Ч. II, очерк IX. Белорусская Смоленщина с соседями, с. 429-442: современная орфография
Ч. II, очерк IX. Белорусская Смоленщина с соседями. С. В. Максимов. С. 429-442. Текст в современной орфографии.
Очерк IX. Белорусская Смоленщина с соседями
С. В. Максимов. С. 429-442, начало на с. 429.
Полехи и Полешки. — Бабьи рабочие артели. — Рядчики. — Орловские соседи. — Степь и леса. — Три полесья. — Десна и Брянск. — Лесные промыслы Калужского полесья. — Свиные шляхи. — Рогоженики. — Промыслы Орловского и Черниговского полесья. — Пеньковое производство. — Полевики. — Три соседа. — Племенная смесь. — Туковщина и Погуковщина. — Марковцы. — Водораздел Полесья и его характер. — Естественные племенные границы.— Значение волоков. — Пункты встреч. — Две несходные половины Смоленщины. — Восточная и северная граница её. — Смоленская Сибирь. — Мхи и болота. — Их характер и разновидности. — Молодой Туд. — Поволжские Белорусы. — Осташи. — Страна великих водоразделов. — Географические пределы всей Белоруссии. — Панцырные бояре. — Подлясье. — Степняки и белорусские помещики. — Типичезкия черты характера. — Пинчуки. — Белорусские деревни. — Хаты и их постройка. — Лошади и упряжь. — Внутренность жилищ. — Кубел. — Отсутствие стариков. — Мужской и женский наряд. — Старшая сноха. — Праздничная и ежедневная страва. — Пушной хлеб. — Земледельцы. — Их общие черты. — Субор. — Насмешки и призловья. — Удачное местожительвтво. — Старообрядцы и их характерные особенности. — Смоленск. — Его история. — Следы страданий и упадка города. — Ожерелье России. — Смоленская городская стена. — Предание о ней. — Проломы. — Окрестные развалины. — Святыня. — Исторические предания. — Любопытный рынок. — Смоленские пригороды. — Город Мстиславль. — Смоленская шляхта. — Её быт и черты племенного характера. — Корчма. — Города: Рославль, Вязьма, Гжатск и друг. — Курганы и их значение. — Картина контрастов на границах родственных племен. — Патриоты. — Известные уроженцы Смоленской губернии.
I. ПОЛЕХИ
Полеха, полеха! Га, баде паняй! — Заворотень!
С таким приветствием обратился подгулявший орловский дворовый человек к одному из случайных посетителей «Притынного» кабачка, столь известного всей читающей русской публике из рассказа знаменитого нашего охотника, И. С. Тургенева, также зашедшого сюда послушать состязание «певцов». Среди других лиц резко выделялась фигура мужичка в узкой, изношенной свите, с огромной дырой на плече. Выделялся он до такой степени, что по нескольким словам разговора признан был в нем человек особой породы.
„Полехами (объясняет наш автор) называются обитатели Южного полесья — длинной лесной полосы, начинающейся на границах Болховского и Жиздринского уездов. Они отличаются многими особенностями в образе жизни, нравах и языке; «заворотнями» же их зовут за подозрительный и тугой нрав. Они прибавляют почти к каждому слову восклицание «га!» и «баде», а «паняй» говорят, вместо погоняй.
«Кому случалось (пишет И. С. Тургенев в другой повести о «Хоре и Калиныче») из Болховского уезда перебираться в Жиздринский, того, вероятно, поражала резкая разница между породой людей в Орловской губернии и калужской породой.
«Орловский мужик невелик ростом, сутуловат, угрюм, глядит исподлобья, живет в дрянных осиновых избенках, ходит на барщину, торговлей не занимается, ест плохо, носит лапти.
«Калужский мужик обитает в просторных сосновых избах, высок ростом, глядит смело и весело; лицом чист и бел; торгует маслом и дегтем и на праздниках ходит в сапогах.
«Орловская деревня (мы говорим о восточной части Орловской губернии) обыкновенно расположена среди распаханных полей, близ оврага, кое-как превращенного в грязный пруд. Кроме немногих ракит, всегда готовых к услугам, да двух-трех тощих берез, деревца на версту кругом не увидишь; изба лепится к избе, крыши закиданы гнилой соломой... Калужская деревня, напротив, большею частию окружена лесом; избы стоят вольней и прямей крыты тесом; ворота плотно запираются, плетень на задворке не разметан и не вывалился наружу, не зовет в гости всякую проходящую свинью... И для охотника в Калужской губернии лучше. В Орловской губернии последние леса и площади (большие сплошные массы кустов) исчезнут лет через пять, а болот и в помине нет. В Калужской, напротив, засеки тянутся на сотни верст, и не перевелась еще благородная птица — тетерев, водится добродушный дупель, и хлопотунья куропатка, своим порывистым взлетом, веселит и пугает стрелка и собаку.»
Предсказание сбылось. Навестив Орловскую губернию, именно восточную её часть (уезды Мценский и Малоархангельский) в 1878 году, ровно через 20 лет после первого его посещения, я не нашел на заведомых местах не только каких-либо лесов, но даже и признаков перелесков. Знаменитый Рогозинский (Корсунский) лес представлял из себя изнывающую лесосеку, в которой торопливо и настойчиво подрубался с корня даже последний дровяник. Медведевского леса мы совсем почти не нашли, а в прежнее время припугивали нас даже тем, что надо ехать с оглядкой, ибо-де «пошаливают». Признаки лесной растительности, как степные оазисы, проявлялись лишь в ракитовых алеях, обозначавших въезды в помещичьи усадьбы, да в группах фруктовых садов, в которых грушевые и яблочные деревья почти все превратились в дичку, и яблони, вместо 30—35 сортов, стали давать 5 или 10. Некоторые сады совсем вырублены, а оставшихся ожидает та же участь по тому прямому разсчету, что и садовая земля представляет собою ту же толщу чернозема на два и на три аршина в глубину, как и та, которая залегла по неоглядным полям всего Малоархангельского уезда и поднимает роскошную, тяжелую зерном, рожь, а в уездах Ливенском и Елецком даже и пшеницу. Избаловавшийся в крайность земледелец напрягает все внимание на то, чтобы оторвать еще клочек земли под пашню не только из-под сада, но и из-под усадьбы, из-под первого попавшагося под руки заветшавшого или показавшагося лишним строения. Купец, съемщик или дворянский кредитор распахал под рожь даже усадебные огороды. На руслах речушек очутились сухие балки; старые овраги затянуло свежим наплывным черноземом и сравняло в ту обширную площадь, которая кажет на десятках верст ровную степь, где неоглядные, почти сплошные ржаные поля утомляют путника до тоски.
В начале июня, когда на этих роскошных полях отцветшая рожь начнет наливаться и спеть, на усадебных дворах появляются новые лица. Приезжают они на прочно-сколоченных телегах, непременно с бочками дегтя, с долблеными колодами для коновязей и с кое-каким иным мелким лесным товаром. Это — опять-таки те же Полехи из Калужской губернии. Приехали они однако не исключительно для торговли: захватили с
Рисунок на отдельном листе: «В поле». Пахари в Смоленской губернии.
собой лесные изделия лишь про всякий случай на охотника; приехали собственно не торговцы, а рядчики, за тем, чтобы приторговаться у больших хозяйств, где засеяно рожью по 100 и 200 десятин чернозема. Рядчики вступают в договоры на жнитво не за деньги, а за известное количество мер зерна с десятины. Являются они сюда уже не первый десяток лет. Жать будут серпами и, стало быть, бережнее вязать и полнее сдавать сноп, меньше терять зерна (орловские крестьяне рожь косят). Жать придут, впрочем, не мужики, а бабы, и рядчики при бабьей артели (обыкновенно два) поочередно вступают в отправление бабьей должности: в качестве стряпух, будут заботливо искать и усердно подбирать по задворьям всякую щепку и хворостинку, разводить в оврагах огонь и в котелках варить кашу, щи и кашицу. Они же принимают хозяйский хлеб и сало, бегают за солью к торговцам, моют и убирают посуду. На этих бородатых стряпух ворчат и с них строго взыскивают бабы, которые, кроме полевых работ, ничего больше знать не хотят во все это страдное время. Хорошо помним мы этих здоровых, неутомимых в труде и веселых баб «Полешек». Пришло их 30: — две телеги привезли их посильный скарб, а за телегами прибыли пешком сами работницы, сделав эти 150 — 200 верст в каких-нибудь пять — шесть дней и приняв эту путину за прогулку. Явились они недели три спустя после рядчиков, в начале июля, когда орловская рожь совершенно вызревает. Как пришли они к месту, так сейчас и вырядились во все чистое и праздничное. Как принарядились, так и запели веселые песни и пели до тех пор, пока не подошел срок ложиться на ночлег, тут же в чистом поле, притулившись к заплоту или к стене риги, амбара и т. под. С первым утренним светом, бабы были уже в поле, на работе. Не разгибая спины, жали они полосы до сумерек, в промежутках раза три в день ели рядчикову кашу и пили промышленное им молоко. Вернувшись с работы, бабы опять пели. песни, а некоторые и поплясали. В первое воскресенье песни эти пели бабы, не закрывая рта целый день, а вечером ходили медведем: одна в вывороченном на изнанку полушубке, другая — в рядчиковой шапке и армяке. Откуда взялось лукошко, козий наряд, медвежья цепь, гармоника! Откуда взялась сила петь целый день и возиться в комедии и пляске, так же неустанно и невоздержно, как и на полевой работе! И после бесконечных песен и глупых плясок долго не могли угомониться эти шаловливые, бедовые бабы, представляющие поразительный контраст с орловскими бабами.
Эти последние приходили к группе «Полешек» как на представление, искренно давались диву и, увлекаясь их веселостью, запевали свои песни, нередко те же самые, но так, да не так. Орловские певицы стараются сдерживать мотивы песни на низких тонах, силятся петь басом или, как говорят они сами, «толстым» голосом. Пение выходит грубое, крикливое, с петушьими манерами. У Полешек все голоса работают на чистоту, и звонкие контральто определительно выделяются от светлых дискантов; мотивы нежнее, пение мелодичнее, такт идет ускореннее, и песня «играется» гораздо приятнее, не вдаваясь ни в похоронный, ни в церковный тон.
Мы пробовали продолжать сравнение и без особых усилий пришли к прямому выводу, что эти ломовые работницы из-под Жиздры и в деле изящного вкуса перещеголяли этих пахотниц из-под Дроскова. Онучки на ногах жиздринских баб словно сейчас вымыты и новенькие оборы лаптей обхлестали ногу во всей её природной простоте; рубахи—как белый снег; на плечах и но подолу — занавески (фартуки), замысловато-вышитые нитками разных цветов и узоров своего рукоделья и досужества. Орловские паневы прямой выкройки в три полотнища; полеховския кокетливо собраны у пояса в роде туники затем, чтобы видны были из-под них рубашки, также вышитые но подолу. Лапти аккуратно сплетены, очень небольшие, очень плотно и не без претензии на щегольство и кокетство обхватывают ступню. У орловских баб ноги как бревна, для чего они под чулки нарочно набивают всяких тряпок, и на замечание о безобразии такого приема, — отвечают: «у нас уже так всегда водится», «нельзя отставать от других». Украшения на занавески эти женщины покупают на сельских торжках готовыми, машинного дела: сами к рукоделью не особенно охотливы и привычны; рубахи забывают лишний раз помыть, и паневы носят мрачных, темных цветов. Костюм Полешки виднее, лицом они пригляднее: правильно налаженный труд развил мускульную систему, и взгляд стал осмысленнее, смелее и веселее. Они большие хохотуньи и ни одна не прячется у другой за плечом. Главная из них, уставщица и всякому делу и веселью заторщица — бой-баба на все руки в полном значении слова, с открытым, всегда веселым и улыбающимся лицом. Молодые девушки все в ярких цветах и умеют прицепить кокетливые ленточки, заменить лапти кожаными башмаками. От орловских держатся они особняком, но зато эти к ним пристают и приходят слушать песни и смотреть пляски, т. е. любоваться на эту согласную и красивую смесь дела с бездельем.
От привычных рук, при дружном и неустанном усилии, оголяются полосы густо-заросших ржаных полей под сернами Полешек. На сжатых полосах стройными рядами встают снопы; снопы складываются в крестцы, в здешних хлебородных местах по 13 снопов на крестец. А когда хлеб в снопах прочахнет, появляются и самые копны по 52 снопа или по четыре крестца на копну. Работа Полешек этим оканчивается. Они однако не задумываются перед новой задачей владельцев полей и принимаются за новый труд молотьбы сжатого ими хлеба. В тех же белых рубахах, плотно застегнутых у подбородка, и в простеньких рабочих паневах, они собственно не бегут ни от какого дела и идут на новую работу с нового подряда. На молотьбу хлеба идут поденно. У орловских баб другой обычай: выходя на те полевые работы, которые предоставляются им, они, гребут ли сено, выдирают-ли замашки, стараются вырядиться понаряднее.
Тем же пешим способом, обходя обе железные дороги, ведущие на город Орел, эти рабочие земледельческие женские артели тянутся обратно около телег рядчиков через город Болхов на родную сторону, в свое Полесье. Отсюда, когда будет обмолочен, провеян и усчитан весь хлеб, уже зимним путем, по первому снегу, в черноземных местах появляются снова те же калужские рядчики за условленною платою натурой, т. е. зерновым хлебом. Этим хлебом они будут пропитываться всю зиму. Без этого старинного отхожого промысла в Полесье плохо живется: земля там неблагодарная, неплодородная. Леса все еще не поддаются воле и силе человека. Они растут либо борами по обширным песчаным пространствам, либо чернолесьем по низменным покатостям водораздела двух больших рек: Десны и Оки, и по зыбучим болотам этого Полесья, особенности которого поразили нашего поэта и художника - охотника. Леса действительно все еще тянутся длинною полосою, но не в таких малых размерах, какие указаны И. С. Тургеневым. Орловская лесная полоса Полесья начинается гораздо южнее Трубчевска, из-за Новгорода-Северского и от Севска, придержавшись левого берега Десны, между Брянском и Карачевым, она дальше дробится на две отдельные гривы, из которых наименьшая направляется на северо-восток, т. е. на Болхов, Жиздру и Козельск до Сухинич. Это именно то самое Полесье, с представителями которого мы старались сейчас ознакомиться. Другая — наибольшая лесная грива Полесья, огибая город Жиздру с западной стороны, уходит из Калужской губернии в Смоленскую и тянется вплоть до гор. Ельны. Таким образом в Калужской губ. Полесье не составляет одного Жиздринского уезда, но захватывает в себя части уездов: Масальского, Козельского и Лихвинского, а южнее Болхова уезды: Карачевский, Брянский, Трубчевский, Новгород-Северский и другие северные уезды Черниговской губернии. Перед Смоленском оказывается лесной перерыв и последний конец того Полесья, на котором остановили наше
внимание знакомые нам Полехи.
II. ПОЛЕСЬЕ
Ах, вы, лесы, лесы темные!
Подходили лесы к городу Смоленскому;
Горы - те высокие Сорочинские;
Чисты поля подходили ко городу ко Опскову;
Мхи да болота ко Белу - Озеру;
Реки — озера ко Синю - морю.
ИЗ СТАРИНЫ «СОЛОВЕЙ БУДИМИРОВИЧ».
Нам еще под Карачевым бросаются в глаза леса, совершенно видоизменяющие ландшафт; они обещают совсем иные впечатления в этой западной половине Орловской губернии, не те, которыми дарит восточная черноземная и хлебородная часть. Группы деревьев не накрапаны темными пятнами на желтом фоне неоглядных полей, а идут серьезными сплошными насаждениями, останавливая взор и не давая ему большого простора.
Леса однако все еще лиственные, преимущественно березовые; есть даже селение и станция под названием «Девять дубов». Земля стала приметно хуже. С приближением к Брянску чувствуется, что и самая температура заметно понизилась: ощущалась сырость; в городе Брянске нас встретили дожди, так что ежедневно мешали осмотру города; между тем в покинутой нами Малоархангельской стороне в то же время пекло солнце и шла спешная уборка озимой ржи. Там отошла земляника,— здесь еще только начинают ее продавать; сливы недавно лишь стали поспевать, и если много вишни, то зато яблоки немногих сортов —стало быть, здесь и садоводство гораздо плоше. За две станции до Брянска выступил на встречу настоящий густой лес, в котором резко выделялась сосна, хотя и смешанная с другими видами лесных дерев. Послышалось название селения и монастыря «Белые берега» и, в подкрепление слова, в Брянских борах стали обнаруживаться песчаные холмы «белого» песку. Этот песок сделался далее по пути на столько же господствующим, как там, за Орлом к Ельцу и Ливнам, чернозем. Попадающияся реки кажутся многоводнее, и не роются, медленно двигаясь, в рыхлых низеньких берегах, но как Десна с присущим всем большим рекам обычаем, силятся делать высокие берега на правой стороне своего течения. Когда Брянский бор отступил назад и дорога вышла на открытое место, проявилось с одной стороны обширное болото — эта редкость восточной полосы губернии — и потянулся сплошной хребет гор с такими видами и подробностями, которые лесного уроженца прямо и непосредственно переносят на его родину. На одной половине этого горного хребта выяснилась та приятная для глаз и знакомая с детства густая синева лесов; на другой — увлекательная картина жилого места в виде большого города, притянувшого к себе и удержавшого около себя массу сел и деревень. Деревни около города тянутся по горе на четырех, пяти верстах без всякого перерыва, и одна из них длиною на две версты. В подтверждение древнего обычая, вынуждавшого для взаимной защиты селиться кучей, здесь сельское население жмется с одной стороны к воинствовавшему некогда укреплению города, с другой — к крепости Свенского монастыря, до сих пор сохраняющого четыре крепкие башни. Город Брянск, раскинутый по покатостям хребта и по подолу реки Десны, со множеством церквей, представляет де йствительно такую картину, которою можно залюбоваться. Она привлекательна начиная с того места, где выступает из горного узла первая гора с Петровским женским монастырем, и оканчивая той горой, которая выше и круче других, находится уже в трех верстах от города и увенчана одним из древнейших русских монастырей — Свенским. Под горами вьется извилинами довольно широкая, оживленная судами и криками сплавщиков, Десна. За ней расстилается великолепная огромная равнина с роскошными поемными лугами. За лугами тянутся иные леса, в которых нельзя не заметить видимой силы растительности, как в дубках, липах и ракитах, так и в соседях их—соснах и елях. За Окой, в черноземной полосе, всю землю стараются вспахать и под луга оставляют только самую худую и то в таком малом количестве, что от отсутствия веселых зеленых лугов можно заскучать. На Десне земля под поля тяжела и требует удобрения, а потому та, которая отбилась от рук или которую не успели приготовить, пускают под луга. Дерева так много, что им совсем не дорожат: по улицам города Брянска валяются щепы и гниющие бревна без всякого внимания и призора. На городских мостах перила и накаты из толстых бревен, комнатные столы из толстых брусьев, тогда как по ту сторону Оки, в черноземной полосе, как говорят, «нечем в зубах поковырять». Резко бросается в глаза даже на брянских площадях обилие свиней — обитательниц города, окруженного дубовыми рощами. В продаже много дичи и между прочим вкуснейшая из них, лакомый кусочек — молодые тетерки, по 25 —35 коп. пара. Городские улицы вымощены камнем, и его вообще такое множество, что оно после черноземной степи резко бросается в глаза. Теперь и здесь мы не видим уже ничего похожого на черноземную, восточную полосу губернии, — не видим и не слышим, потому что изменилось все основное и существенное.
Уцелевшие боры, выросшие на песках, не в силах соблазнить самого терпеливого хлебопашца, а целые ряды песчаных холмов, набитых ветром там, где леса истреблены вовсе, довели земледельца до отчаяния. Леса сберегли обширные болота, и с ними утратилась последняя надежда на хлебопашество. В силу этих обстоятельств и племенного характера, во всем обширном Полесье (Орловском и Калужском) выродилось стремление к различным промыслам. Эти промыслы: или отхожие — в виде уже знакомой нам уборки хлебов, либо на сплавы судов из Десны в Днепр и обратно, на фабрики и заводы Брянского уезда и даже на нищенство около больших торговых пунктов и в таких богатых городах, как Москва, — или промыслы домашние, указанные непосредственно самою природою. Здесь первое место принадлежит лесным промыслам во всем их разнообразии, за исключением пчелиного или бортевого, который, с истреблением липовых лесов, совершенно упал. Некогда пчеловодство составляло богатство Брянского уезда; тамошний мед доставлялся к царскому столу, представляя собою оброчную статью. Лесные насаждения Полесья были так густы, что солнечный свет не проникал до почвы, а деревья были такой толщины, что только головы рабочих были видны из-за срубленного дерева. Остатки пней огромных дубов попадаются повсеместно в южных частях уездов Лихвинского, Козельского и Жиздринского.
Сохранившиеся, в некотором изобилии, в уездах Масальском и Жиздринском липовые леса, вызвали совершенно иной промысел с весьма давнего времени, именно: производство рогож, которым занимаются до ста селений, окружающих Спас-Деминский, Масальского уезда. Здесь в каждом доме по одному и по два рогожаных стана, на которых, при участии трех рабочих, выделываются: пудовка или кулевая рогожа, тридцатка или обшивная, полупудовка или покрышка. Эти же рогожники занимаются в Калуге и отхожим промыслом — нищенством. Впрочем и самый рогожаный промысел стал кочевать, так как он считается в числе тех неблагоприятных причин, которые способствуют значительному истреблению леса. Давно уже к Спасу-Деминскому возят мочало из-под смоленского городка Ельны, а теперь даже с нижегородской ярмарки. Давно уже рогожники стали большими партиями ходить в дальние лесные местности (между прочим в Корчевские и Брянские леса), где скупают участки и, за явку в лес, платят с каждого топора владельцам известную подать. В лесах дерут лыко; содранное сматывают в клубки и несут домой, чтобы там в досужее зимнее время рассортировать, обработать и продать в Карачеве или в каком-нибудь из степных городов. Ивовое и дубовое корье главным образом продается в гор. Болхове, в большом количестве, до миллиона пудов. В хлебных местах на вырученные деньги Полехи покупают хлеб. Но чем дороже становится лес и лыко, и удешевляется издельный труд, чем больше редеют и удаляются липовые леса, — тем подвижнее становится и промысел. Теперь он перешел в самые места оптовой закупки и отправки хлебных товаров (Гжатск, Зубцов, Белой), преимущественно же в самый губернский город Калугу. Сюда рогожники приходят целыми партиями, и ткут одновременно рогожи и кули, по найму и по заказам.
Полех ходит в свой лес между прочим и для нижеследующих целей: с осени он рубит осину для лопат и корыт, различного возраста дуб для обручей, санных вязьев и полозьев, для ободьев и клепок на бочки; рубит клен — для гребней и кулачьев (зубцов) на мельничные колеса. Сверх того Полех выбирает годные деревья — березу и клен на выделку клещей для хомутов, просушивает их летом на солнце, зимою в избах, распиливает на 2, 3 и 4 части, отделывает топором, снова просушивает, отделывает на-чисто и продает сотню по 6—7 рублей купцам из Калуги, Жиздры, Белева, Болхова. Чаще он отвозит товар свой в степь (Курск, Щигры, Ливны, Елец и Орел), где обменивает на рожь или продает за наличные деньги, но уже по 9 и 10 руб. за сотню; кроме того Полех гонит деготь, приготовляет золу и уголь, пилит дрова на тес и доски. Весною он входит в меженя, т. е. низменные места, проросшие осиновым кустарником, где дерет кору и лыко. Весной же он сгоняет плоты в Оку и Десну. Зимой громадным большинством Полехи отправляются в извоз или, но местному,— бандюжить.
Во всех этих случаях Полеху поблагоприятствовали счастливое географическое положение его страны или те мокрые и болотистые леса, которые дают исток и пищу многим рекам, текущим в двух противоположных направлениях и открывающим путь в различные стороны: в торговые и хлебородные места, т. е. безлесные и малолесные, на юг и на восток, по бассейнам Оки и Десны.
Полесье расположилось на водоразделе восточных и западных рек земли Русской. На обширном плато в западной части Масальского уезда, окаймленном с с.-в., ю. и ю.-з., цепью весьма низких холмов, находится легкий склон, состоящий из обширных торфяных болот. Здесь главный водораздел притоков Волжской и Днепровской систем, — здесь берет начало р. Болва — приток Десны и находятся верховья Угры — притока Оки, сначала едва заметные в болотистой почве, текущие неслышно и вяло большею частию в отлогих берегах. Все же Полесье представляет собою равнину, слегка возвышающуюся на западе до водораздельной черты, которую можно определить прямою линик истокам реки Жиздры и на гор. Карачев. Линия от гор. Юхнова к Гжатску служить западною окраиною Московской котловины. Лесной характер свой Полесье сохраняет на всем протяжении непрерывно и неизменно даже с тою особенностию, что и древнейшие города этой местности удержали за собою лесные имена, начиная с южного Бреста (или Берестья Литовского) и Брянска (древнего Дебрянска), Сосницы, Стародуба и оканчивая двумя северными, Смоленском и Ельною. Быт населения, характер жителей всего Полесья составляет переход от восточного Славянского племени к западному. Здесь Белорусы смоленская типа и Великоруссы — Полехи, с оттенками западных соседей, живут плечо-о-плечо, и так, что отделить белорусские деревни от великорусских почти невозможно. Водораздельные леса стали одинаково племенною границею здесь на востоке Белоруссии, как не перестают быть межею подобные же густые леса на юге, востоке севере обширная Белорусского края, с племенами: Малорусским, Литовским и Латышским и опять с Великорусским. Именно в этом обстоятельстве, в значении полесья, как границы обширной страны, нас занимающей и поставленной в заголовке настоящей статьи мы представляем оправдание этому предисловию. Им мы достигли той цели, что, характеризуя орловское и калужское полесье, описали восточную границу Белоруссии. Отметив её особенности, нам немного остается дополнить к характеристике западной границы или, что то же, Южного полесья.
Оно непосредственно примыкает к сплошной полосе лесов Орловского (т. е. Трубчевского и Брянского) полесья и тянется параллельно течению Десны от того места, где эта река начинает принимать югозападное направление; здесь с древнейших времен существует порубежная племенная защита в виде крепости Новгорода-Северского, умевшей, в особенности во время самозванцев, показать, в руках Басманова, в течение 2½ месяцев, всю свою силу и значение как укрепленного пограничного пункта придеснинского полесья. Это место, сверх того, замечательно еще тем, что некоторые селения в нем носят название «рубежа, рубежного», что уже указывает в данном вопросе на благонадежность признаков. Это также, на большую часть — чернолесье, выросшее на серой почве, т. е. на супеске и глине. Здесь, точно также как и везде на тех местах, где прежде были боры, теперь лежит настоящий песок, и точно также это Юяшое полесье явилось на смену и в решительный контраст местам, лежащим по ту сторону Десны. Там черноземная степь с богатыми урожаями ржи и овса и с плугами, в которые, для обработки полей, надо впрягать от двух до трех пар волов; трава слаще и сытнее; всякий скот крупнее и сильнее. Здесь в этом Южном или Черниговском Полесье, на худой земле, много чести и мало дела и для одноконной безколесной великорусской сохи. Травы здесь только выше ростом и гуще, но не питательны; местный скот мельче и слабее. Эта местность встарину называлась Севером, а теперь названа полесьем теми «Полевиками» или «Хохлами», которые сыто едят и богато живут по левую сторону Десны, в южной полосе Черниговской губернии. Точно такъже, как уже и под Карачевым и Брянском, стихают разговоры обо ржи и совсем не говорят о пшенице, и здесь — в Черниговском полесье — хорошо знают, что озимая пшеница возрастает там, где-то дальше, под Полтавой, что на большом пространстве здешней земли урожай не вознаграждает посева: земля уездов Мглинского и Сурожского такова, что давно уже жители почти ежегодно принуждены питаться круглый год хлебом с мякиною.
Вследствие того, во всей этой обширной лесной местности, начиная от Новгорода-Северского и восходя к северу вплоть до истоков Десны и крайнего пункта всего полесья, одна надежда и одни усиленные хлопоты о возделывании конопли и обработке пеньки, начиная с «конопляного праздника» (дня Св. Ферапонта, 27 мая) и оканчивая Покровом. Впрочем, так как конопля растение двудомное (мужские особи растения называются «замашкою», по-белорусски «посконью», а женские собственно коноплей) , то с первых чисел августа начинают брать первую, еще в цвету; она в это время дает самое белое и нежное волокно. После отцвета замашка скоро засыхает и желтеет; собранная в сентябре дает темное волокно с синеватым оттенком. Собранная конопля, не иначе как вымоченная, смятая на мяле и вытрепанная, или проще сказать — превращенная в пеньку, принимается купцами и покупается за деньги. В этих видах почти все удобрение обращается на конопляники, которые доведены до замечательного совершенства. Все же пеньковое производство дает столь значительное оживление полесью, что на окраинах его образовались бойкие торговые пункты, как места сбора пеньки: для Калужского полесья — Козельск и Сухиничи, для Орловского — Брянск и Рославль, для Черниговского или Южного — Новозыбков, Стародуб, Почеп и проч. Но главная биржа для торговли пенькою изо всех полесских местностей собирается около 1-го октября в 3 верстах от г. Брянска при Свенском монастыре, во время ярмарки, когда производятся самые значительные сделки по продаже и покупке. Состоявшияся здесь цены во весь год до следующого урожая руководят торговцами.
Кроме закупа самими торговцами в ближних местностях, пенька по зимам свозится на многочисленные еженедельные базары. В закупах принимают наибольшее участие городские торговцы и в особенности Евреи, покупая на пуды и перепродавая товар различным капиталистам на берковцы. Для трепанья пеньки стекается каждую зиму большое количество рабочих, среди которых видное место принадлежит все тем же калужским Полехам. Рассортированная и сложенная в бунты пенька отправляется, предназначенная в Ригу, через гор. Поречье, где вновь перебирается и грузится на суда, и где черниговская пенька встречается с орловскою и смоленскою. Рядом с пеньковым и в связи с ним вызваны к жизни производство конопляного масла и торговля им, и одновременно льняным и конопляным семенами. Этим делом озабочено все Полесье, и ему принадлежит здесь несомненно одно из первых мест, даже и в том отношении, что пеньковое дело служило объединяющим началом, обеспечивающим неизбежность сближения Белорусов с Великоруссами.
В силу указанных хозяйственных забот и многосложного промышленного движения, на характере жителей Южного или Черниговского полесья отразились резкие черты контраста, которые известны нам по первым встречам в этой полосе России. В то время, когда сочный и крепкий чернозем успел обленить «Полевиков» в степи, из Полешуков, не смотря на их вообще небольшой рост, при худом питании, живущих на неблагодарной почве, в самых дурных бытовых условиях, выродился народ трудолюбивый, проворный и решительный.
В особенности (и на этот раз) выделились те из них, которые, от частого сближения с соседями на торжках, базарах и ярмарках, не умели вполне сохранить все племенные особенности, а в быту, нравах и языке представляют некоторого рода помесь. Эта-то помесь и получила самостоятельные прозвания Полехов, Полешуков и Пинчуков (последними, как известно, называются жители громадная Пинская полесья в уездах Мозырском, Слуцком и Пинском). В первых из них еще нет подлинных Великоруссов, но осталось наибольшее количество черт и особенностей этого элемента. Во вторых мало осталось малороссийских черт, но в Полешуках черниговских еще не вполне сложился белорусский тип, а в Пиичуках минских еще сильно и упорно борются особенности южно-русских элементов в смеси с северо-западными или белорусскими. В жителях Черниговского полесья, называемых также совершенно неверно «Литвинами», — соседних с трудолюбивым и промышленным старообрядским населением тамошних городов, слобод и посадов, а также и в тех, которые живут около границ губерний Орловской и Смоленской, влияние Великорусского племени стало отчасти приметным и благотворным в отношении экономическом. Теперь в том и задача наша, чтоб указать последствия того
взаимодействия и отметить особенности характера Белорусского племени, населяющая Смоленскую украину, для которой Черниговское полесье составляет южную границу.
III. ТРИ СОСЕДА
Хиба лихо озме Литвина, щоб вин не дзекнув — говорят малороссы.
Кали Маскаль каже суха, то поднимайся до вуха: бо ён бреше.
Ад чорта адхрисьцисься, а ад Маскаля не адмалисься: ад Маскаля полы урежь, да уцекай — толкуют БЕЛОРУСЫ.
Литва — безпятая лапотница; мезговники, мякинники; белошапошники; магерки.
Волынка да гудок, собери наш домок; соха да борона разорила наши дома — ответно насмехаются великоруссы.
Уже в городе Брянске, на базаре, подле нижнего собора, преобладает белая магерка —классический белорусский колпак или низенькая шляпа без полей, и та коротенькая и узенькая свита, которая отличает Белоруса от Малоросса. Те же колпаки, и непременно белые, продаются и в лавках, и во всем этом Орловском полесье издавна—белая овечья шерсть в оптовой покупке всегда стоит дороже черной. Замечается впрочем здесь некоторое стремление приблизить форму головного убора к форме великорусской шляпы (тулья не так узка кверху, пониже и пошире, как и указано на нашем рисунке) и выделиться от коренных Белорусов черными и коричневыми (некрашеными) свитами, Впрочем, в последнем отношении большая смесь: либо при белом колпаке серая свита, либо тот и другая серые, как признак того, что брянский базар стоит на рубеже и тут еще не окончен спорь из-за наряда (в особенности головного), составляющого во всяком случае один из существенных этнографических признаков. Несомненно однако, что в 90 верстах от Брянска, на запад, но еще в уезде этого города, является на жителях (напр. Окулецкой волости) подлинный и беспримесный белорусский наряд у мужчин и женщин: там белый цвет исключителен; под Брянском белая магерка сдружилась с серой свитой, а под Карачевым они обе серые. Отсюда понятно прозвание орловских Полехов «белоголовыми», усвоенное им жителями западной половины губернии. Та же встреча объуженного кверху колпака с великорусской шляпой гречневиком и с торчащими, в защиту от солнца, полями происходит на всех базарах Калужского полесья и даже на ярмарке в Дорогобуже, как характерно выразил настоящий, снятый с натуры, рисунок. На еженедельных торжках в городе Смоленске, белые магерка и свита уже очень приметны. Точно также круглая шляпа с широкими полями или типический малороссийский «бриль» вступает в спор с узенькой магеркой по всему Черниговскому полесью, преобладая однако над последней под Новгородом-Северским, Севском и Трубчевском. Такое же различие замечается и в говоре, в произношении самых обыденных слов, напр. в полесье говорят: конь, вол, нож —по-белорусски; в Глухове и Нежине— кунь, вул, нуж, а за Лубнами — кинь, вил, ниж, уже по-украински. Сам Белорус, прозванный «Литвином», задисненских жителей начал звать «Хохликами», а на базарах носит общее бранное прозвище «хомут». Одним словом—на этих окраинах естественным образом облик Белорусского племени не мог окончательно и целиком выказаться, и соседи, так сказать, сами еще не разобрались между собою. Скажем больше: они еще и сами себя не спознали в смысле самостоятельной племенной группы. Эта путаница тонко выражена в присловье, обращаемом в насмешку именно этим «нито, ни сё»:
— Якой губернии? — Смоленьской.— Якого уезда? — Города Дорогобужска. — Якой волости? — Демьяновой посады. — Якого села? — С Ивановой усадьбы. — Якого боярина? — Про то не ведам.
Название «Белорус» — искусственное, книжное и официальное. Сами себя потомки Кривичей под этим именем не знают, хотя в сущности ни одного эпитета нельзя подобрать более типичного. Белорусы они настоящие: белый цвет преобладает; у коренных все белое: лицо, волоса, рубаха, колпак, панталоны, кожух и свита. На женщинах также белая наметка, белый фартук, и даже белевая обора идет крест-на-крест по белой онуче, прикрепляя на ноге лапти. Вопреки всему этому поличному, у Белорусов даже есть такая песня:
Прилецели гуси
Да с беленькой Руси,
Сели-пали на крыницы,
Стали они воду пици.
Вид Дорогобужа с ярмарки.
Значит, под именем Белой Руси разумеет тамошний народ Великороссию, а во времена недавнего национального возбуждения, явившагося последствием последнего польского восстания, местная интеллигенция начала считать название «Белорусом» даже обидным, признавая себя без ограничений чистыми «Русскими», более древнего и чистого происхождения. До этого же времени, простой народ считал и называл себя просто «хлопами». Только минский Полешук умел отвечать за себя на вопрос: что ты за человек? — я не человек, а «Пинчук» (т, е. уроженец пинских или мозырских болот). При вопросе: кто владеет полесьем и кому Пинчуки повинуются? — ссылались не так давно, и еще на нашей памяти, на «королеву Бону» (т. е. жену короля Сигизмунда, Бона Сфорца, отравленную своим доктором в 1557 году), полумифическое лицо, которому народная память приписывает постройку всех сохранившихся каменных замков, башен и т. п. в целом Белорусском крае.
Именно здесь, в Пинском полесье, там, где оно входит в Гродненскую губернию и составляет естественную и действительную границу двух племен, Малороссийского и Белорусского, в особенности характерно выразилось в народе разумение племенной разницы. Выразилось же оно не только в насмешливых присловьях, но и в цельных рассказах и анекдотах о простоте и наивности этих, «темных» людей. То же самое повторилось и на Днепре, где, южнее Гомеля, близ устья Припети, кончается север Украйны и начинается южная граница Белорусского племени. Народ здешний также нечто среднее, отставшее от одного и не приставшее к другому. В особенности зла насмешка и сильна сплетня на этой границе, где Белорусов одновременно спознали и старообрядцы Великороссы, и киевские Малороссы, с известной народной привычкой своей «пожартовать», посмеяться. Около слободы Добрянки, населенной раскольниками, лежит селение Марковичи — здешнее Пошехонье, соседнее также с «Хохлами задрипанцами». Эта Марковщина носит приватное прозвание «Туковщины», сочиненное по нижеследующему случаю:
Шли эти Марковцы с сенокоса,— видят, выстроена церковь: такого большого строения не видывали. Вошли внутрь, еще больше удивились. Всем захотелось крикнуть, попробовать, рассеется-ли голос. Стали приставать, — просить позволения.— Нельзя—говорят:— это дом Божий, свято место. Опять пристают: «позволь хоть раз тукнуть».— Если станете давать каждый год с каждой избы по полупуду меду, кричите. — Согласились. С той поры для духовенства установилась особая подать под именем «туковщины» и «погуковщины» (но под названием последней, в другом месте, хотя также в северной пограничной части киевской губернии, за посещение церкви — священнику).
В то же время про Марковцев рассказывают еще следующее. Они, чтобы не трудиться ежегодно ездить в Крым за солью, сыпали ее в колодцы в разсчете сделать воду навсегда соленой. Чтобы больше родилось волов, рубили на мелкие куски одного вола и сеяли куски по полю, и запахивали. Чтобы не трудиться толочь пшено, сеяли его толченым, ибо, по причине безлесья, ступ не из чего делать. Они же «съели сучку», а сталось это так: приготовляли Марковцы в лесу ладо под пашню, стали жечь срубленные деревья. В это время прибежала собака, бросилась в огонь и сгорела. Когда пришли Марковцы, огнище потухло. Видят жареного зверя: «мабуть заяц?» А зайца с роду не едали. С голоду стали сучку есть да похваливать. Пришел хозяин сучки — увидел дело, увидел хвост, узнал свою собаку и выговорил: «Зайка, зайка! хвостик як ногайка: ведь вы это мою сучку съели». С той поры при любом Марковце нельзя поманить собаки, не только напомнить им об этом прискорбном событии:— кольями изобьют. Другой раз Марковцы увидали, как полем прошел медведь и скрылся в лесу. Такого зверя еще не видывали; пошли спрашивать у попа, что за зверь такой: «походило-погуляло, в лес ушло». Пошел с ними поп в лес; увидели нору, стали совещаться, кому первому лезть. «Полезай, батько, ты поменьше ростом». Взяли его за ноги, сунули в яму головой: медведь оторвал голову. Когда вытащили попа, удивились: «кажись, была голова, а мабуть нет». Пошли спросить попадью: чи была у батьки голова, чи ни? — Утром была,— говорит:—я ему блины пекла, ел, помню— и бородою в то время трес! А там ужь не знаю: взял ли он ее с собой, или в церковь снес, а в хате поповой головы нет». И так далее.
Остановясь на встречных пунктах великорусских Полехов со смоленскими Белорусами уездов Рославского, Елышнского и Смоленского, мы очутились на той водораздельной возвышенности, где берут начало реки в одном только направлении в Днепр при посредстве Десны и Сожа. Около Смоленска мы вступаем в ту область, где находятся истоки обеих этих рек и самого Днепра — главнейшей артерии всего Белорусского края и третьей по величине реки во всей Европейской России. Эта возвышенность залегла между Сожом и Десною и замечательна тем, что, начавшись (под Трубчевском от поворота реки на юго-запад), лежит в области её течения с правой стороны, бедной притоками (слева 23 притока, справа только 9, и все почти вне пределов этого водораздела). Этим обстоятельством с древнейших времен практически воспользовалась торговля. Она проложила здесь три пути, известные под именем «свиных шляхов», т. е. тех дорог, по которым гоняли с юга животных, давших имя дороге и, как известно, неспособных к переправам вплавь, требующих сухопутья и мелких рек или таких, через которые класть можно легкие скороспелые мосты (некоторые не без основания производят от тех же причин и название Брянского монастыря, как сборного пункта и начального места шляхов, встарину действительно называвшагося Свинским). Собственно для нас этот водораздел именно тем и замечателен, что представляет точную границу между двумя встречными племенами. Здесь произошла встреча в давние, незапамятные времена расселения Славянских племен по обширным раснинам Русской Земли. Здесь совершилось то полюбовное размежевание и остановка поступательного движения одновременно с запада и востока или в то время, когда запоздалые надвинулись на места прибылых. Естественное право, выродившееся из взаимного уважения к тяжкому труду, понесенному обеими встречными сторонами по расчистке дремучих лесов, велело жить в соседстве и дружбе, и выговорило закон, облеченный в формулу: «владеть землею только по то место, куда топор и соха ходили». В сущности естественных преград, в смысле указания на прямые границы, тут не было: ни высоких гор, ни обширных болот и озер, ни тех непролазных лесов, которые владеют, между прочим, замечательным свойством делаться естественными племенными границами. Здесь возвышения уровня почвы столь незначительны, что, без инструментального измерения высот, они не могут быть отличены от равнин. Разделяющого простенка нет; горба мы обыкновенно вовсе не замечаем, а напротив, видим, что самая ничтожная возвышенность в состоянии разделить области таких больших рек, как Волга и Днепр, как Двина и Нева, как верховья Десны, Сожа и Днепра. Что же касается болот, то они в данном случае, как и во всех других, послужили движению и сближению племен тем, что дали пищу и возможность прорезаться естественным и легчайшим путям народных переселений, каковы во всех местах и во все времена — реки. Если даже в некоторых случаях болотные реки не сделались местами оседлости, то везде сослужили службу тем, что остались большими дорогами, передаточными пунктами, хотя бы и на те водоразделы, которые носят простое народное имя «волоков». В некоторых случаях берега этих рек, как на больших морях, или как высокие горы — сделались племенными гранями. Так, между прочим, на западной белорусской границе, в Гродненской губ. около Бреста-Литовского, течет речка Пелеса. Вся она заплыла грязью, покрыта тиной, едва движется. Крестьяне, живущие на левом её берегу, вовсе не знают по-литовски, жители правого берега — настоящие Литовцы по языку и обычаям. Точно также в Полоцком уезде (Витебской губ.) на правом берегу речки Пещаны — притока Западной Двины живут Латыши, на левом — Белорусы; речка Орловка в древнейшем псковском пригороде Изборске, разделяет Ливов от Великороссов, и т. д.
Волока — опять-таки на столько ничтожные возвышения, что через них без большого труда можно переносить челноки из одной реки в другую, а в самых реках, при многократно извивающихся линиях, нельзя определить, какое направление следует принять за главное. На этих волоках, впоследствии, образовались естественные пункты встреч и сближений, потом торговые центры, наконец места племенной ассимиляции, где сильное и живое племя имеет возможность взять перевес и дать ход и дальнейшее развитие своей национальности. Чем значительнее реки, сближающие свои верховья, тем скорее накопляется сила в объединяющих пунктах и могущественнее действует влияние их дальше пределов волока,— на все приречное население всех тех рек, которые между собою сблизились истоками или устьями. Отсюда понятно народное и правительственное значение таких сильных властителей, как Киев (через Днепр, Десну и Припеть), как Новгород (Мста, Волхов и через Ильмень, Шелонь, Ловать, Полисть и проч.), и наконец, в интересующей нас местности — Смоленск. Возвышаясь над Днепром, он обязательно расположился вблизи истоков трех рек, из которых Сож берет начало едва не под самым городом, а Десна в расстоянии двух «лошадиных перегонов» или «упряжек», достаточных ровно на столько, чтобы, отправившись на место обмена, торга или на совещания, не утомить лошадь, едучи не кормя, и, покормив ее, на вторые сутки успеть возвратиться домой. Река Каспля, игравшая в середине прошлого столетия весьма серьезную роль и теперь все еще судоходная, соединяет и привлекает побережья Двины к пущему возрастанию самого древнейшого и коренного белорусского города, главной столицы Кривичей, — Смоленска. Город Поречье, лежащий на этой последней реке, до сих пор сохраняет огромное значение для всего Смоленского края, как пристань для склада пеньки и хлеба и для заграничной торговли этими продуктами народного хозяйства Смоленской и Черниговской страны и Орловского полесья.
Рассмотренный теперь водораздел делит Смоленскую губернию на две части. В восточной остаются уезды Сычевский и Вяземский, и если мы присоединим к ним Гжатский и Юхновский и восточную (наибольшую) часть Бельского, то таким образом отделим великорусскую Смоленщину. Затем уже все остальное, далеко за политическую границу губернии, будет Белоруссия. Таким образом оказывается (по сведениям 1860 г.), что Белорусов в губернии 1.122,000, тыс., или 68% : 32%. Разница здесь заключается лишь в том, что Великороссы живут плотнее, скученнее, нежели Белорусы. Это, впрочем, одна из самых характерных особенностей белорусского племени, живущого, на громадное большинство случаев, деревнями в 4, 3, 2 двора и иногда в один двор где-нибудь в лесу. По этой причине у них, во время работ, дом часто обокраден, ребята — калеки, скот без надзора пастухов режет волк и т. д.