Br
Брестчина
Производит · Предлагает · Приглашает

Ч. II, очерк IX. Белорусская Смоленщина с соседями, с. 442-455: современная орфография

Ч. II, очерк IX. Белорусская Смоленщина с соседями. С. В. Максимов. С. 442-455. Текст в современной орфографии.

Продолжение очерка IX части второй «Белорусская Смоленщина с соседями», с. 442-455; начало на с. 442.

Оставляя восточную границу белорусской Смоленщины для новых встречных мест с Великороссами на севере, упомянем кстати о двух примечательных в данном вопросе местах. В 40 верстах от Вязьмы, на большой дороге к Смоленску, лежит селение Зарубежье, с которым соединено предание о том, что здесь была политическая граница, установленная с Польшею 15 июня 1634 года. В Юхновском уезде, в 30 верстах от той же Вязьмы, в селе Волсте была крайняя северозападная граница древнего Черниговского княжества и периодических литовских владений. Стоял тут медный большой столб (по преданию), на месте которого недавно устроена часовня. Тем не менее Вязьма, через которую шел древний путь на Киев и куда пришел преподобный Ефрем из Ростова по пути на р. Альту, чтобы взять тело брата своего Георгия, убитого вместе с св. князем Борисом,— город Вязьма — несомненно-великорусского характера. В нем уже видим промышленное движение, чего недостает белорусским городам (как новое племенное отличие): существуют заводы, сверх классического пряничного производства, известного целой России. Для спасения от Ляхов, в 1661 году, Вязьме понадобилось чудо преп. Аркадия; еще Иоанн III построил на городской стене сторожевую пограничную башню; здесь в 1407 году заключил он перемирие с Витовтом и отдал Вязьму сыну, а Иоанн IV , для окончательного закрепления города за Русью, роздал вяземские земли опричникам. Впрочем, за вяземскими крестьянами некоторые не признают полного усвоения великорусского характера, основывая этот вывод на том, что они не стараются улучшить своего быта каким-либо прибыльным ремеслом, и уезд, по общему числу промышленных крестьян, занимает между великорусскими уездами последнее место.

Если поднимемся мы от Смоленска на север, через Духовщинский уезд, в Бельский и Поречский, мы вступим снова в область громадного полесья, которому судила история стать естественною границею северной Великороссии с Белорусами Смоленской и Витебской губерний. Леса эти на столько первозданны, мало доступны и пустынны, что Бельский уезд получил название Смоленской «Сибири». Уже в 8 верстах от уездного города — Белого— начинаются громадные болота (по большей части носящие местные названия — «мхов»). Эти болота, простираясь на север, покрывают всю северозападную часть уезда и соединяются в неизмеримую даль с таковыми же Поречского уезда. Между речкою Тросною, Мглайкою и рекой Межей так называемые «мхи Пилецкие» занимают около 200 кв. верст; мох Сотховский по р. Кремянке имеет в длину 12 верст, Свитские мхи (по р. Свити), покрытые множеством неболынпх озер, занимают около 25 кв. верст: длиною в 12 верст и шириною от 1 до 4 верст. Эти мхи или чистые болота покрыты редким сосновым кустарником (мокрые места обросли смешаным дровяным лесом). Мхи непроходимы во все летнее время, и охотники, гоняющиеся за лосями в сухое лето, здесь очень часто безвозвратно погибают. Наблюдателю рельефа земли и различного характера почвы представляет здесь богатый материал и даже для филолога новые синонимы. Здесь напр. зовут собственно болотом мокрые места, покрытые мешаным дровяным лесом («пуща»), потому что слой моха очень не толст и корни деревьев могут проникать в грунт земли, — места в сухое время проходимые человеком. «Мхи» (белорусская «нимяреча») или «мяреча» проросли мохом в толщину нескольких сажен и, кроме редкого сосняка, ничего не выращают. Окраины мхов густо заростают ивняком и березником, и на них-то цепляются немногие и редкие селения. В мяречах попадаются именно те непроходимые местности, где гибнут заблудившиеся люди, и которые носят название «нетры». Еще страшнее их бывают «твани» — самый безнадежный и ужасный вид болот. Это бывшие некогда озера, поверхность которых заросла не особенно толстым моховым слоем, но густого сплетения. На них после первых поселенцев: водорослей, водных мхов и низших растений, вымерших и истлевших, образовалась уже почва для других болотных растений. Под мохом этих болот содержится разжиженная грязь, сквозь которую свободно проходят шесты в 3—5 сажен длиною. Здесь и бездонные пропасти, называемые «виреями» или «окнами»; ничего древесного не растет, и вся поверхность — «дрогва» настоящая, с поразительным подобием киселя. Не говорим уже о «багнах», тех топких местах, которыми укрыта вся эта мокрая Палестина, заросшая травою «ситником»— мелким камышем, употребляемым на постели. Озера не замерзают вовсе, отчего прямых сообщений между селениями не существует: вместо 5 верст прямика приходится делать до 15—20 верст объезда. По Свитским мхам впрочем идут обозы из Торопца в Ржев, а через Пилецкие мхи, идущие из Торопца в Белый,— два зимние пути. Многие из этих мшистых болот ничто иное, как скрытые озера, затянутые тонким слоем моха и различных водяных растений: добраться до дна их шестами нет никакой возможности. Взор путника встречает лишь мешаный дровяной лес: мелкий березняк, ельник, ольшаник и вересковые кустарники, на болотах или мхах реденький сосновый кустарник да те лужи, которые носят характеристическое название «вир или окон», в сущности представляющих собою бездонные пропасти. Отметим и то немаловажное явление, что реки, направляющияся в белорусскую сторону, имеют быстрины и течение стремительное, которое не только весьма затрудняет сношения, но и делает вовсе невозможным для плоскодонных барок обратный путь. Зато Волга с весьма тихим и равномерным течением обеспечила с древнейших времен сношения и открыла свободный путь для колонизационных разливов.

Эти болота до такой степени стеснили и обездолили всю страну, что только по берегам рек могло приютиться оседлое население и поставить жилья возле узких полос обработанных полей. Не так давно один корреспондент «Русск. Мира» счел событием чрезвычайной важности посещение местным епископом этих забытых мест, до сих пор еще не видавших ни одного из высших лиц духовной иерархии. Жители этого Полесья у ближайших соседей своих слывут под прозвищем «темных», и в самом деле: при одинаковой плате оброка с соседями (жителями «Полевщины», восточной части уезда, у которых размер озимого посева в худшие годы выходит от 6 до 9 мер на душу), жители Полесья при том же сравнительно безобидном наделе (в 4 ½ дес.) не могут делать посевов свыше 5, 4 и даже 3 мер. Треть надела у них залегает под порослями, каменьями и болотами. Есть волости, в которых на ревизскую душу едва приходится по ½ лошади и по одной корове. Сюда будто-бы граф Борис Шереметев, герой Петровских времен, ссылал безнравственных крестьян и тем как бы усилил на половину уезда великорусское влияние. Потомков высланных считают теперь до 1 тысячи человек (в 100 вер. к северу от г. лаго среди неисходных лесов, в сторону города Торопца).

Вся поверхность Поречского уезда наполнена озерами, образующими обширную водную сеть, почти непрерывную. Большая часть озер соединена между собою так называемыми «межитоками». При этом озера нигде не служат границами, но лежащие вблизи всегда снабжены укреплениями, замками и городищами. Вообще обилие стоячих, текущих и подземных вод во всем этом северном Смоленском Полесье так громадно, что одна из величайших рек России — Днепр, получила здесь свое начало в болоте Мшара, между деревнями Клецевой и Аксюниной. Здесь же нашла себе крупную поддержку в реке Каспле многоводная Западная Двина; попользовалась и матушка-Волга, посредством реки, носящей своеобразное название Молодого Туда.

Глядя на это бездолье страны и гигантские препятствия для народных движений, кажется, что человеку и не продраться здесь не только с сохой, но и с топором. И в самом деле, эта местность Бельского уезда, составляющая ⅕ часть всего пространства губернии, населена слабее всех уездов. Лесная область действительно легла определенною гранью между двумя племенами одного народа. Мокрая страна с страшными болотами надолго сдержала народные переселения, упорно мешала племенным сношениям и объединению, помогла Пскову и Новгороду дольше других удержать независимость и самостоятельность, но в конце концов все-таки открыла пути и дозволила проложить дороги. С течением времени однако здесь переселенцу удалось преодолеть природные препятствия. На реке этого полесья— Молодом Туде, довольно глубоком, бегущем извилинами в крутых берегах, мы находим Белорусов, известных под местным названием «Тудовлян». Река эта вывела Белорусов с верховьев Двины и Днепра на верховья Волги. Туд впадает в селе Сковороде, при Самаринской мельнице, в Волгу. Течет Туд быстро, а потому усеян столь выгодными здесь мельницами и богат рыбой (столетними, замечательных размеров, щуками, головлями, окунями и лососками). В жителях сохраняются, вместе с говором и нарядом, добрые черты белорусских нравов: честность, кротость и терпеливость с новым придатком — гостеприимства. Ходят они в узких и коротких полушубках, которые называют «кунтышем». Промыслов тоже никаких не знают и не ведут; занимаются исключительно земледелием; здесь и неизменное дзеканье, и наконец классическая дуда — кожаный, круглый мешок с приставной к отверстию дудкой, — дуда, играющая не только, когда в нее дуют и водят пальцами, но и когда дуть перестанут. Тут живы еще рассказы о капитане-исправнике Бабае, решавшем людские ссоры и прегрешения отеческим судом, по старине.

Поверхность земли по этой реке усеяна мелким булыжным камнем, который, однако, как и в великом множестве мест по Белоруссии, не останавливает жителей от земледелия: камни приносят даже пользу тем, что удерживают под собою в сухие лета сырость. И также, как в Белоруссии, здесь на зимних ярмарках (крещенской и Никольской) торгуют главнее всего товарами домашнего приготовления: холстами и сукнами низшого сорта и привозными самой дешевой цены и сомнительного качества. И это производится на скорую руку, из боязни, чтобы не помешали болота, которые замерзают лишь на это злобное зимнее время от Николы, кующого гвозди, до Крещенья, когда на «Водокрещи» мороз трещит в последний раз. Затем вскоре болота начинают вскрываться. Главный пункт и местная влиятельная столица в поволжской Белоруссии — село Молодой Туд, состоящее из 40 дворов, и при нем 45 деревень, а в них до 500 дворов. Некоторые (напр. г. Преображенский в описании Тверской губернии) насчитывают Белорусов в Тверской губернии до 125 тысяч, конечно, не только ржевских, зубцовских, но и осташковских. Последняя местность, столь сходственная почвою, столь сродственная по обычаям, в оны времена передвижений белорусского племени с юга на север не могла быть обойдена при облегченных путях сообщения и не могла остаться без белорусского влияния. Оно чувствуется в говоре деревенских жителей, в сходстве некоторых обычаев и в самом городе Осташкове (древнем Кличеве, переименованном при Дмитрие Донском) сохраняет следы обоюдной связи и давнего тяготения. На этот раз доказательства свойства и родственных связей выказались в самом бесспорном и живом народном начале — религиозности, выражающейся привязанностию к родной патрональной святыне. На том конце города, где начинается дорога в Новгород, давно построен монастырь (женский) Знаменский. На том месте, в сторону Смоленска, где издревле было «церковище» (остатки церкви на Житном острове), выстроился мужской монастырь в честь иконы Смоленской Божией Матери. Царь Алексей Михайлович принужден был в Осташкове, как пограничном пункте, учредить таможню и построить крепостцу.

Излишне говорить о том, насколько святые места и святыни служили объединяющим началом для единоверных народностей и сосредоточивали около себя пункты встреч и общений, как в данном случае Нилова пустынь. Сюда ходят не только смоленские Великоруссы, но и Белорусы (через г. Белый), не смотря на то, что эта пустынь лежит дальше, еще в 180 верстах за Осташковым. Похожее на осташковское явление двойственных симпатий повторилось и в тверском городе Ржеве, который в те времена, когда назывался еще «Ржевой Володимировой», т. е. во времена новгородской независимости, со всею своею волостию платил половину дани и судных пошлин великому князю литовскому, а другую половину Великому Господину Новгороду. Около этого же города разбирались споры Суздальцев с Новгородцами.

Бесполезная борьба с природой сделала жителей угрюмыми, сосредоточенными в себе до меланхолии, а неплодородие почвы — наложило на них как бы печать отчаяния. Народ побежал искать заработков на юг. С незапамятных времен все громадные рыбные озера витебской Белоруссии берутся в аренду и облавливаются исключительно сумрачными «Осташами», которых суеверный туземный народ считает колдунами и чортовыми братьями. Думаешь вытащить сеть с целым стадом лещей, вытаскиваешь разных большеголовых страшилищ с огненными глазами и с кожаными перепончатыми крыльями. Все бедокурит Осташ. Одна легенда рассказывает, что самого чорта видели в образе Осташа, т. е. рыбаком в кожаном фартуке, с широкой бородой и круглым красным лицом. Сидит он на гнилом пне и орет нескладным голосом песни. От пения его, как сумасшедшие, взлетают на воздух утки; звери выбегают из лесов и мчатся, как угорелые, по долам и горам; воют собаки; у людей пробегает дрожь по телу и волоса становятся дыбом. А в песне его все хвастовство: «все — говорит — мое», все озера его: и Ситно, и Глубокое, и Лазно, н Нещедра, и Невядра и Невельское. — «Як мое, дак мое, усе мое», т. е. все большие и рыбные озера. Поет с вечера до полуночи.

Тем не менее подобный путь сближений очень жив, а через то и поддержка издревле схожих черт быта, языка и нравов действительна. Впрочем, самый город Осташкову как и все другие неблагонадежные в национальном консерватизме, по нахождению своему на распуть и многих дорогу отличается решительным преобладанием великорусского облика. В этом чистеньком городе сильно развиты промыслы и ремесла, сверх известного всей России сапожного, еще и кустарное, железное — производство разных домашних орудий. Точно также красивый и живописный Ржев промышленный город на все руки, как истый великорусский город московского пошиба. Ржев известен уже разнообразными заводскими и фабричными производствами, начиная от кожевенных, канатных и веревочных до красочных (бакан и кармин) и кондитерских заведений (пастила). Отхожие промыслы здесь и там разнообразятся до бесконечности; так напр. из Зубцовского уезда (из древнего посада Погорелого Городища) ездят даже за Кавказ, под Ленкорань, за пьявками.

Осташковский уезд ввел нас в ту страну великих водоразделов, которая с севера замкнута группою холмов, носящих несвойственное им прозвище Валдайских гор и Алаунской или Волжской возвышенности. Здесь тянулся тот древний Оковский лес, который был всегда порубежным для Новгорода, Литвы и Твери. Здесь черта, отделяющая водоем Волги от Западной Двины, находится всего верстах в девяти от водораздельной черты, отделяющей Волгу от невского бассейна и при том так, что между озером Двинец, выпускающим Двину, залегло довольно большое озерко (Орлино) со стоком (р. Орлинкой) к Волге. На востоке, через болотные леса, эта черта уходит в Бельский уезд; на западе она огибает верховья реки Межи и у деревни Московки на торопецкой дороге отделяет притоки реки Березы, впадающей в Межу. Здесь-то (с захватом г. Торопца в нижнюю часть окружности) была народная граница, с определенным указанием на то в самом названии реки Межи. На ней, как и на Каспле, до сих пор сохранилась у судовых рабочих, называемых здесь «сходными», идущими до Риги, обычай называть левый берег обеих рек литовским, а правый—русским, по тому же праву, как во Псковской губернии, на подобном же племенном рубеже, второй лед, идущий сверху из Витебской губернии (лед синий, первый белесоватый) по рекам Ловати и Колоченке, называется «поляком». Этим последним льдом река и становится.

Вблизи этого же водораздела определена была и политическая граница в 1441 году по договору литовского князя Казимира Королевича с Новгородом, гласившему, что «Торопчанам, Витеблянам и Полочанам не быти на Березовце, на Стержи, на Жабне»: все то Литве. «А в Новгородской области не надобе ни што иное Литве ни на Демяни, ни на Цсне, ни на Полонове: не надобе брати черное куны, ни иное ничтож». Торопец на р. Торопе, впадающей в Двину, имевший сначала своего князя и вече, а потом принужденный подчиниться, вошел в состав не Псковской земли, а Смоленского княжества. Будучи порубежным, он много терпел от Литвы и всегда принимался в разсчет и соображение при мирных договорах. По окончании войн Поляки принимали на себя всегдашнее обязательство «Торопец не воевати и ничем не защепляти». Зато нигде, как здесь, не сохраняется столько преданий о литовских разорениях и в местных курганах все ищут зарытых в то время денег. Теперь за Торопчанами остается тоже бранное прозвище «мезговников» (за подмесь к муке для пищи сосновой мезги или заболони) — прозвище, присвоенное множеству городов в Белоруссии, но приличное всем городам и деревням этого малохлебного края, с редкими лишь исключениями.

Реки Торопа, Межа и Каспля, посредством Западной Двины, вводят нас в ту губернию, жители которой давно и решительным образом заявили протест против родины и бегут из неё, куда глаза глядят. Отсюда «копачи», т. е. землекопы, ходят артелями и выносят из дому только полотняные, а иные суконные белые штаны, небольшую сумку, рубаху (конечно, побелорусски, с прямым воротом), за поясом топор, на плече заступ, да дня на три печеного хлеба,— и только. В таком виде уходят витебские на работу верст за 500 в качестве и звании «грабарей», или землекопов. Другого промысла они не знают, но зато этот исполняют так, как никто. Пограничная черта приводит нас севернее местечка Усвята (Велижского уезда Витебской губернии) на политическую границу первого из трех Инфлянтских уездов (Динабургский, Люцинский и Режицкий), населенных Латышами. Эта линия захватывает верховья рек Ловати и Великой и характерно выражается целым рядом развалин крепостей и замков, выстроенных польскими королями и московскими царями (последними—Велиж, Себеж и Невель). В особенности, этот северный белорусский рубеж замечателен тем, что определился по уездам Невельскому, Себежскому и Городецкому линиею поселений, доживших до нашего времени так называемых «панцырных бояр» — остатков древней польской земщины, обязанных именно охранять границы и нести пограничную военную службу. Линия, идя на Себеж, включает в Белоруссию часть Опочецкого уезда Псковской губернии и в этой последней совпадает с той прямой пограничной чертой, которою отделил Шафарик местопребывание Литовского племени. Замечательно при этом что на границе Латышей и Великоруссов, в белорусском Себежском уезде (в с.-з. части) лежит болото в 136 кв. верст. Чешский ученый ведет пограничную черту от Печор и Изборска (Псковского уезда) на селение Занкевичи на р. Вилии, при соприкосновении трех уездов Виленской губернии: Свенцянского, Виленского и Ошмянского. Далее идет она на селение Бершты около Гродна, на Белосток и Заблудово и на юго-востоке до того известного Полесья, часть которого носит название Беловежской пущи. Около Свислочи, Крынок, Яловки и м. Гродка живут уже настоящие (как называют там) «дзекалы» или дэкалы со своим языком, называемым здесь литовским. Вся эта местность известна более под именем «Подлясья». Здесь в мокрых местах некогда выжили и выродились Ятвяги, а теперь остался троякий рубеж. Отделяя Белорусов от Литвы и от Малоруссов, он в то же время тянется по местам жительства ляхитского племени, говорящого двояким языком: мазовецким и королевским. Таким образом на долю Белорусов и на этот раз, в подтверждение общого правила для всех бессильных племен, достались верховья рек: Немана, Западного Буга и Нарева, но с тем исключением, что на двух последних реках Белорусам принадлежат только левые берега. Точно также жители Пружанского и Волковысского уездов Гродненской губернии называют всю землю, лежащую по правую сторону реки Буга, «Подляхией» (под Ляхами), а жителей (т. е. всех живущих в бывшей Белостоцкой области) «Полешуками». Полешуки, а чаще «Пинчуки» остаются таким образом обитателями настоящого Полесья, как потомки древних Дряговичей—жителей огромной дрягвы или болот. Этот переход от Белоруссии к Малороссии не особенно типично выражается в говоре, а с известною постепенностию. Для примера возьмем первое попавшееся слово: белорусская «хадзили» в первой по тракту из Минска в Пинск деревне Хотыничах является уже с твердым д: «ходзили», в следующей деревне Бобровке говорят «ходили», а еще далее в Плоскинях — «ходылы».

Севернее Слонима племенная граница входит в Минскую губернию, где тянется по самой южной окраине уезда Новогрудского и по середине Слуцкого. В Слуцком уезде она отделяет северных «Полян», сидящих на возделанных полях и почти безлесных местах, от «Полешуков», населяющих знаменитое Приприпетское полесье. От устьев Сожа,

пограничная линия идет далее, отделяя пять северных уездов Черниговской губ., и пересекает то Черниговское полесье, о котором мы уже говорили. Направляясь параллельно берегу Десны, эта линия выделяет весь Рославский уезд Смоленской губернии, населенный коренными Белорусами, подлежащими описанию по задаче статьи нашей, и составляющий южную часть белорусской Смоленщины.

IV. СМОЛЕНСКИЕ БЕЛОРУСЫ

Чего, чорце, у балоте сядзиш? — Бо привык.

Накволо вода,— в середине беда.

БЕЛОРУССКИЕ ПОГОВОРКИ.

Ой, ня всхожие маи сямена,

Ня взрощоная тая мац-земля.

ИЗ НАРОДНОЙ ПЕСНИ.

В области Десны, сухощавому, довольно высокому, наделенному крепким телосложением, черноволосому степняку, Малороссу природа противопоставляет белокурого Белоруса, небольшого роста (редко выше 2 арш. 3 вер.), слабого телосложением, с вялым взором, при светлых глазах и белой одежде. Степняк сбрил бороду, опустил книзу усы и на своих длинных ногах ходит тою медленною походкою, которая столько в нем характерна и отличительна и показывает собою полную беспечность характера с уверенностию в том, что вовсе некуда спешить и незачем бегать. Белорус с реденькой бородой клином, на том же базаре отличается проворством и легкостью в движениях, стремлением хитрить и недоверчивостью при торговых сделках. Но и в нем сквозит некоторая распущенность с придатком вялости, столь характерным во всяком ленивом человеке. Впрочем это только на первый взгляд: в сущности — самодовольная, сановитая лень степняка ничто иное, как естественное спокойствие сытого человека, получившого сполна все то, чего желал, и в то же время лишенного всякой возможности надеяться получить неизвестное большее. Земля с избытком вознаграждает его труд,— отсюда известного рода беззаботность и порывы к веселью, потому что есть на что выпить и притом некуда деться этому исконному домоседу. Белорусская беспечность тоже кажущаяся: в сущности это — самый трудолюбивый человек, которого скудная почва и природа-мачиха выучила беспримерному терпению, безграничной готовности ко всякой работе; но у него отнялись руки. Он перепробовал многое и нигде не нашел удачи; чрезмерные труды надорвали силы, постоянные беды довели до состояния отчаяния. Он стал казаться апатичным только в силу того, что природа наделила его слишком мягким и нежным характером, и оказался лишенным всякой энергии но силе предвходящих исторических причин. Белорус пьет водку и напивается до бесчувствия уже не потому, что дешева у него горилка и «мае гроши», а уже прямо с неключимого и неисходного горя.

— Рандар, рандар! атчини вароты: дай гарилки! Ах-ци якая мяцелица: саусим перезябли, и кони чуць цягнуць, и ночь цёмная, ничого ня видна, и дорогу так замяло, што и найци ня можно. Рандар, рандар, атчини вароты, наливай гарилки!

В шинках и корчмах покупают водку не на деньги, которых в особенности мало, а на все, что в доме попадется под руку, и больше на то, из чего гонится и самая эта водка. Она есть один из тех рычагов, на котором крепко сидит и вертится вся печальная и скучная жизнь здешнего деревенского жителя.

Насколько здешний крестьянин любит горилку, настолько он охотник до «файки» или «люльки», т.-е. любит покурить нежинские корешки, кстати сказать — большими обозами проходящие по пяти трактам Белоруссии в Москву и Петербург.

Белорус также домосед, неспознавший выхода из тяжелого положения и успевший в одной из своих тоскливых песен высказаться так:

Чужая сторона Тугою орана, Слезками поливана.

Да и своя не лучше. Вот для образца тот угол Черниговской губернии (уезды Мглинский и Суражский), который населен Белорусами чистого, беспримесного типа, а уголок Минского уезда непосредственно примыкает к Рославскому. Здесь живут также необлыжные Белорусы, каковых даже перестали называть «Литвинами». Почва здесь — либо глина с песком, и в таком случае подпочва также песок,—либо глина с самым малым количеством песку, но с известковою подпочвою и оттого на низинах влажная и холодная. Урожаи не вознаграждают посева, и земли принадлежат к самым скудным во всей Белоруссии. Для смежной южной части Рославского уезда природа, не послушавшись политической границы (каковые вообще в этнографическом и экономическом отношении утратили значение), не сделала исключения: одинаковое бесплодие,— как черта самая характерная.

Нет хлеба, соли,

Нет счастья, доли!

Поле пусцеець,

И нечем сеець.

Не будзем жици,

Пойдзим блудзици —

тоскует песня на бесплодных и неблагодарных полях, но лишь про домашний обиход, на очистку совести, а не для фактического применения на деле. В местных архивах остались следы всеобщого ропота и неудовольствия, какими встречено было проведение дорог при Екатерине II, сделанных превосходно. Однако дорогам этим не удалось указать путей для выхода из бездолья: не вывели они домоседов на вольный простор. В сущности, смоленские Белорусы блуждают только в пределах своей страны не дальше Поречья и пристаней на Днепре и Двине, занимаясь самым дешевым Исправлена опечатка: нопо вымыслу промыслом извоза. Выручают их в этом случае такие же маленькие, но такие же терпеливые и устойчивые на ходу хохлатые лошадки. Больше 15 пудов на них не кладут, для чего приспособлены и телеги легонькие, самого нехитрого устройства, на очень низких колесах, никогда необшитых железными шинами. В телеге нет ни одного гвоздя; все части её деревянные, даже железные втулки почитаются редкостью. Телега состоит из деревянной рамки, укрепленной на двух низеньких подушках, укрепленных на осях. В четырех концах рамки маленькие столбики, сквозь которые продеты деревянные дужки, концами в рамку. В дужки вдеваются дранички соразмерно с длиною телеги и так низко, что на больших кочках, при неосторожности, приходилось через края телеги вываливаться в грязь и терять путевые вещи. Этот экипаж одинакового устройства, без всяких изменений, распространен Исправлена опечатка: нопо всей стране. В нем на гладких местах дороги приходилось любоваться на ту добросовестную настойчивость, с какою тянула пара лошадок нашу собственную тяжесть, и всматриваться на досуге в те украшения, которыми снабдил бедный хозяин своего верного друга. Хомутина редко обшита кожей, чаще холстом, а бывало, что просто-напросто жгутом, свитым из соломы. Дуга тоненькая, низенькая, смешная, а седелки сплошь и рядом совсем не оказывалось. Шлея связывается из пеньковой и посконной тесьмы, а частенько случалось, что и шлеи мы не видали,— думали: «поторопился ямщик, или забыл»,— на самом деле,— таков свычай - обычай по бедности. Она сквозит и в возжах, и в оброти, и в гужах: они все лычные и на лучший конец веревочные-пеньковые, но не ременные. Точно для этого народа еще не наступил железный век, а все еще продолжается каменный (Белорус между прочим не умеет пилить бревен, а пока еще колет клином и тешет их тупым, чуть не каменным топором).

Вместо лошадей в той же упряжи, под дугой и в оглоблях ходит бычок. Смешную фигуру его в таком неприличном наряде можно видеть даже в губернских городах на базарах, где покупают между прочим и дуги из тонкой ветлы или молодого дубка за 7— 10 копеек; оглобли, точно по заказу, всегда кривые, делаются дома, из ворованного лесу.

При этом для покупок Белорусы по базару ходят всегда втроем или вчетвером, гуськом, и так, что передний оказывается самым опытным и посмелее других, а потому и водит за собою товарищей, в качестве эксперта.

В деревушке, которую надо считать большою, потому что в ней 12 дворов, мы увидим очень подержанные избы, которые, нешутя, почти все точно по указу покосились на бок и плаксиво глядят на нас подслеповатыми окошечками, точно щелками. Мы разохотились было искать на гумне сараев, но нашли только закоптелый маленький курятник. Это — ёвня, похожая на овин лишь лексически, на самом же деле, имеющая с ним общее только в назначении сушить сжатый хлеб. К великому удивлению мы не нашли во всей деревне того, чем красно всякое великорусское селение, даже одинокое, без чего оно дня не живет с самых древнейших времен,—мы не нашли бани. Впоследствии отыскивали их в других деревнях, но как редкость: одну, две на всех жителей. Точно также и с трубами: в одной деревне Гродненской губернии, состоящей из 43 дворов, мы насчитали только три трубы, выведенные на крышу и конечно деревянные.

Идем в избу, или собственно, по-тамошнему, в хату, потому что хотя в Белой Руси и сохранилось в слове «истопка» прямое указание на корень слова «изба» и его толкование, но здесь «изобка, истопка», а кое-где даже и просто «стебка» означает холодную, нетопленую горенку, служащую кладовою, в некоторых случаях пристроенную к самой хате. Осмотримся здесь. Замечательно, что в одной—все то же и там же, как и во всех других: подобного настойчивого стремления не отличаться от других редко можно где-нибудь встретить. Вот кубел — большой ушат (а не сундук), в котором хранится вся одежда, вот и колыска (колыбель), в которой пищит маленький ребенок, «божница» в красном углу, где хранятся не только иконы, но и денежная казна семейства, рядом с желтенькой грошовой восковой свечкой, поминальником и записками должника. Под божницей стол на козюлях, т. е. на двух крестах. Вот и благодетельница печь,— конечно без трубы по всему «дзекающему» краю, но при этом, прямо против чела печи прорублена дыра, которая называется окном волоковым (выволакивающим из курной избы дым). Кроме этой дыры, задвигаемой доской наглухо, бывает еще окно «красное», также обязательное для всякой хаты: без него нельзя. Кто хочет щегольнуть, пускает его в вышину четверти на три. От печки до противоположной стены настланы доски, что служит спальнею и называется во всей России полатями, а здесь «полом». Собственно же «пол» (обыкновенно из осиновых досок, всегда нестерпимо-грязный), величают «мостом», если в самом деле намощен. Обыкновенно же настилки вовсе нет, а заменяется она землею, крепко утрамбованною и поверху покрытою глиной. Эта глина перемешана с конским калом, для того, чтобы не отставала пластинами или чешуей, или не трескалась. Зимою этот пол очень холоден и в таком случае требует снаружи устройства заваленки, набитой кострой, а сверху накрытой землей. От этого в избе тепло и не сквозит, но пол всегда холоден, и всегда на нем валяются или ползают полунагия ребятишки, покрытые толстым слоем грязи, в неизбежном соседстве с теленком и поросятами, с петухом и курами. Мы не иначе вспоминаем теперь эту избу, как либо ребенок свернулся калачиком на холодном полу подле теленка и спит, обогреваемый этим соседом, либо курица долбонула его в голову, при чем отняла у него кусок хлеба, и вызвала неистовый плач, который кончается, после истощения сил, глубоким и крепким сном. Домашних нет ни души: никто не может, да и не любит сидеть дома, оттого и ребята все на полу, потому что с полатей они могут свалиться и изуродоваться.

Хаты строятся просто. Вот построенная на славу и стоившая хозяину 40 рублей. В землю вкопаны 12 стульев, и все эти бревна для прочности на одном конце обуглены и этим концом врыты в землю. В каждый угол заложено по большому камню, и на них положены все венцы из бревен: толстых на низу, потоньше к верху до потолка, выше которого венцы идут все короче и короче в треугольнике, и заменяют собою стропила. В основание крыши легли жердины, укрепленные концами на венцах и прикрытые дранью в лесистых местах, соломой в безлесных местах. Дранью кроется изба скоро, но не прочно, а потому солома во всех деревнях бьет в глаза чаще и больше дерева. Дрань потребовала жолобов (стреха—по здешнему «руцешка») для укрепления концов и стока воды, и «покрыши» из толстого осинового бревна, обтесанного в трехъугольник и укрепленного на самом верху крыши. Но дрань от дождей и снега обыкновенно загнивает, перекладины и упорки следуют её примеру. В жолобах без стока вода постоянно застаивается, и не прошло два года, крыша испортилась: и смешно, и обидно! Ухитили крышу соломой; тут чернеют остатки гнилой драни, а здесь солома, прикрепленная жердочками, выставила свои неостриженные хохлы. Ветер колышет лапками ельника или хворостинкой, брошенными сюда, больше для очистки совести, чем в виде гнета на помощь соломе. Не смотря на этих притеснителей, солома ползет себе да ползет долой и ветром сносится на клеть, либо на избу соседа. А в самой избе текут на потолок и сквозь него неугомонные потоки. Надо сказать правду, что и соломой Белорусы укрывать свои утлые хаты не умеют.

Не для полноты картины унылого вида деревни, сказали мы раньше, что все белорусские хаты кривые, всегда погнуты на какой-либо бок:— причина тому очевидна. Если по заваленке мы выучились судить о том, что, значит, в той хате битый земляной пол, то привыкли также распознавать, что если хата скривилась на тот или другой бок,— значит в том углу — печка. Во всей Белоруссии, при устройстве печи такой прием: основанием служит деревянный опечек, поставленный прямо на переводинах пола у самой стены, в которую и врублены связи. Через два года изба начинает осаживать именно в этот угол . Углы спешат разойтись; сквозь них проходит дух; они начинают преть, гнить, и изба кривится на бок. Только в местностях, соседних с Великороссами, выучились устраивать опечек на особых столбах и в расстоянии от стены на поларшина. В этом переулочке хозяйка ставит ухваты, помело, кочергу; оттуда услышишь кудахтанье куриц, мяуканье кошки или визг щенка. В этих местах и соломенные крыши делаются под щетку и стоят лет 40, и, покрытые соломенными снопами, безукоризненно служат по 10-ти лет.

У печки, как на почетном и главном месте, находится всегда старшая в доме, т. е. старшая сноха (а не мать); у ней в подручные взята из чужих людей вторая сноха. Вообще везде ведут дом молодые люди; старики в полной отставке, и такой, о которой Великороссия не имеет ни малейшого понятия. Остановленные на этом явлении, мы усиленно всматривались в домашний быт, спрашивали: где эти большаки — уставщики, от тяжелых рук которых трещат чубы у детей и внуков, а из ежевых рукавиц еще никто не вывертывался? Обычай ссаживал их в 60 лет с тягла, но из воли их выходить никто не решался. Умны были старушки и умели править не только избой, но и миром, и не только мужчины, но и женщины, вдовы, для которых сложился на Руси давний закон: овдоветь—поумнеть. По пословице: «и не велик большак, да булава при нем», все смотрели на стариков, как на уставщиков, советников и заступников не из одного страха, но и из полного, сознательного уважения к их мудрым советам, крепким и верным по опыту жизни. Наоборот — в Белоруссии мы искали старика и не нашли вовсе в буквальном и переносном смысле. Здесь вообще скоро стареют, на дурной пище, от чрезмерных трудов и, с небольшим в 30 лет, готов старик подлинный. Как только стал он ослабевать, не поспевая за другими, его гонят на печь и велят молчать. В самом деле, в любой хате стариков ищи где-нибудь в темном углу безропотными, забитыми и молчаливыми. У стариков три дороги: первая — ступай в деды и ходи «дзядулей» по подоконьям с раннего утра и на «Лазаря» выпевай овсяные блины. И в Белоруссии, говоря словами местной пословицы, «старцу сяло (село) не наклад», т. е. везде они у богатых мужиков найдут хлеб-соль и временную угреву. Вторая дорога для престарелых: ложись в сырую землю, а не берет смерть—впрягайся в самую тяжелую работу: «надевай ярмо в самом деле воловье». Белорусский старик в одно время и сторож, и гуменник; он присматривает и за пчелами, чтобы рой не ушел; он собирает крапиву для кормовых свиней, для которых полагается особое место жительство — «котуха» — особое помещение в сенях вместе с птицей, телятами и поросятами. Старик в белорусской семье найди, за всем вышеуказанным, час и время взять в руки «коцатык» или «спику», т. е. кривое костяное шило и «подковыряй» лапти для молодух. Он же обязан на ручных жерновах намолоть муки на хлеб для всей семьи и для скота. Им командуют решительно все, кому только не лень и не жалко. В этом случае по достоинству и услуге цена, и учет производится самым строгим образом, по смыслу и значению в скудном и тяжелом домашнем хозяйстве, а совсем не по принципу или народному бессердечию. Надо видеть в то же время, сколько холи, баловства и послаблений там чужому человеку или сиротке, оставшемуся без отца и матери. Сирот стараются наперерыв друг перед другом взять в семью «примнем» или «примаком» без разбору: будет-ли то девочка или «хлопчик». Из мальчика выйдет молодой работник со свежими силами, а девочка возьмет к себе парня в «приставни», т. е. в ту же хату хозяином и таким же бесплатным рабочим. Сироты растут всем довольные и обеспеченные, и еще не было примера, чтобы примак или примачка оставили хату и хозяйство своего приемщика; благодарность — одно из живых и явных чувств в этом скрытном и замкнутом в себе народе.

Не выходя из хаты, осмотрим кстати «кубел», т. е. узнаем, во что мужик и баба одеваются, чем богаты они, и в чем состоит их движимое имущество. Вот холст на новые рубахи из поскони, так дурно вычищенной и торопливо сотканной, что будет обдирать живое тело и по нашему едва-едва годится на базарные мешки, и то под зерновой хлеб. Осмотренное нельзя похвалить — да и не хвастаются. Вот эта красная «хустка» — бумажный платок — на «красник» (т. е. на красном торгу) куплена для дочки Ганки, а рядом и «косник», там же приобретенная лента в косу второй дочки Проси (Евфросиньи) и «камзелька» (жилет), вымененный у еврея на хлеб для обоих сыновей Автуха (Евтихия) и Атроха (Трофима), чтобы носили оба по праздникам и поочереди. Если порыться в кубеле еще, попадем пожалуй на «крали», т. е. красные, зеленые и желтые бусы, которые бережет старшая сноха в доме для себя и надевает их на шею в праздник, когда идет в церковь к обедне, вместе с медным крестом, выпущенным сверх платья на красной шерстяной тесемке. Тут же подле и в том же кубеле — праздничные «ходаки», т. е. род кожаных башмаков, при которых полагаются для окрутки ноги, вместо лычных веревок, черные суконные «оборы». Если, при осмотре кубела, поразспросить старшую сноху, то окажется, что тут же, в этом небольшом сосуде, и скопленное приданое невесты: сверх того что на ней, — «ковалка» два-три, аршина в три длиною, домашнего холста на рубашечный стан, новый кабат, новый андарак, да и все. При этом несчастная движимость эта столь высока в цене, что, со смертью жены, вдовец должен возвратить эти приданые вещи обратно теще. Все остальное богатство, все носильное платье — на себе не снимаемо и не сменяемо, пока не превратится в труху, за исключением зимнего коротенького полушубка, надеваемого под летнюю свиту. Полушубок валяется на полу, т. е. на полатях.

«И у людзи, и у кабак все адзин андарак»— говорят эти бедные люди. «Андарак» женский наряд — праздничная, суконная синего цвета юпка, летом и зимой одна и та же. К нему пришивается кабат — суконный же лиф всегда красного цвета без рукавов, и оба домашнего изделия (Евреи считают унизительным для себя шитье грубых крестьянских одежд). Для этого имеются особые мастера, которые здесь называются против нашего наоборот: «кравец», сшивающий овчины на полушубки, а «шевец» или «швец» здесь означает сапожника. Местечко Могилевской губернии Дребен прославилось тем, что отсюда выходят «шаповалы» и выкатывающие из войлочного лоскута те классические колпаки, которые называются магерками и которые Белорус снимает только перед Богом, да перед паном, да когда ложится спать. Спать ложится прямо на пол, не раздеваясь, и в том, в чем ходил целый день (свита — одежда и одеяло), выставив ноги в лаптях тоже домашнего приготовления. Это собственно лапти, т. е. легкие, сделанные на скору-руку, не совсем прочные, но из лыка, либо густо-сплетенные на русский манер, крепкие, на которые идет лыка втрое больше и которые называются «похлопни», либо «наконец щегольские и аристократические «каверзни», самые крепкие и прочные, потому что подплетаются пенькой.

После одежды и жилища (и не выходя из последнего) следует говорить о пище, перечислить то, что едят. Вот тут задача не малая и трудная; ответ подобрать нелегко. А все-таки надо попробовать.

Пришла старшая сноха в праздник от обедни, вместе с ребятами: в чистой и белой на голове наметке из куска холста в 4 аршина длины, навитого на голову так, что концы на поларшина висят на плечах: что-то в роде чалмы — не красиво, но типично, потому что наметки носят только одни белорусские женщины, и в этом для нас также этнографический признак племени. Девушку в этой наметке можно распознать только по волосам, видным из-под повязки, тогда как замужние—волосы совершенно прячут. Младшая сноха тем временем все приготовила: у ней на столе целый столб свежих, но простывших овсяных блинов, сложенных на деревянной тарелке. В печи верещат щи и лежит, подле деревянной солонки и деревянной (тоже домашнего досужества) кружки с квасом в виде ведра, большой «бохан» (каравай) хлеба, того самого, который известен под именем «пушного» и за который всех Белорусов прозвали «мякинниками», от которого у малых ребят большие вздутые животы, у больших—частые колики и постоянное худосочие. «Пушном» здесь называется мякина, и в надломленном куске эти не отвеянные ржаные усы, вместе с стеблями, делают из куска хлеба решительное подобие комка грязи, взятой прямо с улицы и высушенной: где соломинка, а где и целый кусок щепки; некрасиво и грязно и непривычными зубами не гложется. Впрочем для прихотливых и у богатых имеется в подспорье «сковородник»—лепешка, испеченная на сковороде, и в придачу эти блины, заменяющие пироги, которых Белорусы не знают вовсе; пожалуй, и клецки, т. е. галушки, и «колтуны» или пельмени, и «грибок», дрочона, и «латки»—оладьи, «налесники», пресные блинчики. Вместо щей,— «панцак» или «груца» — суп из толченых ячных круп или «крупник», похлебка с крупой. У кого есть корова, у того и «сколотины»— пахтанье, и «сырники» — вареники с творогом, и «постоялка» — пресное молоко. Впрочем, все больше овощи: «снытка», ботвинье из свекольного листа, «ражинка»—брюква, «губы» или грибы, но все квашеное и ничего соленого (приготовленного в крепкий прок)—квашеное за дороговизною и крайним недостатком соли. Зато у всех и у каждого «шмалец»— соленое свиное сало, без которого Белорусу и не жить на белом свете. Сало это и в договорах на работу на первом месте, и в большие праздники дома на розговенье, и в дороге за пазухой, как о том давно сказано: «кто свиню мае, той и недзелю (праздник воскресенья) знае». Свиньи, исправляя роль городских санитаров, до того овладели правом гражданства, что даже в губернских городах остаются свободными и независимыми, рядом с еврейской козой, пропитывающейся также на общественный счет и на кошт зазевавшагося на базаре мужика. Здешние черные свиньи носят большие, торчащие клыки, как бы в доказательство того, что они очень часто огуливаются с дикими лесными кабанами. Возвращаясь из лесов в ноябре, они приводят за собой огромные стада приплода: у нашего знакомого девять свиней привели сорок две штуки молодиков. Словом — сало для Белоруса то же, что сельдь для всего Севера, сушеный судак для всей лесной Великороссии, чехонь и вобла для Поволжья; то же, что сельдь с кофейными переварками для петербургской бедности и кухарок.

Если присчитать ко всему упомянутому школондзу — толстую копченую колбасу да несколько обетных, праздничных блюд (осенью — курочку или поросенка), то и весь разносол или «страва» почти перечислен, а затем опять «шкода» и еще «шкода», т. е. беда повсюдная и горе житейское непокрытое, и неизбывное, в хате и в поле. Едучи осенью по Днепру, мы видели замечательно рослых баб (составляющих здесь редкое исключение изо всего Белорусского края), видели в деревне все печи затопленные, по окончании ломовых осенних работ, и, удивившись поздней топке, спрашивали:

— Бульбу варят ,—отвечали нам: бульбу, т. е. один только картофель да пушной хлеб, а затопили печи сегодня в первый еще раз,— значит завтракали в сухомятку.

Насколько народ неприхотлив в пище, настолько же он неразборчив на воду. Дурная колодезная и вредная болотная играют видную роль, потому что народ привык селиться без разбора, лишь-бы удалиться в лесную глушь, спрятаться подальше от большого проезжого тракта и от многолюдного соседства. На приболотных местах дети замечательно медленно растут, вялы, одутловаты; мышцы слабо развиты; грудь узкая, живот большой.

Не умывшись, Белорус садится есть и едет работать, но обязательно умывается, когда идет в церковь молиться Богу или на «крыницу» (колодезь или родник) за водой. Он никогда не станет точить топор, когда хлебы сидят в печи; в то же время женщины стараются не сажать наседок, чтобы не испортить яйца. Пока хлеб прозябает в земле, даже когда еще задумывают его сеять, а тем больше когда его убирают,— у Белорусов разнообразный и бесконечный цикл обычаев, примет и суеверий, как и следует быть у неудачливого, но исконного и исключительного земледельца. Из группировки этих верований составляется полная мифология, вся языческая славянская вера до христианского культа, сохранившаяся под шумок борьбы двух коренных исповеданий (православного и католического) и безличного третьего (унии). Краткий рассказ наш не вместит во всей полноте этих языческих, цельных и живых верований, как характерная и типичная народная достояния.

Основание всего быта этого племени — земледелие. Белорусы-земледельцы попреимуществу и пахари исключительные, давно уже выговорившие заветное правило: «умирать собираешься, а хлеб сей». На тех землях, с которых Великоруссы давно уже убежали в отхожие промыслы, эти основывают надежды существования с упрямством, настойчивостью и постоянством. При этом труд и надежды обращаются на каменистые и песчаные почвы и на такие земли, которые не успели отдохнуть под паром и по нескольку лет не унаваживались. В результате, при лучших условиях, урожай средним счетом не свыше пяти зерен, но ниспадает в иных местах до 2½. Десять десятин весьма часто не обеспечивают жизни. Дробные дележи малосемейных стали обыкновенными и еще более усугубили несчастие.