинино, где для пущей натяжки — допущена первоначальная остановка Рогнеды (кстати эта деревня находится от Рогнедина всего в 2 верстах, от Рославля в 57). Но, к сожалению, имеется другой претендент на историческую славу, другой Заслав — местечко Минской губ. в 20 верстах от губернского города, около ландварово-роменской железной дороги: местечко маленькое (1500 душ жителей), но с курганом, в котором будто-бы и покоится прах Рогнеды. Есть еще и третий Заслав — уездный город Волынской губернии, а курганов по всему Белорусскому краю так много, что они попадаются не только вблизи селений, но и в непроходимых лесах, посреди обширных и топких болот.
По берегу Днепра, от самой Орши до Киева, курганы тянутся сплошным, почти непрерывным рядом, в десятках разнообразных направлений и положений. Это может указывать лишь на то, что в белорусских краях нынешнее племя живет на старых пепелищах другой отжившей жизни, погребенной в неизвестности и оставившей лишь темные следы в могильных насыпях и в каких-то укреплениях, кого-то и от чего-то оборонявших.
Рельеф страны изменялся в известные периоды лет. Истощенная почва обростала негодным кочкарником и сгоняла народ прочь. Равновесие сил природы и её экономии постоянно и безразсчетно нарушалось: ослабела деятельность лесов, и болота поспешили на свою сокрушительную работу. Кое-как налаженная жизнь вымерла; курганы стали признаками этой прекратившейся жизни, последние следы которой затягиваются мхом и заростают лесными пущами несомненно уже не в первом (и не в последнем) поколении пород растительного царства. Некоторые курганы прямо указывают на то, что они были некогда людскими жилищами (кроме гнилушек ничего не откапывается), а группа их в одном месте—на тот порядок домов, в каком они были расположены в селении. Другие действительно обнажают человеческие кости с серебряными и медными остатками языческих времен. Иные курганы стоят на тех местах, где происходили битвы и стычки, ни одним историком не упомянутые, но столь многочисленные и почти непрерывные во всей этой стране, бывшей театром всевозможных кровавых разсчетов между единоплеменными и разноплеменными соседями. Другой подобной страны в этом значении уже нет на всем пространстве громадной России. В разных местах Белоруссии можно указать много таких мест, про которые сам народ говорит, как об урочищах, сменивших не только селения, но и города. Одни на верхушках гор провалились сквозь землю и в нижних пустотах возвышенностей предлагают умелым и смелым целые кладовые с золотом и серебром. Другие города затонули в светлых озерах, и во многих из них до сих пор, ежедневно на восходе и закате солнца, можно слышать колокольный звон. Собственно исторических преданий Белоруссии осталось поразительно мало: народ все простил и забыл, а на вопросы о видимых остатках отдаленной и близкой старины дает один ответ: «была какая-то руина»; «насыпано во времена этой самой руины»... А сама «руина» — в этом случае самое тусклое отвлеченное понятие, с мистическим оттенком — ничего ясного и образного собою не представляющим. Для археологов в Белой Руси — еще далеко непочатое поле. Для нас, по принятой последовательности рассказа, ясно только то, что историческая жизнь напр. Рославля начинается с самого начала XV века, а прежнее экономическое процветание города давно уже кончилось.
В 1494 году Рославль отошел от Литвы к Москве, а потом по нескольку раз переходил из рук в руки, пока Алексею Михайловичу не удалось, по андрусовскому договору, окончательно закрепить его за Москвою, но не слить с нею. И здесь поселенная шляхта, вызванная из Польши, упорно удерживала свои особенности и влияние. Цари московские принуждены были принимать против этого свои меры. Также известно, что Рославль был живым торговым пунктом и в особенности значительную торговлю производил воском и медом. Эти продукты домашнего хозяйства закупали Немцы и отправляли за границу. Уменьшение лесов, а с тем вместе упадок пчеловодства, исторические события ХVИИИ века, прекращение подвоза товаров из Риги и Киева, основание Петербурга и завоевание Риги с балтийскими городами вычеркнуло Рославль из списка торговых городов. Теперь эта местность только деготь гонит, а мещане скупают мелкими партиями пеньку, которая идет через Поречье в Ригу. Стечение рабочих для трепания пеньки водворило в городе особый род торговли солониной и горшками, с которыми ездят по деревням и обменивают на зерновой хлеб. При дегте торгуют еще лыками. Впрочем из с. Кошелева вывозят в год до 120 тыс. штук мочальных цыновок.
В своей губернии Рославль уступил торговое первенство городу, лежащему в восточной половине губернии на р. Гжати, соединяющейся с Вазузою и впадающей при г. Зубцове в Волгу. На Гжатскую пристань стекается уже обилие всяких товаров для дальнейшого сплава, в следующем порядке, по количеству их и степени значения: пенька и пеньковые изделия, разного рода хлеб в зерне, мука, льняное и конопляное семя, железо, чугун и железные вещи, сало, солод, стекла и т. д. Петр Великий подспорил здесь торговое движение искусственным образом через поселение здесь переведенцев — знатнейших купцов из городов: Калуги, Можайска, Боровска, Вереи и других соседних. Образовалась сначала слобода, которая до 1775 г. называлась «Пристанью», а с этого года стала зваться городом Гжатском, который к тому же, для большого процветания, очутился на шоссейной дороге из Смоленска и Вязьмы в Москву. Город выстроил 6 каменных церквей, завел фабрики и заводы, и, по требованию хлебной торговли, настроил по берегам реки множество дворов, амбаров и сараев. Вообще, но мере удаления от Смоленска, тускнеют черты Белорусского края, а великорусские выступают в крупных и ярких красках: вместо маленьких деревушек тянутся селения большие и длинные, как города, и тем многолюднее и скученнее, чем ближе они к племенным границам. Таким образом здесь замечается то же явление, как и в Псковской губернии, в пограничных уездах. По поводу границы и соседства Белоруссии, провожающий нас ямщик, между Новоржевым и Великими-Луками, после того как мы перед огромным селом Ашевой, переехали по мосту через довольно узкую и текущую в песчаных берегах р. Алту, на берегах которой убит был Борис,— ямщик толковал:
— Здесь вот мы чай любим и пьем его в трактирах. Заведений этих у нас много даже и по селам. А там у них в «Польще» (т. е. под Велижем) чаю не знают: все водка, и корчмы для того у них не только в деревнях, но и по дорогам.
Толкует ямщик просто и границу объясняет типично и справедливо.
В великорусских городах и селах каменные церкви вместо тех деревянных, которые среди сосновых рощ можно распознать только по железному кресту, поднимающемуся над верхушками деревьев. При церквах настоящие отдельные колокольни, а не те два сосновых столба, на перекладине которых висят 2 —3 колокола. По деревням жизнь и движение и в каждом окне избы любознательные лица, а не мертвая тишина полного безлюдья. Ситцевые платья ярких цветов и такие же сарафаны сменили однообразные паневы; молодежь завязывает хороводы и распевает свои песни, а старики на завалинках обсуждают мирские дела. Темные боры, подобно облакам висевшие на горизонте, исчезли: пошли все поля; начались места густо-населенные, стали попадаться люди, наладившиеся на сухую прозаическую жизнь, далекую от первобытной природы, хотя-бы и такой дикой, как в покинутой нами Белоруссии. Перестали бить в глаза и те группы крестов на дорогах и в стороне, которые как-бы намеренно делают целую страну похожею на кладбище.
При одинаковых условиях со Гжатском, Вязьма, ко времени возрастания этого близкого своего соседа, имела уже 24 церкви и 2 монастыря и около ста заводов и фабрик. Благодаря примеси чернозема к основным почвам, уезд Вяземский сделался плодороднейшим в губернии и завел торговлю хлебом и мукою по близости и соседству со Гжатском. Скопление в городе и около него этих продуктов дало возможность развиться самостоятельному промыслу печения пряников или коврижек со вкусной начинкой и безграмотным надписанием. Кто печет пряники, тот и продает их. В работе труд разделен: мужчины мнут пряничное тесто, женщины пекут. Ремесло не хитрое, но таково, что одно не кормит, а требует подспорья другим промышленным занятием и притом капризное: один печет лучше, другой хуже. Теперь, при возрастании цен на хлеб и муку, стало печение пряников невыгодным. Мещане гжатские, воспользовавшись теми же удобствами, поступили практичнее, выпекая для проходящих судовых рабочих булки и баранки. Да и эти стали жаловаться, что много товару остается на руках непроданным: хоть сам ешь. Около вяземских пряников приладились столяры со своим досужеством,—делают ящики под сладкий хлебный товар заветного желтого цвета, но весьма непрочных креп. Но теперь и столяры также стали жалобиться. Эта великорусская половина губернии останавливает нас еще на одном явлении, которого нельзя пройти молчанием.
В какой мере, здесь, на этой окраине, отразилось влияние московского элемента и русского духа, могут служить те патриотические подвиги, которые с такою энергиею выказались в отечественную войну. Одновременно с расстрелянным, по приказанию Наполеона, П. И. Энгельгардтом, действовали известный в свое время патриот и автор «Писем Русского офицера» Сергей Николаевич Глинка и Григорий Антонович Глинка (уроженцы Духовщинского уезда): последний также, как автор и воспитатель Императора Николая Павловича. Сергей Николаевич издавал журнал «Русский Вестник» и не прекращал его даже в то время, когда поступил в московское ополчение первым ратником и первым же принес денежное пожертвование на военные надобности. В литературе за ним осталось имя «писателя-патриота». Автор опер «Жизнь за царя», «Руслан и Людмила», «Камаринская» и проч., Михаил Иванович Глинка,— гениальный народный композитор и творец русской музыки,— также родился в Смоленской губернии и принадлежит к одному дворянскому роду с предъидущими.
Город Юхнов — тоже молодой, как и Гжатск, но уже решительно ничем не замечателен, а приписанный к нему уезд совершенно бесплодный. Духовщина—точно такой же новый и такой же бедный и ничем незамечательный город, а Дорогобуж имеет перед ним лишь то преимущество, что существует давно и, как старинный город, при малолюдьи и бессилии, обилует каменными церквами. Дорогобуж — предмет постоянных споров между Русью и Литвою (в его окрестностях дана известная Ведрошская битва) — главною частию лежит на крутизне левого берега Днепра. Он, как и Смоленск, раскидан по обоим берегам, также имеет очень красивый вид и также сохраняет остаток старины, в виде земляной крепости, в которой имеется и вал, и ров. Больше город ничем не замечателен. Ельня, по крайней мере, хотя тем прославилась, что в 7 верстах от неё вытекает из болота Десна и наполняется столь быстро, что в городе на ней стоит уже большая о двух поставах мельница. В 1522 году в договоре о перемирии между Русью и Литвой здесь намечен «еленский рубеж», и город оставлен был за Москвой.
Для нас это обстоятельство важно тем, что мы вернулись обратно туда, откуда вышли, а потому и рассказ свой можем на этом кончить.
С. В. Максимов.