Br
Брестчина
Производит · Предлагает · Приглашает

Ч. I, очерк III. Литовский язык и литовская мифология, с. 27-42: современная орфография

Ч. I, очерк III. Литовский язык и литовская мифология. А. К. Киркор. С. 27-42. Текст в современной орфографии.

Очерк III. Литовский язык и литовская мифология

А. К. Киркор. С. 27-42, начало на с. 27.

Самобытность литовского языка, границы его распространения, его наречия и говоры; мнения ученых о литовском языке. — Письменные памятники языка. — Древняя мифология Литовцев. — Перкун. — Криве-Кривейте. — Долина Свинторога и храм Перкуна в Вильне.— Знич или Зинч. — Идолы. — Остатки язычества. — Мифологические предания: Лаума и Мейтус; Лайма; моровая дева Каралуни; Дзивевиюс; королева Юрата и её чертоги; морские нимфы— Чельтице, Ундины и Гуделки. — Правила, завещанные мудрецом Ишминтасом. —Законы завещанные Вайдевутом и Брутеном.— Суеверия и предразсудки. — Козы в Гнездзилове.— Идол и чаровники в Полове.

Месяц женился на солнце,

То была первая весна.

Солнце встало очень рано,

Месяц устыдясь сокрылся,

Месяц блуждал один:

Он влюбился в денницу,

И рассердился Перкун —

И рассек его мечем.

— Зачем ты изменил солнцу?

Зачем влюбился в денницу?

Зачем таскаешься по ночам?

ДРЕВНЕЙШАЯ ИЗ ЛИТОВСКИХ ПЕСЕН).

Решено ли наукою окончательно, что язык литовский коренной, самобытный? Кажется, в этом нельзя сомневаться. Покрайней мере с этим соглансы знаменитейшие ученые лингвисты. Мы приведем здесь мнения некоторых ученых, пользующихся авторитетом. Дубровский говорит, что язык литовский ближе всех к славянскому и должен занимать место между латинским и славянским. Мнение Дубровского разделяют Раск и Вильгельм Гумбольдт.

Туиманн говорит, что Литовцы находятся в таком близком отношении к Славянам, что их можно считать отраслью славянского племени, отпавшею от него в первые века нашей эры.

Того же мнения были Аделунг, Антон, Кеппен, Линде.

Шафарик полагает, что народы Литовский и Славянский в доисторические времена составляли две отрасли одного племени; но в историческую эпоху так между собою разделились, что теперь должно их принимать за два племени различные, хотя между всеми индо-европейскими племенами самые родственные.

Соловьев говорит, что, напротив, в до-историческое время Славяне и Литовцы принадлежали к двум различным племенам; но в историческую эпоху так между собою сблизились, что из всех индо-европейских народов являются самыми родственными.

Бопп, причисляя Литовцев к семье арийских народов, определил для них место между Германцами и Славянами.

Гримм Литовцев считает пятым народом в семье индо-европейских народов. История почти умалчивает об этом народе, говорит он: но зато почтенный язык этого народа лучшее свидетельство его далекого прошлого.

Гримм высказал мнение, что литовский язык ближе всех к санскриту и имеет много родственного с славянским и немецким.

Потт, не разделяя убеждений своих предшественников (Тунманна, Аделунга и др.), будтобы язык литовский был только отраслью славянского, положительно утверждает, что этот язык первобытный, арийский, а его формы старше всех ныне существующих индо-европейских языков.

Ученый Микуцкий того мнения, что из всех индо-европейских языков, литовский сохранил наиболее слов и грамматических форм, относящихся к глубочайшей древности, и что в этом отношении он богаче всех вместе взятых славянских наречий.

Последнее, самое знаменательное слово принадлежит Шлейхеру. По его определению литовский язык, вместе с языками немецким и славянским, составляет отрасль северноевропейскую общей ветви индо-европейских языков. Близкие узы родства связывают его с языком славянским, с которым у него много общого, как по богатству слов, так и в грамматическом строе. В отношении системы звуков он превосходит не только славянский, но даже все существующие арио-европейские языки, и в этом заключается его значение для сравнительной грамматики.

Литовский язык разделяется на следующие наречия: прусское, вымершее еще в XVII ст. Оно было в употреблении на балтийском поморье между Неманом и Вислою и поддалось общей германизации.

2) Латышское, употребляемое в Курляндии и в Инфлянтах. Отношение его к литовскому языку такое, как напр, итальянского языка к латинскому, и потому некоторые наречие это считают особым языком.

и 3) Литовское, подразделяемое на два главные говоры: литовский и жмудский.

Литовский язык богат, звучен, способен к метрическим стихам. В старинное время литовские барды воспевали на нем подвиги своих вождей, отражение кровавых набегов врагов; из рода в род передавали деяния своих предков. Жрецы воспевали славу своих богов; странствующие нищие, гадатели, даже девицы слагали новые песни, или изучали старые и пели при всяком случае. Труды и игры, религиозные обряды и воинские набеги сопровождались пением. Песни эти, верный отпечаток нравов, обычаев и самого характера, переходя из рода в род, из поколения в поколение, дошли и до наших времен. И теперь берега Немана и Вилии, многочисленных озер, древние городища, могильные курганы, дубовые рощи, дремучие леса нередко оглашаются звуками литовских песен, в которых слышится заветная старина, иногда упоминаются древние идолы, живо рисуются нравы, обычаи, обрядность народа, бедного историею, но богатого своими многовековыми преданиями, древностию своего языка.

Следов письменности прошлых веков литовского народа почти нет. Полагают, что Литовцам известны были письмена рунические. Такие письмена даже открыты, но подлинность их не удостоверена. До XIV столетия язык литовский несомненно был письменным; но потом, когда Литва так широко раздвинула свои пределы, когда Гедимин, Ольгерд, Витовт сумели образовать могучее государство из русских удельных княжеств, когда и первопрестольный Киев признал над собою власть литовского князя, именовавшагося уже литовско-русским великим князем, собственная Литва, составляя незначительную часть в составе княжеств и областей, одному князю подвластных, не могла развить свой язык.

Языком оффициальным, на котором писались граматы и привиллегии, стал уже русский. Литовский язык был по-прежнему языком народным, домашнего быта, духовной речи, даже придворным, но письменность его упала. Мы укажем здесь на письменные памятники, дошедшие до нас.

Летопиисец Альберт (Alberti chronicon, p. 527) говорит, что Вильгельм, епископ моденский, находясь в Пруссии и изучив литовский язык, перевел на оный известную грамматику Доната около 1223 года. Но только мы и знаем об этом переводе.

Первою печатною книгою на литовском языке считается Катехизис, изданный в Кенигсберге в 1547 году. Полагают, что автором был Мосвидиус. Новый Завет переведен на литовский язык Яном Бреткуном и напечатан в 1576 г., полное же священное писание напечатано в 1590 г. Издания эти повторялись многократно. В 1561 г. в Кенигсберге напечатан Enchiridion М. Lutheri. Первый польско латинско-литовский словарь составлен иезуитом Константином Ширвидом и напечатан в Вильне в 1629 г.

Знаменитейшим литовским поэтом считается и до сих пор Христиан Доналейтис, умерший в 1780 г.; его поэма Четыре времени года живыми красками изображает домашний быт народа. Она переведена д-ром Л. I. фон Реза на немецкий язык и издана вместе с подлинником в Кенигсберге в 1818 году. В 1865 г. Академия Наук издала сочинения Доналейтиса под редакциею и с примечаниями Шлейхера. Потом Нессельман издал их в Кенигсберге в 1869 г.

Еще в 1713 г. иезуиты издали литовскую грамматику. В новейшее время изданы грамматики Гаака, Юшкевича, Клейна, Коссаковского, Куршата, Остермейера, Мельцка, Ругига, Шульце, Шлейхера, Сапугна. Марцинский по-литовски написал польскую грамматику. Известна также сравнительная грамматика славянских и других родственных языков Шерцля.

Кроме словаря Ширвида еще известны словари Милка, Гаака; замечательнейшими считаются литовско немецкий Нессельмана и немецко-литовский Куршата. Императрица Екатерина II в сравнительном словаре включила также много литовских слов.

К замечательным сочинениям о литовском языке принадлежит Шлейхера Lithuanica в двух частях.

Д-р Реза издал литовские народные песни. Ксендз Станевич писал литовские остроумные басни.

Мы видим, что главная деятельность по литовской литературе принадлежит Пруссакам. На Литовском же Полесье известны литовские писатели — епископы жмудские, князь I. А. Гедройць и Волончевский (последний много содействовал распространению просвещения в народе); С. Довконт, Дроздовский, Незабитовский, Гойлевич, Юшкевич и др. Литовские народные песни Юшкевича с переводом на русский язык, изданы Академием Наук в 1867 г. Сохранилось много рукописей, до сих пор неизданных. Так напр, в тайном архиве в Кенигсберге хранится восемь литовских словарей, неизвестных авторов. Рукопись Тулды по части мифолологии и грамматики литовской — находилась у книгопродавца Завадского в Вильне. В семействе гр. Платеров хранится рукопись, заключающая историю Литвы, написанная по-литовски графом Юрием Платером, умершим в 1837 г. Известны еще литовско-польские словари Д. Пашкевича, К. Незабитовского, а также литовско-немецкий (и наоборот) Бродовского, жившого в первой половине ХИИИИ ст. Все эти словари до сих пор ненапечатаны.

Из филологов, считающихся особенными знатоками литовского языка и литературы, известны своими трудами Н. Акелевич (в Париже), С. Микуцкий (в Варшаве), д-р А. Мержинский (профессор варшав. университета) и д-р И. Карлович (помещик Виленской губернии). Лучшим сочинением о литовском языке считается сочинение Карловича, одобренное и напечатанное Краковскою Академиею Наук (1875).

На польском языке несколько книг и много статей посвящены истории, мифологии и этнографии Литвы. Лучшими по части этнографии считаются Л. А. Юцевича (Ludwika z Pokiewa).

Еще не очень давно Литовцы могли гордиться тем, что у них мифология обработаннее, чем у других народов. В самом деле о литовской мифологии написано несколько книг.

Филология, как известно, с каждым годом делает большие успехи; литовский язык, как один из древнейших, обратил на себя особенное внимание ученых филологов. Поэтому неудивительно, что они набросились на литовскую мифологию.

Этот филологический поход и до сих пор продолжается и ознаменовывается разрушительными симптомами. Много богов уже низвергнуто с их пьедесталов, ореол окружавший их — осмеян; бедные труженики, их созидавшие, чуть не заклеймены позором. Существование других богов подвержено сомнению; вся система поколеблена. Одним словом, литовская мифология теперь почти не существует, и создавать ее вновь хотя бы и опытному этнографу, но незнакомому вполне с литовским языком, научным образом, невозможно. Сами же филологи-разрушители об этом не заботятся.

Отцом литовской мифологии считается Ласицкий, писавший об ней еще в XVI столетии. Его главным пособником был Лясковский. Стрыйковский, Гваньини и другие летоцисцы тоже оставили кое-что из литовских мифологических воззрений, обрядности и т. д. В Пруссии еще в XVII ст. Гарткнох писал о прусской мифологии, труд, смотря по времени, заслуживающий уважения и многое разъясняющий в соплеменной литовской мифологии. В наше же время главным двигателем дела считается заслуженный историк Литвы, Нарбутт, написавший большой том собственно о литовской мифологии. Лелевель, Крашевский, Ярошевич основывали свои труды главнейшим образом на Нарбутте.

Что же оказалось? Микуцкий, Акелевич, Мержинский, Карлович доказали, что как Ласицкий, так и Лясковский не знали по-литовски и потому все переврали, перепутали, так что основания, ими положенные для литовской мифологии, не имеют никакого авторитета. Далее, что Нарбутт не только не знал языка, как того требует современное развитие науки, но еще увлекался, поэтизировал, и потому некоторые из приводимых им богов оказались никогда не существовавшими, другие подвержены сомнению. Труды других мифологов точно также признаны неудовлетворительными.

В таком положении теперь литовская мифология. Одно разрушено, другое поколеблено, а прочного нового ничего еще не создано.

Надобно надеяться, что наши ученые филологи, на развалинах разрушенного ими здания, воздвигнут новое, прочное, неуязвимое. Желательно также, чтобы почтенные филологи предварительно позаботились об уяснении сомнительных вопросов, о согласовали своих мнений и взглядов, так чтобы непосвященные в таинства филологических знаний, в реформах, ими вводимых, видели труд единодушный, цельный, вполне обработанный и нерождающий новых сомнений.

Поэтому в нашем кратком очерке языческой жизни Литовцев, мы будем придерживаться только таких фактов, которые до сих пор по крайней мере (насколько нам известно) еще не подвержены филологическому крушению.

Мир, по мнению Литовцев, существовал искони. Все существовавшее в мире было воплощенным божеством. Оно проявлялось двояко: как благодетельное или как гибельное, т. е. было добром или злом. Эти два начала, находясь в постоянной борьбе между собою, сосредоточивались в источнике добра и зла. Понятие о верховной силе проявлялось в слепом веровании в предопределение. Оно господствовало над всем, от песчинки до целого государства. От него зависела участь не только людей, но и богов. Верховное существо определило судьбу себе, людям, земле, растениям, всему, и никто и ничто, самое это существо не могли избежать этой судьбы или переменить ее. Самый грех был следствием не злой воли человека, но предопределения, и кто согрешил, тот не мог не согрешить.

Кажется, не может подлежать сомнению, что Литовцы верили в бессмертие. По крайней мере есть много фактов, указывающих, что, не смотря на безусловное верование в предопределение, они ожидали награды или наказания после смерти. Награда ожидала того, кто безропотно покорялся судьбе: наказание того, кто дерзал противиться ей. Можно догадываться, что у Литовцев было некоторое понятие о метемпсихозе: они допускали, что после смерти дух мог оставаться на земле и переходить в другое тело. Осуждение духа после смерти на вечное ничтожество почиталось самым страшным наказанием.

Литовец имел понятие о законе, как олицетворении правды. Поэтому-то закон нельзя было создать, но только отыскать. Таким образом закон и истина значили одно и то же.

Предметы, как одушевленные, так и неодушевленные, неприносящие действительной пользы, подлежали уничтожению. Удрученных годами, неизлечимых страдальцев приносили в жертву богам, чтобы их стоны и жалобы не оскорбляли верховную силу.

Предание, древние обычаи до такой степени пользовались уважением, что даже порок, под покровом обычая, был терпим.

Литовцы поклонялись светилам небесным. Солнце было источником жизни. С его появлением Литовец радовался, чувствовал, что все вокруг него воскресает; с его закатом печальная мысль им овладевала: возвратится ли солнце, возродится ли жизнь? Поклонение солнцу, как полагают, было древнейшим верованием Литовцев: впоследствии оно породило поклонение огню. Огонь был вечен, неугасаем. Его зажигали перед главным богом, громовержцем, Перкуном или Перкунасом. Огонь поддерживали днем и ночью особо назначенные для того жрецы и жрицы. Густинская летопись говорит: «ему же (Перкуну), яко богу, жертву приношаху и огонь неугасающий з дубового древия непрестанно паляху; аще бы случилося, за нерадением служащого иерея, когда сему огню угаснути, такового иерея без всякого извета и милости убиваху».

Истукан Перкуна обыкновенно ставили под дубом, исключительно посвященным этому богу. Поэтому и самый дуб почитался священным. Были особые рощи посвященные, которых никто не смел коснуться и которые назначались для поддерживания неугасимого огня. Эти рощи (гаи), как равно и некоторые отдельные деревья, особенно старые, пользовались большим уважением. Их окружали заборами, и поклонение им долго еще продолжалось после введения христианства. Во время крещения ни один Литовец не соглашался прикоснуться секирою к вековому дубу, свидетелю давно минувшого. В некоторых местах и до сих пор существуют леса, называемые священными рощами, и народ питает к ним бессознательное, родовое уважение.

Главным священником или первосвященником был Криве-Кривейте. Власть и влияние его были очень сильны, так что в иных случаях даже великие князья находились в некоторой от него зависимости. Но со времен Гедимина, и в особенности в царствование Ольгерда влияние их упало—они были точными исполнителями воли своих властелинов; они вещали народу именем богов, но говорили, конечно, то, что им было приказано.

Криве-Кривейте всегда находился при главном капище Перкуна. Первое, т. е. древнейшее капище находилось в Прусской Литве, в Ромове, между реками Фришинг и Бейслейн. Здесь перед величавым, многовековым дубом стоял истукан главного бога Перкуна. По сторонам его стояли истуканы Атримпа в виде змия, с человеческою головою и Поклюса, т. е. бога морей и воды и бога преисподней (ада). Изгнанный из Ромове крестоносцами, Криве-Кривейте устроил капище на Жмуди при впадении Дубиссы в Неман. И здесь, тревожимый рыцарями, он удалился в глубь страны, поселившись при впадении Невяжи в Неман, а затем в Кернов, близ Вильно.

По сказаниям летописцев, в 1265 г., в Вильне, среди дубовой рощи, в долине, называемой Свинторога, ибо здесь был сожжен прах князя Свинторога сыном его Гермундом, — основано было капище Перкуна. Капище имело в длину около 150 аршин, в ширину 100, высота стен достигала 15 аршин. Оно было без крыши, с одним входом с западной стороны. Перед дубом стоял истукан Перуна. В этом храме была устроена галлерея в 16 аршин над стеною. В ней был сооружен главный алтарь, или жертвенник, шириною в 9 аршин, вышиною 3 аршина. К этому алтарю вели 12 ступеней, из коих каждая была поларшина вышиною и 3 арш. шириною. На этом-то алтаре во внутреннем углублении стены пылал вечный, неугасимый огонь. Углубление было так искусно устроено, что огонь не мог быть потушен ни дождем, ни ветром. На ступенях обозначено было течение луны. Насупротив входа, т. е. с восточной стороны была особая часовня с разными сосудами и священными предметами; под нею устроен был погреб, в котором хранились змеи и разные гадины. Вблизи храма находилось жилище верховного жреца, а также его подчиненного. Здесь же стояла высокая каменная башня, с которой он возвещал народу волю богов. Теперь на месте, где стоял храм Перкуна, кафедральный собор св. Станислава, а из башни устроена колокольня. С введением христианства, после разрушения храма, Криве-Кривейте жил еще некоторое время в Кернове, потом переселился в Жмудь, на берега Невяжи. Умер в 1414 г.

Вечный, неугасаемый огонь, горевший перед Перкуном, все историки и этнографы целые столетия называли Зничем. Афанасьев (в своих поэтических воззрениях Славян на природу) и некоторые другие русские этнографы тоже были введены в заблуждение, полагая, что Знич значит неугасимый огонь. Сколько вдохновения потрачено на прославление вечного Знича! Увы! И Знич, подобно некоторым богам, уже не существует. Безжалостные филологи и его низвергли с жертвенного пьедестала. Но и в среде их произошел раскол. Первый Длугош употребил выражение не Знич, но Зинч, назвав так жреца, поддерживавшого вечный огонь. Его примеру последовал Меховита. Стрыйковский же и Гваньини под словом Знич разумели не жреца, но вечный огонь. Целые столетия повторялось тоже самое. Кто только писал о Перкуне, говорил и о Зниче. Поэты воспевали его в своих стихотворениях. В обществе, в разговорах часто повторялось слово Знич, как эмблема вечности, постоянства, неизменности. И все это разрушено! Профессор Мержинский и Акелевич разъяснили, что не Знич, не Зинч, но Зиниче означает место, где стояло капище, на котором горел неугасаемый огонь. С ним однако не согласен д-р Карлович. Он скорее склоняется на сторону Длугоша и уверяет, что Зинч (ziniczus или zinczius) именно и означает жреца, поддерживавшого вечный огонь. Таким образом мы знаем теперь, что Знич или Зинч вовсе не значит вечный огонь: но что именно значит, мы все-таки не знаем, потому что не знаем, кто прав, Акелевич ли с Мержинским, или д-р Карлович?

Кроме главного, всемогущого бога Перкуна, было много других, второстепенных и третьестепенных богов, были также и домашние божества. Мы не станем здесь исчислять их; некоторые мифологическим значением своим напоминают славянских богов.

Этим второстепенным богам, некоторым по крайней мере, тоже воздвигались капища. В самой Вильне, во времена Ольгерда, кроме главного храма Перкуна, насчитывалось 5 таких капищ.

Хотя сущность религии допускала и даже требовала кровавых жертвоприношений, но Литовцы не отличались кровожадностью. Нам известно немного случаев подобного изуверства; но и эти случаи оправдываются некоторым образом глубокою ненавистью к рыцарям, ибо, сколько известно, только рыцарей, взятых в плен, сожигали в честь богов.

Язычество господствовало в Литве до конца XIV столетия. В то же время в стране было много христиан, свободно исполнявших свои обряды, так что за весь продолжительный период язычества известны только два случая (при Ольгерде) восстания против христиан. Напрасно думать, что с окончательным введением христианства прежнее верование совершенно изменилось. Есть много фактов, доказывающих, что даже в XVI столетии, во многих местах, в особенности на Жмуди, исполнялись языческие обряды. О внутреннем настроении мало и заботились, довольствуясь наружным лоском. Прежние идолы, прежние праздники применялись к христианским, получали новое название, и этим довольствовались. Народ, напр., чтил вербу, в которую, по преданию, обратилась богиня плодородия, окружал ее и поклонялся ей. Духовенство повесило икону на вербе, и народ продолжал молиться перед нею. Духовенство радовалось, что молятся перед иконой; народ радовался, что не запрещают молиться перед вербой. Невеста в девичий вечер отправлялась к своему владельцу, чтобы, по обычаю, прежде замужества, пожертвовать ему своею девственностью; ее сопровождали подруги и на пути пели песни к солнцу и луне, умоляя, чтобы заступились за бедную и вдохнули своему брату (т. е. владельцу) мысль сохранить для суженого её невинность. Народ по-прежнему поклонялся подземным божествам, чтобы отводили господ от тиранства. Осенние дожинки еще в ХИИ столетии совершались совершенно по языческим обрядам. Когда все полевые работы были окончены, на большом столе клали сено, поверх его застилали скатерть и ставили бочку алуса (пива). Затем вводили быка, предназначаемая в жертвоприношение богу оплодотворения. Присутствующее с ожесточением бросались на свою жертву с кольями и палками и убивали до смерти, приговаривая: «вот тебе наша жертва, боже земли! благодарим тебя за то, что сохранить нашу жизнь в истекшем году, защити же нас и в будущем от врага, огня, меча, морового поветрия!» Мясо убитой скотины тут же жарили и съедали, а часть закапывали в землю для бога земли.

Ростовский говорит, что когда в 1618 году в Крожах иезуиты основали свой коллегиум, то должны были начать с того, чтоб уничтожить древние священные литовские дубы и низвергнуть идолов, коим народ еще в то время поклонялся и приносил в жертву животных. В окрестностях Россиен, Динабурга, Кейдан, Крож иезуиты нашли еще шесть жертвенных алтарей.

Стрыйковский видел, как еще совершались разные языческие обряды в Литве и на Жмуди, а это было между 1565 и 1582 годами. Он же говорит, что в четырех милях от Вильно, в Лаврирках, народ боготворил черных ужей. В Виленском уезде и теперь находятся Лаваришки, вероятно, те же Лаврирки, где действительно много ужей. Как в целой Литве, так и здесь, народ их уважает, никогда не убивает. Дети едят с ужами из одной чаши. На Жмуди и в Литве убить ужа считается величайшим грехом. На Полесье, в окрестностях Кобрыня (Гродн. губ.), как свидетельствует Крашевский, тоже ни в каком случае нельзя убить ужа. Наконец, Стрыйковский же упоминает, что в его время народ измерял свою жизнь по языческим праздникам, и они были ближе его сердцу, чем христианские.

Крашевский говорит о том уважении, какое народ питает в тех окрестностях к огню. Даже когда вспыхнет пожар, никто не осмелится его тушить. Народ приветствует его как гостя и выставляет столы, накрытые белою скатертью с положенными на них хлебом и солью. Ежели пожар не унимается, то приглашают старуху-чаровницу, и та, раздевшись до-нага, обегает кругом загоревшихся строений три раза, произнося какие-то заклинания.

Ежели гром ударит в человека или в строение, никто не станет его спасать, считая это сопротивлением воле божией. Предразсудок этот распространен как в целой Литве, так и в Белоруссии. Понятно, что он порожден верою в Перкуна.

Праздничные обряды Литовцев имели и теперь имеют много общого с славянскими вообще и белорусскими в особенности. Так праздник Рождества напоминал праздник каля ды. Новый год праздновался языческим щедрым вечером; в день крещения совершались обряды с пирогами; Пасха Христова напоминала шумное празднество волочиньня; в Георгиев день шумное, веселое празднество в поле с плясками, песнями, играми; в Троицын день завивали венки; в день Рождества Иоанна Предтечи скакали через огонь; в день Петра и Павла строили качели. Большая часть всего этого и до сих пор сохранилась; но в XVI и даже, как мы видели из рассказа Ростовского, в начале ХИИИ ст. обряды эти и им подобные имели все знаменья язычества.

В Лабонарах, Виленской губернии, в Троицын день народ собирался даже из отдаленных мест и здесь после вечернего крестного хода, до следующого утра, происходил страшный разврат. Очевидцы рассказывали нам ужасы про эти буйные ночи! Отец не мог защитить дочери, муж жены, жених невесты. Едва в сороковых годах, особенно усилиями епископов Клонгевича и Жилинского, обычай этот искоренен по крайней мере на столько, что ночные оргии стали не так публичны.

В Лелянах, в Трокском уезде, в тот же Троицын день и до сих пор литовская молодежь собирается из окрестных деревень на берег озера, считающагося священным, завивает венки и бросает их в это заветное озеро, причем поют песни на древне-языческой подкладке.

Кроме больших истуканов Перкуна и других идолов, стоявших в капищах, в Литве, эти же самые божества изображались в меньшем, даже маленьком виде, в роде статуэток из бронзы, кости, камня, некоторые превосходной отделки. Вероятно это были домашние идолы, принадлежавшие духовенству или людям богатым. Таких идолов известно несколько, и мы упомянем здесь о некоторых покрайней мере.

В начале второй половины минувшого столетия случайно найден был замечательный идол в Ковне, в жилище тамошнего настоятеля ксендза Фронцкевича, заделанный в нише. Когда переделывали квартиру настоятеля, в его отсутствие, при ломке стены, открылась ниша и в ней бронзовый идол, изображавший нагую женщину. Присутствовавши при этом викарий настоятеля, ксендз Мингайло, озадаченный видом нагой женщины в квартире настоятеля и притом, узнав из объяснений местного учителя Лавриновича, что это вероятно языческий идол, счел своею духовною обязанностию изрубить ее в мелкие куски. Когда возвратился ксендз Фронцкевич, то с горестью узнал о случившемся. Был он умнее своего помощника, собрал подробнейшие сведения о найденном идоле от Лавриновича и Мингайлы, конечно, соображаясь и с уцелевшими кусками, и составил обстоятельное описание, которое хранилось в архиве Ковенского приходского костела. Из этого описания мы узнаем, что идол был вышиною в полтора аршина и представлял женщину с сомкнутыми глазами и с букетом цветов в правой руке. На животе была повязка. Ксендз Фронцкевич называет ее литовскою Венерою.

В виленском музеуме древностей (по каталогу № 2743) хранится совершенно схожий с приведенным выше описанием небольшой идол из бронзы вышиною в три дюйма, грубой работы. Идол этот найден в подземелье Замковой горы в Вильне. Вместе с этим идолом найдены в том же подземелье: 1) превосходной работы бронзовое изображение, как полагают, римского Фаустула с волчицею; 2) Изображение ящерицы, вьющейся вокруг колонны, внутри которой отверстие; 3) маленькая фигурка, изображающая медведя в стоячем положении; 4) старец, в сидячем положении, с бородою и короною на голове; 5) музыкальный инструмент в роде кларнета с клапанами. Все эти предметы из слоновьей кости, отличной отделки, подарены мною Виленскому музеуму, где и теперь находятся.

К замечательнейшим идолам, какие до сих пор найдены, принадлежит идол, по мнению гр. Е. Тышкевича, Нарбутта, Крашевского и других археологов, Перкунаса, найденный в Кернове, близ Вильна, сделанный из бронзы, превосходной работы, вышиною в 3 вершка. Бог грома и молнии изображен в виде старика с бородою и усами, в сидячем положении, в правой руке держит громовые стрелы, в левой, в сомкнутой ладони, видно небольшое отверстие, в которое, можно догадываться, влагался каменный молот. Вид Перкунаса грозный, сосредоточенный и не лишен величавости. Через верх головы и потом через всю фигуру проделано небольшое круглое отверстие, оканчивающееся меж ног. Идол этот находится в Виленском музеуме (по каталогу № 2742), здесь же представляем верное его изображение.

Еще в начале нынешнего столетия в Крожах найдено было тоже изображение, как полагают, Перкуна. Идол этот находился в иезуитской библиотеке, где теперь находится — неизвестно.

В 1864 или 1865 г. генерал Колодеев нашел в Немане, недалеко от Ковно, каменный истукан, грубой работы, изглаженный временем и водою, не менее того по всем признакам изображавший Перкуна. Генерал Колодеев обязательно подарил мне этот редкий памятиик. Я его оставил в Петербурге, где он был продан с аукциона, но кому — мне неизвестно.

В 1818 г. в Ковне, в стене здания, существующого и до сих пор и неосновательно называемого храмом Перкунаса, чиновником Соколовским найден был бронзовый идол вышиною в шесть дюймов. Идол изображен стоящим на поджатых ногах, с короной на голове, в роде тиары, украшенной башнями, в руке держал три рыбы. Досужие археологи сейчас же объяснили значение идола: это, дескать, покровитель, или домашний бог г. Ковно, башни именно и означают город, а три реки: Неман, Вилия, Невяжа, т. е. три ковенския реки. В 1820 г. граф Михаил Коссаковский приобрел этот идол и подарил варшавскому обществу любителей наук, где его признали изображением женщины восточного типа, а ученый Сташиц полагал, что это индийское произведение. В 1836 г. музеум общества вместе с этим идолом переведен в Петербург, Где он теперь, мне неизвестно. В Эрмитаже я не отыскал ничего подобного, а между тем факт несомненный, удостоверяемый описями, что он перевезен в Петербург.

В 1852 г. в имении Швекшнях, Россиенского уезда, Ковенской губернии, на самой границе Пруссии, граф Адам Плятер, в одной из тринадцати могил-курганов, нашел семь идолов, из коих шесть бронзовых и один серебряный, вышиною от четырех до пяти дюймов. Несомненно, что все эти идолы египетские, совершенно схожие с известными этого рода идолами, в других местах найденными. Здесь можно видеть Озириса, Изиду, богиню солнца Горус, кошку и пр. Политеизм имел много общого, и весьма вероятно, что эти идолы и в древней Литве были почитаемы.

В виленском музеуме древностей хранится каменная нога от большого истукана, найден­ ная в Вильне на Лукишках и подаренная музею доктором Ю. А. Титиусом.

Литовцы богаты мифологическими и вообще доисторическими преданиями. Некоторые по­ этичны, не лишены фантазии и имеют много общого с преданиями славянскими и других индоевропейских народов.

Возьмем для примера предание о богине Лауме. Она, к счастию, не выброшена из литовского Парнаса, хотя и обезображена вымыслами, догадками и прибавлениями, о кото­рых народ ничего не знает. Мы передадим только то, что говорит достовернейший из литовских этнографов Л. А. Юцевич. Предание это, как свидетельствует автор, до сих пор сохранилось в Литве, на Жмуди и в Пруссии.

Лаума — это Dejwa, богиня чудной красоты, обитательница облаков, воздушная нимфа, витающая в горних высотах. Однажды, сидя на своем алмазном троне, увидала она на земле прекрасного юношу, который ей очень понравился. Она распахнула свой блестящий пояс, т. е. радугу, спустилась на землю и сошлась с возлюбленным. Последствием этого свидания было рождение богинею сына, которому она дала имя Мейтус. Каждый день чадо­ любивая мать по три раза спускалась на землю, чтобы покормить молютку своею грудью. Так продолжалось несколько месяцев. Наконец всемогущий Перкун узнал её тайну. Рассердившись на небесную деву, которая сошлась с обыкновенным смертным, Перкун схватил ребенка за ноги и забросил его в отдаленные высоты неба, где он обратился в звезду Sictinas. Этого мало. Грозный Перкун отрезал Лауме груди (сосцы), изрезал их на мелкие части и рассеял по земле. От этого произошли белемниты или громовые стрелы, которые народ называет сосцами Лаумы (Laumies papaj). Не смотря на это Лаума все-таки прекрасна, очаровательна. Она прельщает не только богов, но и обыкновенных смертных, приманив же к себе, своею холодностью приводить в отчаяние и убивает. Пояс Лаумы—это радуга (L inksm ine). Когда Литовец увидит ее, то говорит: вот Лаума распустила свой пояс и прельщает богов. Пояс блестит издалека, но коль скоро к нему приблизишься, Лаума тотчас его свивает и прячет. Итак, по народному понятию, Лаума—обольстительница, богиня женской изменчивости.

Не следует смешивать богиню Лауму с Лаймою. Это два отдельные мифа. Лайма является человеку в трехцветном облачении. Зеленый цвет обещает хороший урожай, красный — войну, черный — моровую язву. В последнем случае называется Моровою девою (воспетою Мицкевичем). Она считается покровительницею земных плодов и среди ненастных дней, дарит людям солнечный: «Lajme leme sauluzes dienate».

Очень поэтично изображает народ богиню, управляющую небесными светилами, Каралуни. Молодая очень красивая девица; голову её украшает солнце; мантия её усеяна звездами, застегнута петлицей, в средине коей—луна. Её улыбка—утренняя звезда, слезы—бриллианты. Когда при солнечном свете падает дождь, Литовцы говорят: королева плачет.

Балтийское море имело своего короля и королеву, хотя связи между ними незаметно. Королем или богом моря, покровителем моряков, был Дзивсвитс. Юцевич сам слышал, как рыбаки, отправляясь в море для ловли сельдей, обращались к Дзивсвитису с мольбою о покровительстве. Песня их оканчивается стихами:

Dziwswitise diewajte,

Sergiek musu Tajwajte,

Dziwswitise! Dziwswitise!

т. e. боже Дзивсвитесе, охраняй наши ладьи. Дзивсвитесе, Дзивсвитесе!

Королевою же была прекрасная Юрата. Великолепный чертог её на дне моря был весь из янтаря, пороги из золота, крыша из рыбьей чешуи. Двор её составляли морские нимфы Чельтице. Они носили платье из рыбьей чешуи, украшенное жемчугом. На голове короны из янтаря. Эти балтийские русалки одарены были чудным голосом. Пение их было обворожительно. Пением они привлекали к себе красивых юношей, не щадили ласк, выманивая обещание, что станут жить с ними на дне моря. Кто дал такое обещание, того увлекали и душили в своих объятиях. Чтобы откупиться от них, рыбаки приносили им в дар по одной штуке каждого сорта изловленной ими рыбы. Сама королева Юрата в редких случаях прибегала к средствам увлечений; но при впадении реки Швенты в Балтик жил красивый молодой рыбак. Юрата влюбилась в него и на янтарных ладьях с целым штатом своих Чельтице отправилась к берегу. Пение, улыбки и всевозможные ухищрения употреблены были, чтобы соблазнить молодого рыбака; но тот не поддался. Тогда Юрата почувствовала к нему такую страсть, что забыла свое божеское происхождение и совсем предалась обыкновенному смертному. Каждый вечер приезжала она к нему на берег, входила на высокую гору, которую от имени рыбака народ и до сих пор называет Castiti, и здесь целые часы проводила с милым в упоении; вместе они ели рыбу, которую она раздирала пополам, от чего и произошли камбалы. Но всевидящее око Перкунаса скоро заметило эту незаконную связь. Бог-громовник воспылал гневом, бросил громы в морскую глыбь, раздробил янтарные чертоги Юраты, обломки которых и составляют те куски янтаря, которые море во время бури выбрасывает теперь на берег. Юрата была убита на месте, Castitisa же Перкун приковал к утесу на дне моря и перед ним положил труп его возлюбленной. И до сих пор, когда буря взволнует море, бушующие волны, разбиваясь о берег, издают жалобные стоны — народ говорит, что это стонет несчастный рыбак.

Кроме морских Чельтиц, были озерные и речные Ундины, в некоторых местах называемые Гуделками. Свойства их совершенно такие же, как и русалок. В лунные ночи они выплывали на поверхность реки, резвились, плясали, соблазняли молодых людей своею необыкновенною красотою, очаровывали их своим пением, и ежели успевали сманить их к себе, схватывали в объятия и щекотали до смерти, а потом бросали на дно реки или озера. Красота их обольстительна, очи блестят, как небесные звезды, а рассыпанные по плечам кудри шелестят и звенят очаровательною музыкою. Юцевич приводит поэтические и любопытные песни на все описанные выше случаи. В одной из них говорится, что молодые девушки, обманутые и с отчаяния бросающияся в реку, были обращаемы милостивыми богами в ундин для того, чтобы могли мстить мужчинам и покровительствовать рекам и озерам.

Из приведенных преданий мы видели, что всегда и везде присущ Перкун, как вседержитель, всевидящий бог над всеми богами и над всем земным. Густинская летопись говорит: «Перконос, си есть Перун, бяше у них (Литовцев) старейший бог, создан наподобие человече, ему же в руках бяше камень многоценный, аки огнь, ему ж е... огонь неугасающий з’ дубового древия непрестанно паляху.» Если пламя, сверх чаяния, угасало, то для возжения костра высекали огонь из камня, находившаяся в руках Перкуна. Микуцкий говорит, что Литовцы сохранили еще память о девяти силах Перкуна и тридевяти его названиях. Литовцы, также как и русские, верят, что весною земля до тех пор не раскроет своих недр, пока Перкун, восседая на пламенной колеснице, вооруженный луком и стрелами, не проедет по небесному пространству, т. е. пока не раздастся первый весенний гром. Мы видели, что Перкун строго наблюдал за своими подчиненными богами и был безжалостен, когда который провинился, особенно в волокитстве. Этой участи не избежал даже месяц. Как известно, был он мужем солнца, но вздумал ухаживать за Денницею. Перкун разгневался, выхватил меч и рассек ему лицо пополам. «Зачем ты оставил Солнце, поет литовская песня, зачем влюбился в Денницу, зачем таскаешься по ночам?»

Юцевич рассказывает литовское предание о мудреце Ишминтасе (Yszmintas). Он научил Литовцев стрелять из лука, сеять хлеб, но что важнее, он преподал им законы небесные, которыми они должны были руководствоваться в жизни. Пока Литовцы строго исполняли эти законы, все было благополучно; когда же стали пренебрегать ими, счастие им изменило. Прусские Литовцы и Жмудины, говорит Юцевич, до сих пор повторяют золотые правила этого мудреца. Он передает те из них, которые сам слышал из уст народа.

Правила эти во многом напоминают скандинавскую Эдду.

Вот некоторые из завещанных этим мудрецом мнений и правил:

1) Дурное семя всходит и без посева, а доброе, хотя бы и посеянное, не всегда приносит плод.

2) По лицу можно узнать человека: узкий лоб означает глупца; широкий лоб, глаза налитые кровью изобличают злость и сладострастие. Кроткое лицо не всегда обличает кротость; чаще это личина, прикрывающая величайшие преступления.

3) Пиво без хмелю, масло без соли, лошадь без хвоста, женщина без добродетели — одну и ту же имеют цену.

4) Одно только распутство не дает плода (бездетно).

5) Скорее выпьешь воду из целого моря, нежели узнаешь характер женщины.

6) Хвали день вечером; женщину после смерти; меч, когда испытаешь его; а свою невесту на другой день после свадьбы. (В Эдде прибавлено еще: «лед, когда по нем пройдешь; пиво, когда его выпьешь»).

7) Не верь женщинам, потому что сердце у них легкомысленно, а язык лживый; женщина всегда готова на клятвопреступление.

В Эдде же к этому прибавлено: «не верь ясной погоде, спящей змее, ласкам той, на которой ты намерен жениться, переломленному мечу, сыну богача, недавно засеянной ниве.»

8) Дружба между красивыми, но злыми женщинами — то же, что замки, появляющиеся в облаках.

9) Глупца и труса могут любить одни развратницы.

10) Мудрость, мужество и добродетель—вот основы как небесного, так и земного благоденствия.

Литва богата не одними мифологическими преданиями. Она имеет свои собственные саги, у неё есть свой эпос. Народные предания, песни, обряды, пляски, игры, поверья носят на себе отпечаток самобытности, доказывают, что народная жизнь слагалась самостоятельно; вера и влияние на все дела Криве-Кривейта помогали к продолжительному сохранению отдельности, препятствовали не только слиянию с другими народностями, но даже заимствованию обычаев, обрядов, неосвященных преданиями старины. Подробная этнография Литвы потребовала бы целых томов. Мы, к сожалению, должны ограничиться указанием только более интересного, рельефнее рисующого наш Литовский народ.

В древнем периоде Литовцев, по сохранившимся преданиям, мы видим много дикого и варварского, истекающого из язычества, вследствие той силы, какую имели жрецы. Убиение увечных, дряхлых, лишенных возможности работать, принесение в жертву богам людей проистекало не из кровожадности народа, но в силу тех законов, коим он управлялся.

В новейшем периоде, начиная с XII столетия, может быть даже ранее, постоянные и близкие сношения с христианами, а потом, в XIII и в особенности в XIV ст. постепенное ослабление влияния жрецов действовали на смягчение нравов. Затем со времен Гедимина, даже ранее, Миндовга, твердые начала государственной жизни — общей с большинством христианских населений, конечно, совершенно устранили те жестокие обычаи, которые были последствием происков и ухищрений алчных и кровожадных жрецов.

В преданиях народа играют лажную роль Вайдевут и Брутен. Существовали они действительно, и когда именно жили, определить трудно. Эти-то Вайдевут и Брутен оставили народу законы, долго и свято исполняемые. Вот эти законы, как их нам передает Юцевич:

I. Не исповедовать никаких чужих богов без соизволения Криве-Кривейта.

II. Богам угодно, чтобы Криве-Кривейто был истолкователем их воли и начальником народа, вейделотам же (жрецам) народ должен оказывать уважение.

III. Следует почитать богов и с доверием на них полагаться, потому что их щедротами дана нам земля, на которой мы живем и которая нас питает, а впоследствии дадут нам еще более плодородные земли. После смерти, почитателям своим боги дадут прекрасных жен, большое потомство, вкусные яства, сладкое питие, летом белую одежду, зимою теплые шубы и сон на мягких ложах. Злых же обрекут на слезы и мучения.

IV. Соседей, поклоняющихся нашим богам, следует считать друзьями, а с людьми другой веры вести постоянную войну.

V . Каждому позволяется иметь три жены, но первая должна быть хозяйкой и госпожей дома.

VI. Кого постигла неизлечимая болезнь, тому дозволяется сгореть на костре, потому что служители наших богов обязаны не плакать, но веселиться.

VII. Если бы кто, находясь в здравом уме, пожелал принести в жертву богам и сжечь своего домочадца или ребенка, не следует ему воспрещать этого, потому что огонь освящает человека и делает его достойным жить с богами.

VIII. Если муж или жена нарушит супружескую верность, тогда, после достаточного удостоверения в прелюбодеянии, виновного (или виновную) следует сжечь, вдали от лика богов, и прах развеять на перекрестных дорогах, потомство же их лишается права быть вейделотами.

IX. Если жена не слушается мужа, он имеет право сжечь ее, сестры же непокорной подвергаются посрамлению за то, что не учили покорности богам и супругу.

X. Если кто изнасилует чужую жену, она по закону может его сжечь, потому что он испил роскошь её стыдливости.

XI. Кто лишит девственности девушку, должен на ней жениться; если же этого не исполнит, то должен быть затравлен собаками, потому что оскорбил достоинство богов, которые или женаты, или пребывают в невинности.

XII. Если кто кого убьет, тело убитого обязан передать родственникам, а сии последние могут или убить его, или пустить на волю.

XIII. Пойманного на воровстве, в первый раз следует высечь розгами; во второй раз — бить палками, а за третьим разом сжечь вдали от лика богов.

XIV. Никто никого не имеет права заставлять работать, пока не будет заключен обоюдный уговор.

XV. Если кто лишится жены, должен немедленно взять другую, потому что не подобает долго печалиться по женщине. Найдя невесту, можно с нею жить и до вступления в брак; но в таком случае надобно только принести в жертву богам курицу и петуха.

XVI. Если умрет муж и оставить жену бездетную и не беременную, последняя не смеет отказывать никому, кто пожелает ее заберемить (дать ей потомство). Если же окажется бесплодною, то обязана поступить в вейделотки.

К этим законам, впоследствии Герма, жена князя Вармо, сына Вайдевута, прибавила еще следующ ия постановления собственно по женской части:

Если жена нарушить супружескую верность, следует привязать ей на шею четыре камня и так вести ее от одного села к другому, пока камней не развяжет Криве-Кривейто.

Жене, которая ударила мужа, надобно отрезать нос и лишить ее всякого права заведывания домом.

Жену, которая выругает мужа, если молодая, можно высечь розгами; если же стара и безобразна — сжечь.

Поэтому видим, что господствовало право взаимного возмездия: смерть за смерть, рана за рану. Родственники убитого мстили убийце; но если последний успел бежать и спрятаться в храме богов—делался свободным,—обычай весьма древний и существовавши долгое время у разных народов.

Вообще приведенные нами выше литовские законы относятся к глубокой древности и невольно переносят мысль в первобытную отчизну, в Индию. Мы видим такую же печальную участь женщины, какая существовала и там; такую же зависимость от Криве Кривейта, какая была и там от брахманов, как нас достаточно убеждают в том гимны Риг-Веды. Вендийский Индус смотрел на женщину, как на нечистый сосуд всяких грехов и чар. До известной же степени литовский закон в отношении женщины даже более дик, нежели у Индусов. Там, если умирал муж, жена переходила, как наследство, к его брату или деверу; даже еще при жизни мужа, братья его имели право на его жену, так как она была собственностью всей семьи; у Литовцев же, после смерти мужа, жена его делается как бы общим достоянием, ибо не смеет отказать тому, кто захочет подарить ей потомство.

Надобно думать, что законы эти, ежели и были исполняемы, то разве только в глубокой древности. Мы имеем много других доказательств, что Литовцы были добродушны, по этичны, гостеприимны, нравственны. Песни Литовцев, эти знаменательные памятники прошедшого, внутренней жизни народа, его страстей, пороков и добрых качеств,—относятся к глубокой старине. Народ и до сих пор поет такие песни, в которых упоминается о языческих богах. Что же мы замечаем в этих песнях? В них веют теплые ветры, поют прекрасные девы, цветут луга, лилии, розы; дети плачут на могилах родителей; брат брату, сестра сестре, мать дочери — подают дружеские, родственные руки и взаимно благословляют один другого. Ни одна песня не оскорбляет целомудренного уха, нигде любовь не обезображена циническим бесстыдством или прославлением разврата. Не только песни, но и вообще поверья, пословицы, народные обычаи убеждают положительным образом, что если Литовец на войне был храбр, мужествен, даже дик и жесток, зато дома, при семейном очаге он был кроток, добр, даже поэтичен. Народные памятники нигде вам не говорят, как напр, в скандинавских сагах, о жажде крови, о мщении и тому подобное. Поэтому весьма основательно говорит знаменитый польский писатель I. И. Крашевский, что древние летописцы, говоря о Литве, неправильно изображают её жителей дикими варварами, темною, безобразною толпою. Война не может служить примером. Во время войны, даже и в наше время, чуть ли не каждый народ является диким и жестоким.

Есть, однако, несколько весьма древних песен, доказывающих, как глубоко, как страшно ненавидели Литовцы заклятых врагов своих — Немцев, т. е. преимущественно рыцарей, кои с самого начала образования орденов не давали покоя Литовцам, жгли их села, имущества, проливали кровь неповинную детей и старцев, разоряли и грабили.

До сего времени уцелела песня, сопровождаемая пляскою, не лишенная даже юмора. Мы передаем ее в переводе со слов Юцевича: мужчины и женщины образуют круг, держась за руки, потом начинают плясать живо и шумно под напев:

Плясал чорт,

Засучив штаны,

Чертовские подтяжки оборвались,

И штаны опали.

А этот чорт —

Был из рижской псарни

Гадкий ястреб — Немец,

Нашей земли враг.

Гоп, гоп, го, го!

Кунтай, балабай!

Враг!

Мы этого Немчика.

Мы этого врага

Растрясем, разотрем,

Точно в глину обратим.

Гоп, гоп, го, го!

Кунтай, балабай!

Джунгеса, гофернеса!

Минджура!

Гога!

В глину обратим!

При словах гоп, гоп! и т. д. все танцующие бросаются в разный стороны, стучат каблуками, бьют руками в печку, по стенам, разбрасывают по полу попавшуюся лучину. Пляска эта называется Битва (Musztini). Это они, бедные, мстят за те ужасы, какие выделывали злобные рыцари с их предками.

Но есть еще на ту же тему более грустная песня, современная одному из более продолжительных захватов, когда народ стонал под игом рыцарей.

Маленькая Летува,

Дорогая свобода,

Ты скрылась в пространстве небес,

Где ж тебя искать?

Разве только на лоне смерти!

Пусть смотрит куда хочет несчастный:

Взгляни на восток,

Взгляни на запад —

Бедность, принуждение, притеснение —

Пот от труда, кровь от ударов

Залили пространную землю!

Миленькая Летува,

Дорогая свобода,

Сойди с неба — сжалься!

До сих пор сохранилось много поговорок и пословиц, доказывающих ненависть к Немцам. «Обманул, как Немец из-под Риги» (Лейсыш). — «Слепой Немец людей не понимает».— Бурный ветер, поднимающий столпы пыли, называется у Жмудинов: «Немецкий посол», т. е. что Немец подослал подсмотреть, каков урожай на Жмуди. «Немчиком» вообще называют чорта. Есть еще поговорка: «Топет Немчик».

Древние обряды Литовцев мало нам известны. В нынешних обрядах много уже общого с обрядами Белорусов. Духовенство употребляет усилия, чтобы изгладить малейшую черту, напоминающую язычество. Но, не смотря на это, и в настоящее время прогля­дывает еще много уцелевшого от древних обрядов. Суеверие, предразсудки не могут быть искоренены, пока масса населения остается темною. Литовцы, под влиянием духовен­ства, успели придать своим обрядам совершенно христианский характер, не менее того предразсудки не только уцелели от прежнего времени, но еще много других позаимствовали от своих соседей, Белорусов, у которых едва ли не больше разных суеверных обычаев, чем у Литовцев. Рождение, крестины, сговор, свадьба, похороны, поминки, не только все большие праздники, но очень много отдельных дней в году, как у одних, так и у других, сопровождаются до сих пор множеством предразсудков, взятых живьем из язычества и до сих пор сохраняемых и почитаемых.

Еще не далее как в пятидесятых годах, в Дисненском уезде, в семи верстах от м. Докшиц, в казенном селении Гнездзилово, где существует древняя церковь св. Петра, в храмовой праздник, 29-го июня, собиралось множество народа из окрестных мест и совершало особого рода поминки по умершим. Кто только был в состоянии, приводил с собою козу; коз этих торжественно закалывали, жарили и съедали на кладбище, на могилах родных и друзей. Почему же козы играют тут главную роль? Известны белорусские мифы о козе. Коза в славянской мифологии была символом молнии. В козу обращается Коледа (мать солнца, то же, что и жена Перуна), убегает от Карачуна (Ситиврата, Чернобога), прячется в ивниках и рождает Дажбога. Коза играет тут роль греческой Амальтеи. Об этом мифе мы поговорим подробнее в описании следов язычества в Белоруссии, но здесь не можем не указать на этот древний обычай, несомненно имеющий отношение к Коледе.

Окрестности Докшиц и вообще Дисненский уезд сохранили много суеверных обычаев времен язычества. Этого мало. У нас есть фактическое доказательство, что еще в 1855 году, в деревне Полов, народ тщательно прятал от духовенства какого-то идола, вокруг которого в известные дни плясал, с неистовством повторяя непонятные слова: «Гауры, гауры—гам!» Крестьяне в Полове считаются чароуниками и промышляют этим. «Половский чароуник» известен в целой окрестности, и к нему прибегают даже из отдаленных мест.

А. И. Киркор.