Ч. II, очерк I. Памятники времён первобытных, с. 235-248: современная орфография
Ч. II, очерк I. Памятники времён первобытных. А. К. Киркор. С. 235-248. Текст в современной орфографии.
Часть вторая. Белорусское Полесье
Очерк I. Памятники времён первобытных
А. К. Киркор. С. 235-248, начало на с. 235.
Певец Слова о Полку Игоревом знает Белоруссию.— Значение Белоруссии в миөологическом и этнографическом отношении.— Археологические исследования в Белоруссии. — Могилы каменного века. — Могилы переходных эпох. — Изделия из камня и кремня. — Кострища. — Рост первобытных людей. — Женские костяки вместе с мужскими.— Бронзовые и другие изделия. — Музеи. — Сравнительные выводы. — Первобытные древности в земле Латышей. — Городища.— Идолы.— Значение камня в доисторическое время. — Рогволодов камень не дольмен-ли?—Двинские камни.— Иосафатов камень.— Витовтовы тарелки и вилки. —Оршанская кольчуга. — Памятник Тышкевича. — Гора Рогнеды.
......... И снова ужь мчался
Волком голодным с Дудуток к Немиге, реkе многоводной.
А на Немиге - реке устилают далекое поле,
Вместо снопов головами, молотят стальными цепами.
Жизнь кладут на току и веют душу из тела.
Кровью затопленный берег Немиги не жатвой засеян
Был, а телами русских сынов.
(«СЛОВО О ПОЛКУ ИГОРЕВОМ» —пер. Гербеля).
Карамзин полагает, что Дудутки, упоминаемые в «Слове о Полку Игоревом», находятся около Новогрудка.— Вовсе нет. — Дудутки, ныне Дудиче, селение в Игуменском уезде. Немига, ныне небольшая реченка, впадает в р. Свислоч. Она течет в самом Минске и отделяет от города предместье, называемое также Немигой. Но иначе думали Гербель и другие переводчики «Слова». У них Немига — это Неман. Так думал и Карамзин. Гербелю, с легкой руки Карамзина, показалось даже, что Дудутки где-то около Новгорода Великого. Татищев пошел еще далее. Он полагал, что Неман течет между Минском и Полоцком. Между тем Неман от Немиги отстоит на 70 верст. Нет сомнения, что в Минске, или близ Минска, над Немигою, которая в то время действительно могла быть многоводною, произошло кровавое сражение в 1067 г., о котором говорит автор «Слова».
Мы видим, что знаменитый творец песни знал белорусскую Немигу, белорусский Минск. Он был знаком и с другими древними поселениями этой страны. Поэт говорит:
«В Полотске рано ему позвонили к заутрене в Софьи». Он вспоминает и о древнейшем поселении Пинской области:
.............«Поникло веселье, замолкли
«Песни и трубы в Городне, о смерти его (Изяслава) возвестили».
Поэт знаком не с одними городами Белоруссии; он величает полоцкую «Софью»; но он знает и старых богов, живших в памяти народа, хотя уже и христианского. У него вещий Боян — внук Велесов, наделяет мудростью и поэтическими вдохновениями. Поэт говорит:
«Чили въспети было, вещей Бояне, Велесов внуче!»
Ветры у него Стрибоговы внуки, внуки царя морей и бурь. Этого мало: павшее воинство на поле брани — это внучата могучого Даждь-бога, т. е. солнца, Перунова сына.
А эти боги так долго владычествовали в Белоруссии, да и теперь не совсем чужды народу.
Белоруссия, с её величественными Днепром и Двиною, с её дремучими лесами, с непроходимыми тундрами и болотами, — царство волков и коз, леших и русалок, царство ведьм и чаровниц, где их еще в конце прошлого столетия плавили на озерах — хотя и рано приняла христианство, но надолго сохранила древние языческие предания и обряды. Белорус и теперь чтит своего домашнего пената «Чура», он и до сих пор знает богов каждого времени года и даже опишет наружность каждого. Он помнит наружность Ярилы и теперь Ладой заклинает весну; он умеет увертываться перед лешим в лесу, подчас даже надует его; он знает, как подразнить русалок, но не поддаться им. Он чествует свою Лиолю, богиню весны, свою Циоцю, когда она явится красивой, полной женщиной, с спелыми колосьями на голове и с плодами в руках,— его кормилицу, богиню лета; но он умеет задобрить и страшного Зюзю, грозного, смертоносного Карачуна. Лиоля, Циоця и Зюзя — прозвища известные только в Белоруссии. Белорус вам расскажет, как Церешка добыл цветок папоротника и как вдруг стал могуч и умен. Только Белорус знает подземного Жижаля (огонь), распространителя лесных пожаров.
Удивительное богатство фантазии, в преданиях, легендах, с таким живым отблеском давно прошедшого, с таким наивным верованием во все таинственное, сверхъестественное, заставляет вас, слушая песни Белоруса, его легенды, вглядываясь в его обряды, невольно увлекаться и соглашаться, что высохший рукав Сожи и другие исчезнувшие рукава или самые реки нельзя иначе величать, как стариками.
Белоруссия — край могил, курганов, городищ, городков, урочищ, замков, замковищ,—край, где чуть не на каждом шагу вы встречаете следы минувшого, в памятниках, сказаниях, песнях.
И столько научного богатства, такое обилие материалов почти нетронуто, еще ожидает серьезных изысканий археологических, этнографических, филологических.
Побережья Немана, Западной Двины и Днепра, с их многочисленными притоками, сохранили очень много доисторических памятников, свидетельствующих о населенности Белорусского полесья даже в глубокой древности. В Борисовском уезде, Минской губернии, в окрестностях Логойска и Березины, в Губской пуще и других дремучих лесах, насчитывают тысячи могильных курганов, рассеянных в разных местах группами, курган при кургане, по несколько сот. Таких же доисторических памятников много в Новогрудском и других уездах Минской губернии. Все пространство между Могилевом и р. Сожею, а также от м. Шклова, по теченью Березины и Друтьи до устья Припети, усеяно могилами. Трудолюбивый А. Сементовский, в изданных им в 1867 г. «Памятниках старины Витебской губернии,» знакомит нас с древностями этой области. По собранным им сведениям оказывается, что в Себежском уезде 540 курганов, в Полоцком 111, в Лепельском более 300, в Городокском около 100. Но конечно это не все. Добросовестный автор исчислил только те, существование которых ему было положительно известно. В Себежском уезде курганы-могилы называются сопками, в Городокском—волотовками. Сементовским же указаны — и многие описаны — более замечательные городища, замки и замковища.
Археологических исследований в четырех губерниях, относительно, немного сделано. Родные братья, гр. Евстафий и Константин Пиевичи Тышкевичи производили археологические расследования в окрестностях родового их имения Логойска и в других местах Борисовского и Минского уездов. Последний исследовал также много курганов в Могилевской губернии. Совершив плавание по всему течению р. Вилии, он коснулся и древностей Белорусского полесья. Известный историк Литвы, Ф. Е. Нарбутт производил археологические исследования в Могилевской губернии; член московского археологического общества М. Ф. Кусцинский — в Витебской. В пятидесятых годах и мы исследовали значительное число курганов в Минской губ., в особенности в Борисовском и Новогрудском уездах. Вот почти все, что нам известно, из систематических научных исследований первобытных древностей в Белорусском полесье. Мы не причисляем к этому неумелых исследований Говорского, целиком переводившого статьи гр. Е. П. Тышкевича и выдававшого их за свои.
Система деления первобытных древностей на три главные эпохи: каменную, бронзовую и железную, в настоящее время поколеблена в Европе. Только немногие из археологов еще строго придерживаются этой системы. Что прежде,— медь, бронза или железо,— сделалось доступными доисторическому человеку, вопрос еще далеко неразрешенный; некоторые же окончательно склоняются в пользу железа. Но железо более всех металлов подвержено уничтожению; поэтому и приговоры о каменных могилах, т. е. таких, в которых не найдено ничего металлического, кроме каменных, кремневых, костяных и янтарных изделий, должны быть очень осмотрительны: в них могло не быть бронзовых изделий, но могли быть железные. Мы однако думаем, что тщательное исследование всегда может обнаружить, как это нам не раз случалось, присутствие железа в ржавчине, остающейся в земле при костяках. И потому только тогда, когда после самых точных исследований мы придем к полному убеждению, что в могиле нет не только бронзы, но и малейших следов железа, а между тем найдутся изделия из глины, камня или кремня, кости и янтаря, — можно придти к заключению, что такая могила принадлежит к каменному веку. Конечно, в этом случае весьма важно самое устройство могилы, керамические изделия и их орнаментовка, содействующие уяснению вопроса.
Долгое время существовала еще система определения могил переходными эпохами, от каменной к бронзовой и к железной. К переходной эпохе относили такие могилы, в которых, кроме бронзовых или железных изделий, находили также и каменные. Такая система рушится сама собою. Металл заменил камень; но народная вера, предания, религиозные понятия, поддерживаемые жрецами, придавали особенное значение каменному орудию. Оно составляло предмет, священный было принадлежностью обрядов. Вот почему мы находим в могилах каменные или кремневые изделия рядом с металлическими. Каменный молот или топорик в такой могиле то же, что напр. каменный молот в руках Юпитера, хотя вся статуя вылита была из бронзы; то же, что кремневый нож в руках Еврея при обрезании, хотя давно уже были в употреблении более удобные ножи из металла.
В этом отношении могилы Белорусского полесья представляют странное явление, ежели сравнить их с могилами в других Славянских землях, где большею частью, почти в каждой могиле, как равно и на кострищах, рядом с изделиями из металлов непременно попадается какое нибудь орудие из камня или кремня. В белорусских могилах находка каменного изделия составляет величайшую редкость. Неуясненный этот вопрос тем поразительнее, что нигде почти не находят в таком обилии каменных и кремневых булав, топоров, рубил, долот, скребков и т. п., как в Белоруссии и на Литве. Но их находят большею частью не в могилах, а случайно при копке канав, при обработке полей и огородов, в лесах, в болотах, по берегам рек и озер. Каждая такая находка свидетельствует о заселенности этих мест в первобытное время. М. Ф. Кусцинский свидетельствует, что в продолжение семнадцатилетних археологических исследований ему ни разу не пришлось встретиться с каменными орудиями в курганах.
Еще замечательнее, что на побережье Днепра и его притоков почти не находили могил каменного века, т. е. таких, в которых нет ни малейших следов присутствия металлических изделий, а только каменные. Гр. К. П. Тышкевич описывает чуть-ли не исключительный случай находки каменного гроба с сожженными останками. Это было в имении Зыкове, в Минском уезде, где в 1860 г. вотчинник этого имения, Жабчинский, приказал перевезти под фундамент вновь строившагося здания большой камень, лежавший на дворовой запашке. Когда его сдвинули с места, то под ним нашлась черная плита, тщательно обделанная; когда же и ее приподняли, то под нею нашли еще три плиты, уставленные прямоугольником и упиравшияся боками в плоский, ребром положенный, камень. Внутри стояли четыре урны с пеплом и недогоревшими косточками, а под ними кремневый клин. Каменных же гробов, в роде ящиков, составленных из шести больших плит, с полом и крышею, в которых обыкновенно помещались два костяка в сидячем положении, а равно и таких, какие описывает Дюбуа на Жмуди (могил великанов), в Белоруссии, до сих пор, покрайней мере, не найдено ни одного. Тем не менее, в могилах последующих эпох, в которых находили уже металлические изделия, камень служил во многих случаях основным материалом для устройства могил. Гр. К. П. Тышкевич описывает курганы в Селище, в Минском уезде, для постройки которых снесена была масса громадных камней, хотя окрестность вовсе не каменистая. В Брицянке, близ Новогрудка, в курганах тоже я находил много камней. К. И . Шмидт находил в могилах камни, уложенные в виде круга или четырехугольника, так что в середине помещались камни меньшого размера, окружность же составлялась из больших камней.
Гробов, сложенных из кирпичей, связанных известковым цементом, какие находил Д. Я. Самоквасов в земле древних Северян, сколько нам известно, в Белоруссии нигде не отыскано.
Нет и гробниц, из дубового дерева сложенных, какие я находил в галицкой Подолии и на Покутье.
В белорусских курганных могилах мы находим и другие отличия от похоронных обычаев других Славянских земель. Так напр. горшки и другие сосуды, которые ставили покойнику с яствами и питьем, в Белорусском Полесье всегда находили в ногах или в голове, иногда только сбоку, но во всяком случае на одной поверхности с остовом, тогда как в других Славянских землях эти сосуды попадаются всегда повыше остова, в курганной насыпи.
Как в Литве, так и на всем протяжении Белорусского Полесья особых кладбищ с кострищами, какие существуют в Польше, в Чехии и некоторых других Славянских землях, вовсе нет. Кострища, на которых сожнгали покойника и пепел хоронили в урне, в Литве всеобщи, а в Белоруссии иногда только встречаются, но одиночные, и над ними, также как над костяками, насыпан курган. На общих кладбищах, где совершалось трупосожнгание, очень часто случается находить урны в два и три яруса, одна под другой. В белорусских курганах были также подобные случаи, но не на общих кладбищах, а в курганных насыпях. Гр. К. П. Тышкевнч рассказывает, что в Копыском уезде, Могилевской губернии, на берегу реки Бобра, при селении Старый-Бобр, в большом кургане, на глубине 1 арш. 12 верш. он нашел сожженные останки, прикрытые камнем; ниже на один аршин оказалась другая куча пепла и наконец третья на самом дне кургана. Можно однако усомниться в том, что здесь, как думает гр. Тышкевич, похоронены три человека. Кучи эти с пеплом и костями неизследованы. В них, особенно в двух верхних, могли быть кости животных. Поэтому нам кажется, что эти две кучи произошли от тризн, совершенных по умершем, которого сожженный прах покоился на дне кургана. По крайней мере мы много раз встречали подобные остатки заупокойных языческих тризн, как на общих кладбищах, так и в одиночных курганах.
В Черцах, близ Лепеля, М. Ф. Кусцинский, в двух рядом лежащих курганах, нашел останки сожженными. В одном из курганов, в урне, под пеплом и недогоревшими костями находился бронзовый бердыш.
Мы заметили при раскопках в разных Славянских землях, что в большинстве случаев существовал обычай присыпать покойника не грунтовою землею данной местности, но приносною, иногда даже издалека. Так напр., где грунт песчаный, покойника клали на черноземе и присыпали такою же землею, и наоборот, в черноземном грунте — присыпали песком. Часто употребляли для этого глину или известь. Чтобы не вводить в заблуждение, мы должны пояснить, что мы говорим не о самом кургане, который мог быть насыпан из местной земли, но о присыпке и подкладке под покойника на дне кургана, или еще чаще в глубине земли. То же мы замечали многократно и в Белоруссии.
По замечанию гр. К. П. Тышкевича, более других изследовавшого курганы в Белоруссии, скелеты женские, судя по украшениям, при них найденным, были выше мужских. По его словам, каждый женский скелет был несколькими дюймами выше четырех футов, тогда как мужские часто не достигали этой меры. По нашему мнению, такого заключения нельзя принять за общее правило уже потому, что если таз в остове истлел, то по одному черепу и самый опытный антрополог не всегда может отличить мужской остов от женского Это мнение высказано даже Вирховым. По нашим личным наблюдениям, мы могли придти только к такому заключению, что в курганную эпоху женщины были далеко выше ростом, чем в настоящее время,— повторяем однако, насколько не обманывают нас украшения, находимые при костяках, по которым мы узнаем женские скелеты.
Мы уже указали выше, что каждый курган насыпан над одним покойником. По отношению к Белоруссии лично мне известны только два исключения из этого общого правила. Во время исследований, произведенных мною вместе с гр. К. П. Тышкевичем в Логойской пуще, Борисовского уезда, в урочище Словогоские-копцы, в одном кургане оказались два костяка, оба головами обращенные на юго-запад, лежавшие на расстоянии один от другого на 4 ф. 13 д., и как надо думать, судя по предметам, при них найденным, один мужской, другой женский. Вблизи этого кургана, в другом, в ногах остова найдена одна только голова, без остова. Черен этот лицом был обращен к ногам костяка, а под ним лежал железный обруч, как будто обхватывавший горло. Тут-же при черепе лежало красивой отделки бронзовое ожерелье. Эти два случая, сколько нам известно, единственные в Белоруссии, могут быть объяснены только тем, что жены умерших и здесь должны были следовать с мужем в могилу. Но что значила одна голова без остова и куда девался последний, что наконец значил железный обруч, разъяснить трудно. Двойные костяки в курганах очень часто попадались нам в галицкой Подолии. Попадались даже женские, по всем признакам, остовы с малолетними мальчиками.
В Новогрудском уезде Минской губернии, также как и в Литве, находил я в курганах лошадиные остовы, что также по отношению к Белоруссии принадлежит к исключительным случаям, хотя в других странах, особенно на кострищах, мне случалось очень часто находить много звериных костей. Но эти кости могли происходить от животных, съеденных во время заупокойной тризны, тогда как лошадь, но всем признакам, была заживо засыпана землею. В Брнцянке, близ Новогрудка, один лошадиный остов, надобно думать, был зарыт даже в стоячем положении.
Из предметов, находимых в белорусских курганах, по количеству первое место принадлежит железным. Из железа встречаются больше всего: топорики, секиры, лезвия копий и стрел, мечи (такие же по форме, как и бронзовые), ножи, маленькие (обрядные) серпы, находимые чуть не в каждом кургане, и т. п. Затем идут предметы из бронзы, составляющие преимущественно женские украшения: серьги, кольца, цепочки, булавки, браслеты, грудные украшения, бубенчики и т. п. Бус очень много — сердоликовых, бронзовых, стекляных разных цветов, серебряных (очень мелких), янтарных и др. Бронзовые изделия не отличаются особенною отделкою. К более замечательным предметам мы можем причислить найденные нами с гр. К. П. Тышкевичем весы из бронзы в кургане в Логойском лесу. Весы маленькие в футляре из рога. Кажется, это единственный случай в Белоруссии, но совершенно такие же вески нашли д-р Крузе в Лифляндии, Штабен и Гасак в Курляндии, Бэр тоже в Лифляндии и П. Савельев во Владимирской губ., в числе пяти экземпляров.
Большая часть предметов, добытых из белорусских курганов, хранится в Виленском музее древностей, в древлехранилище покойного гр. К. П. Тышкевича (ныне сына его Оскара Константиновича) в Логойске, в собрании древностей М. Ф. Кусцицкого и вероятно у других частных лиц, а также при Минском Статистическом Комитете. Ежели мы станем сравнивать белорусские курганы-могилы с такими же в других Славянских землях, то, кроме поразительного отсутствия могил каменной эпохи, белорусские могилы, при всем своем сродстве с могилами других Славянских земель, представляет и еще некоторые особенности.
Белорусские могилы изобилуют железными предметами, большею частью хорошо сохранившимися, и не представляют такой древности, как в тех странах, где железо в могиле совершенно изъедено ржавчиною, так что нередко от него остается только красноватая окись в земле. Это тем поразительнее, что в Белоруссии христианство водворилось раньше, чем в Литве и у Латышей. Если даже предположить, что по водворении христианства языческие погребальные обычаи не могли быть вдруг искоренены и продолжались покрайней мере в течение целого столетия, то и в таком случае, надобно полагать, что железные орудия, сложенные в могиле, пролежали в ней не менее 800 лет. При этом надобно принять в соображение, что такое громадное количество курганов, какое мы видим в Белоруссии, нельзя относить к этому исключительному периоду. Большая часть их несомненно относится к более отдаленной эпохе. Нам кажется, что на это следует обратить внимание, по крайней мере в том отношении, что железные орудия в течение 800— 1000 лет не уничтожаются ржавчиною и сохраняются более или менее в хорошем состоянии, таким образом представляется возможность делать заключения о древности таких могил, в которых железо совершенно изгладилось, хотя и в этом случае ненадобно забывать, что в могиле, кроме почвенных условий, могли быть случайные проводники для преждевременного уничтожения железа.
Немногочисленные примеры нахождения кострищ в Белоруссии доказывают , что преобладающим в этой стране обычаем было не трупосожигание, но обыкновенное погребение умерших в земле. Сожигались, может быть, пришельцы, или же лица привилегированных сословий, или принадлежащие к какой нибудь особой касте. Сожигание, как и в других странах, могло быть и всеобщим, предшествовавшим обыкновенному погребению; исследования же, до сих пор произведенные, не обнаружили большого числа кострищ. Но, и при недостаточности исследований по этой части, все же нельзя не заметить, что, в то время, как напр. на побережье Вислы курганы вообще почти не существуют и заменяются общими кострищами, занимавшими нередко значительные пространства: на побережье Днепра, а также Западной Двины, даже урны с пеплом, изредка попадающияся, имеют отдельные курганные насыпи. На побережье Днестра, тщательно мною исследованного в Галичине, с весьма немногими исключениями, та-же курганная система, а едва вы переступите за Сан, курганы совсем исчезают и начинается ряд кострищ. Мы даже решаемся высказать с уверенностью, что там, где ныне живет Русь, преобладает курганная система, и труносожигание является только как исключение.
Все нами сказанное относится исключительно к Белорусам, но не к Латышам, населяющим три уезда Витебской губернии: Динабургский, Режицкий и Люцинский, называемые Инфлянтами. Погребальные обычаи в земле Латышей такие же, какие уже указаны нами в общих чертах при описании Литовского полесья. Первобытные древности Латышей изследывали Крузе, Бэр, Штабек, Гасен, Гревинг, гр. Платер, Буйницкий и др. Заметим только, что здешние бронзовые изделия, а также серебряные женские украшения, во множестве находимые, отличаются превосходною отделкою и носят несомненные следы финикийского и римского происхождения. Побережье Балтийского моря в доисторическое время имело значительный перевес над соседними областями. Янтарные изделия, особенно бусы, здесь попадаются в изобилии. Предметов из камня находят очень много. Гр. К. П . Тышкевич рассказывает, что во время плавания в 1838 г. по Западной Двине, с целю исследовать берега реки, близ замка Кокенгузена, подойдя к рыбачьим хижинам, недалеко от Двины, он заметил растянутую на земле для просушки сеть, в которой вместо обыкновенных глиняных кружков для тяжести прикреплено было к веревкам несколько десятков каменнных доисторических молотов. А. Сементовский исчисляет некоторые каменные орудия, найденные в Лепельском и Динабургском уездах случайно, но вместе с человеческими костями. Это были булава, долота, молоты, топоры, рубила и др. Он же сообщает рисунки некоторых любопытных бронзовых украшений. В числе их была цепь длиною 3 1/2 анг. фута, весом 2 1/2 фунта, с наплечниками изящной отделки. Эти последние возбудили даже ученое препирательство. Почтенный Сементовский признает их наплечниками, Костомаров же за локотник или наколенник от древнего панцыря; наконец гр. А. С. Уваров и архимандрит Амфилогий видят в этих вещицах пряжки (fibula). Судя по рисунку и точному описанию, нельзя ни минуты сомневаться, что это были пряжки, каких мы много видели и какие нам самим случалось находить в курганах. Что же касается положения цепи на остове от левого плеча наискось груди под правую руку, где она достигла правого плеча, то на этом никак нельзя основывать заключений. Известно, что вследствие многоразличных причин нередко самое положение остова меняется, а предметы, при них находившиеся, еще скорее могут изменить место, где были положены. Серьги и длинные волосные затычки нам случалось находить осунувшимися в ногах остова. Наконец Сементовский упоминает о находимых серебряных изделиях, о куфических монетах, из коих одна висела на цепочке на груди скелета, о бусах и пр.
Граф Адам Платер в окрестностях Креславля, в Динабургском уезде, на берегах Западной Двины и вблизи многовековых дубов находил много прекрасных бронзовых и серебряных изделий, как напр. головные уборы, ожерелья, браслеты, проволочные поясь, кольца, цепочки, серебряные и стекляные бусы, медные топорики, молоты, борды ш ии др. Недалеко от Креславля, но уже за Двиною, на границе Курляндии, в имениях его же гр. Платера, Гренц-Гофф и Энгельсбург, в 1848 г. найдено им же до 30 каменных орудий, молотов, секир, долот, а также продолговатые, тщательно обделанные орудия, служившие, по мнению гр. Платера, для просверливания отверстий в молотах и секирах. Все эти орудия сделаны были из змеевика, которого в Инфлянтах нигде нет.
Вблизи Бреславля, в ущелье, на берегу озера Мандель сохранился весьма любопытный памятник времен язычества. Это большой камень, на котором явственны выдолбленные круги и знаки в роде буквы X. Гр. Платер полагает, что знаки эти были символом богини Велоны и что поэтому камень этот вероятно был жертвенным.
Здесь же вблизи находится гора, до сих пор сохранившая название Солнас-Колнас, т. е. солнечная гора.
Древнейших поселений человека, вечевых сходбищ, судилищ, жертвоприношений, сборищ окрестных жителей в случае нападения врага, одним словом—древних городищ очень много в Белоруссии. Гр. К. П. Тышкевич описал подробно некоторые из городищ в Минской губ. Сементовский сообщает любопытные известия о городищах Витебской губернии, присовокупляя некоторые из преданий, сохранившихся о них. Предания эти конечно ничего не уясняют и уяснить не могут, когда дело касается тысячелетий. Почти с каждым городищем соединены легенды о кладах, сокровищах, хранящихся под городищем, и т. д. Правильных, систематических раскопок городищ в Белоруссии, кажется, вовсе производимо не было.
Невельский идол.
И здесь, как и везде, большая часть городищ с течением времени превращена в замки и замковища.
Здесь же укажем на некоторые только городища, замковища и могилы, известные в народе под разными наименованиями. Так напр. в Витебской губернии, в Городокском уезде, на одном из островов пространного озера, называемого Озерище, существует до сих пор довольно хорошо сохранившееся городище, которое одни называют Озерищем, другие— Городищем, уверяя, что под этим именем здесь существовал город с сильно укрепленным замком. Уцелевшие укрепления состоят из вала длиною в 168 метров. Выдающийся угол вала, наиболее возвышенный, обращен к селению называемому Местечко, с которым и самый остров соединяется узким, в 18 метров, перешейком. Возле вала идет глубокий ров, вероятно наполнявшийся водою из озера. Кроме того многочисленные остатки свай,идущих отъострова к берегу на протяжении двух до трех верст, по народному сказанию, свидетельствуют о существовании двух мостов, соединявших остров с берегом. Такие же сваи дозволяют догадываться, что был еще третий мост, соединявший городище с противоположным, вблизи находящимся, небольшим островом. Сваи эти никем с научной точки не исследованы. Может быть, это следы озерных жилищ, обыкновенно сооружавшихся вблизи городища. Во всяком случае, как Городище на острове, так и Местечко на берегу могли составлять одну цепь укреплений. Замок был сожжен Стефаном Баторием в 1579 году. До сих пор находят здесь много обломков разных железных орудий. — Память же о Батуре, т. е. Баторие, и теперь живет в народе. Много сохранилось народных легенд об этом городище, которое вероятно имело подземный ход, как все большие городища. В этом-то подземелье были избы с железными воротами, в них сидела очаровательной красоты девушка, конечно зачарованная царевна, и при ней две собаки. Называют даже по имени рыбака, именно Вехотка, который был там и вынес оттуда много серебра и золота.
В том же Городокском уезде, близ деревни Голубцовой, на берегу озера, есть одинокая могила, называемая Голубец, весьма значительной величины, вся изрытая неумелыми раскопками искателей кладов. В окрестности все жители убеждены, что могила скрывает большие сокровища. Уверяют даже, что не очень давно, у самой могилы вырыли слиток металла, полагают—серебра, величиною в головку капусты. Народное предание обстоятельно указывает на причину зарытия здесь сокровищ: могила насыпана над прахом военачальника, купившого победу своею смертию, а с ним зарыты и сокровища. Ручей, вблизи протекающий, носит название Красинца, потому что после битвы он весь был окрашен человеческою кровью. Народ не раз видел чудные явления на Голубце. Седовласый старец на белом коне являлся на его вершине и исчезал при приближении к нему. Являлась гигантской величины пара прекрасных лошадей и разные другие явления, доказывающие, по мнению народа, что это стражи сокрытых в недрах могилы сокровищ. Недалеко от Голубца есть тоже одиночная могила, носящая название Буды. В средине её находится другая меньшая могила. Досужая фантазия различно объясняет такое название. Предание говорит, что здесь покоится какой-то военачальник по имени Буда; другие видели на могиле белую буду, т. е. кибитку, запряженную тройкой белых лошадей и много других представлений, также как на Голубце, свидетельствующих о сокровищах, в могиле сокрытых.
В Себежском уезде замечательны городища, носящие названия Яковцева, Иваниха и высокий до 7 сажен курган Лукина. Любопытен также Чортов мост на озере Свибло, или Свивло. Мост состоит из каменной гряды, разделяющей озеро почти на две равные части. Легенда, приводимая А. Сементовским, говорит, что в окрестностях жили два соседние племени, Свевы и Ливы. У старшины племени Свевов была прелестная дочь. Она полюбила красавца Лива. Но тут явился с предложением Немец. Старшина отец, чтобы отделаться от него, предложил ему в течение одной ночи построить мост через озеро Свибло. Немец согласился. И что же? Ночью невидимою рукою стали водружаться гигантские камни. Поднялся страшный гул, стук, плеск. Работа кипела, мост на озере уже был воздвигнут более чем на версту и почти что не доставал противоположного берега, как вдруг запел петух, именно в ту минуту, когда на землю упал неизвестно откуда двухсаженный камень, и затем все стихло. Мост был неокончен, а Немец исчез. Понятно, все догадались, что Немец был чорт. Прекрасная Свевка вышла за Лива, подарившого своему тестю землю, которою он владел, почему старшина и назвал озеро Свевлом, т. е. Свей-ливским.
В Лепельском уезде, в имении Завидич пом. Кусцинского, есть вал длиною в 30 аршин, который народ называет Змеиной могилой.
Много и других этого рода памятников глубокой старины сохранилось как в Витебской, так и в остальных двух губерниях Белорусского полесья; но все они еще почти неизследованы в археологическом отношении.
Языческих идолов не много найдено в Белоруссии. Еще в 1684 г., в развалинах какогото древнего каменного здания, близ Витебска, найден был, как полагают, идол Перуна значительных размеров, стоявший на подносе. Идол и поднос были сделаны из чистого золота. К. С. Стецевич, описавший этот случай, говорит, что от этой находки многие поживились и что даже папе в Рим послана была часть золота. Гр. К. П. Тышкевич свидетельствует, что в Борисовском уезде, в лесу, по течению р. Пуни, местные крестьяне, срубив старый дуб, нашли в дупле его два истукана, один серебряный, другой бронзовый. За серебряный предлагали им 100 р. Но оба достались владельцу леса, Чеховичу, который прячет их и никому не показывает. В 1865 г. они еще были у Чеховича. Тышкевич долго упрашивал показать ему эти идолы, владелец все обещал — но не показал. В Полоцком уезде, близ Полоцка, в имении Беликовича Экимания, в пятидесятых годах, в кургане, на груди костяка, найден был неизвестный идол из гладко шлифованного камня, изображавший человека, восточного типа, в длинном одеянии, полулежачого, в левой руке державшого чашу, подносимую к устам; правая подогнута; волос нет и следа, лицо обрюзглое. Длина статуэтки 104 милиметра. Статуэтка эта передана была мною в бывший Виленский музей древностей. — В июле 1874 г. в Невельском уезде Витебской губернии, незнаем где именно, при посадке дерева найден был идол с двумя головами, вышиною 9 дюймов. В археологическом музее Ягеллонского университета, в Кракове хранится фотографический снимок с этого идола. О дальнейших его судьбах нам не известно. Знаем только, что он в 1874 г. находился у исправника, г. Бурмейстера, в Городке. Вероятно, он уже давно в одном из наших публичных музеев. Двуглавый идол должен бы обратить на себя особенное внимание. Представляем здесь верное изображение этого замечательного идола с обеих сторон.
⁂
Много доисторических памятников в Белоруссии истреблено временем, еще более неведением и равнодушием. К счастию, сохранилось еще несколько драгоценных памятников, знаменующих исторический рассвет этой страны.
Камень для первобытного человека представлял величие и силу. С камнем, он, сам силач, не всегда мог совладать. И он видел в нем олицетворение могущества, которое превышало его власть и силу. Он стал уважать этот камень. Он радовался кремню, более уступчивому, и выучился делать из него первые необходимейшие для него предметы. Явились ножи, скребки, шила, наконец стрелы и другое оружие. Потом мелкие камни послужили ему орудием для защиты и ратоборства с диким зверем. Камень явился первым и сильным пособником в его бурной, стихийной жизни. Изучив способ добывать огонь, он раскладывал его на камне. На камне месил глину, из которой лепил горшки. Камень затворял вход в пещеру и защищал от мамонта, пещерного медведя и других зверей. На камнях приносились жертвы богам, совершались погребальные тризны. Камень, наконец, вдохнул в него мысль сооружать своим почившим, людям заслуги, гробницы. Нет сомнения, что в ранней молодости человека были люди, отличавшиеся от других. Были патриархи, родоначальники поколений, господствовавшие над ними, направлявшие их действия, защищавшие их. И человек рано усвоил мысль о необходимости увековечивать память таких людей. Так родилась потребность сооружения памятников. Первый гроб на земле, когда человек перестал погребать своих покойников в пещерах, создан был из камня. С непонятною в наше время силою, люди двигали громадные валуны или каменные плиты, иногда из отдаленных мест, и из них сооружали каменные гробы, в которых слагали тела почивших, людей заслуги, патриархов поколений, вождей, вещателей суда и расправы. Таково начало дольменов, денгиров и т. д.
Обыкновенный каменный гроб был в земле, был невидим. Тогда созналась потребность передать потомству о месте погребения. И вот над гробом стали воздвигать большие каменные столы, строить целые пирамиды, накладывать громадные кучи из камней. Затем явились сфинксы, мавзолеи и т. д.
Проходили тысячелетия, и камень всегда оставался главным орудием при исполнении разных религиозных обрядов. Когда патриарх Иаков помирился с тестем своим Лаваном, то положил камень на земле и сказал окружавшим их: наносите побольше камней. Так образовалась высокая груда камней. Патриарх воссел на ней с Лаваном и ел. Иаков назвал эту груду свидетельскою, а Лаван назвал galaad, т. е. грудою свидетеля (Бытия, 31, 45—48). — Когда Иаков возвратился из Месопотамии и Господь повторил ему обещание, данное Аврааму, размножить его племя, Иаков на том месте, где Господь с ним беседовал, положил камень, совершил на нем жертву и полил маслом.
На Кавказе Осетинцы среди неприступых гор и непроходимых дорог наваливают груды камней. Каждый проходящий обязан прибавить камень. При такой груде они останавливаются, молятся, слушают предсказания своих вещунов. На могиле убитого громом накладывают высокий каменный курган, на вершине втыкают большую жердь и на ней вешают кожу черного козла.
Можно бы еще очень много привести подобных примеров.
Металлические орудия вошли в общее употребление. Но религия не допускает нововведений, и каменные орудия не переставали быть принадлежностью религиозных обрядов.
Обычай из камня делать гробницы перешел и к христианам. В больших камнях выдалбливали столько места, сколько нужно, чтобы уложить покойника. Обычай этот существовал долго, В Логойске мы видели такие гроба Тышков, или Тышкевичей с XV ст.
Такие же обычаи, такое же уважение к камням, конечно, существовали в первобытное время и среди народа, населявшого нынешнюю Белоруссию. Начинается исторический рассвет страны, и мы видим такое же обращение к камню, как к самому надежному материалу для увековечения памяти. Вот существует уже Полоцкое княжество, и князья-властители, желая соорудить памятники, употребляют для этого каменья. Так можно объяснить и, думаем неиначе, сооружение каменных памятников князьями Полоцкими.
Замечательнейший из этих памятников — это так называемый Рогволодов камень, находящийся в 19 верстах от города Орши, Могилевской губернии, вправо от почтовой дороги, ведущей через местечко Коханово в Минск, в полуверсте от деревни Дзятловки, принадлежащей к имению княгини Воронцовой, близ деревни Листонов. Ныне камень лежит на земле, но темя его подымается на четыре вершка над поверхностью. Он состоит из черноватой или бурой песчаной плиты, и на нем иссечен двойной крест и широкая надпись, глубоко выдолбленными чертами, славянскими буквами, именно: «В 6679 (1171) месяца мая в 7 день доспен. Господи помози рабу своему Василию в крещении именем Рохволоду сыну Борисову». Рогволод, лицо историческое, он был князем Полоцким, господствовал также в Слуцке и Друцке. Камень этот имеет в длину 4 аршина 4 вершка, в ширину 3 аршина 6 вершков. Замечательно, что местные жители называют его неиначе как надгробным камнем, или гробницею. Он в большом почитании у народа. Гр. К. П . Тышкевич пишет, что местные поселяне рассказывают слышанное от дедов своих, будто он стоял на четырех ногах и имел голову, что в совокупности представляло фигуру животного. По преданию, местный мельник, отрубив ему голову, переделал его на мельничный камень, который не только сам перемололся в песок, но также измолол все состояние и все семейство мельника. Старики же рассказывали гр. Тышкевичу, что они сами помнят, как под этим камнем было порожнее место, куда обыкновенно прятались от дождя пастухи, пасшие скот; впоследствии оно засыпалось, и камень все более и более углублялся в землю. Потом под него подложили камни меньшей величины. Ректор оршанской иезуитской коллегии Дезидерий Ришардо, в донесении своем канцлеру графу Николаю Петровичу Румянцову, тоже свидетельствует: «что надгробный камень утвержден на четырех столбах, а многие старики помнят, что под ним можно было проходить, и что дети, гуляя, бегали под ним. Очевидно, что гробница подалась в землю, ибо теперь она совсем лежит на земле». Это было в 1818 г., и об этом была напечатана статья в «Виленском Дневнике» в том же году (№ 11, стр. 394).
Оршанский камень найден был в 1792 г. Сведение об нем сообщил первый Мальгин в «Зерцале» в 1794 г. В 1805 г. над камнем воздвигнута часовня, но в 1812 г., при нашествии неприятеля, она была разрушена. Впоследствии крестьяне, как пишет гр. Тышкевич, устроили вокруг него стены и накрыли кровлею; таким образом образовался род часовни. «Теперь (т. е. в 1846 г. или в 1867 г.?) камень занимает всю средину часовни, оставляя вокруг себя узкую тропинку, по коей можно кругом обойти его».
С 1794 г. Рогволодов камень обращал на себя особенное внимание. Им интересовались архиепископ Анастасий и генерал Зорич; канцлер Румянцев, потом гр. Е. Ф. Канкрин лично осматривали его. Последний даже сообщил в первый раз точную копию надписи. Об этом камне писали, кроме помянутого иезуита Ришардо, а также Мальгина, гр. Канкрин, академик Кеппен, Карамзин, Калайдович, Погодин, гр. К. Тышкевич, Шпилевский, Кусцинский и др. Главное внимание обращалось почти исключительно на надпись в палеографическом отношении, но, сколько нам известно, никто не исследовал в строгонаучном археологическом отношении.
А между тем, с точки зрения археолога, камень этот представляет замечательное явление в Белоруссии, если мы будем смотреть на него как на редкий мегалитический памятник в России.
Никто не сделал окончательного заключения о назначении этого камня. Гр. К. Тышкевич считает его пограничным камнем, с чем едва ли кто согласится. Нам кажется, следовало бы прежде всего обратить внимание на вполне достоверное известие, подтверждаемое рассказами старжилов и очевидцем Ришардо, что камень был утвержден на четырех столбах, что под ним можно было проходить.
Это обстоятельство невольно наводить на мысль, что оршанский камень относится к глубокой древности, что это был дольмен. Если мы взглянем на рисунки известных дольменов и представим себе оршанский камень, поддерживаемый четырьмя встающими из земли камнями, тогда мы должны будем согласиться, что это настоящий дольмен. Ежели-бы опытный археолог сделал со стороны подкоп, он бы вероятно нашел вокруг памятника в земле прочно устроенную каменную обводную стену, поддерживавшую, в свою очередь, вала помянутые четыре столбовые камня, на которых опирался памятник.
Совершенно такой же мегалитический памятник нашли мы в галицкой Подолии, при р. Серете, в Монастырке, возле иссеченного в скале языческого капища, в котором находились две колосальные фигуры собак, к сожалению, недавно истребленные. Этот памятник, состоящий из большого песчаника, длиною 390 сантиметров, шириною 230, опирался на трех, сравнительно небольших, каменных столбиках (имевших в окружности 175 сант.), так что дольмен отстоял от земли на 63 сантим.
На первый взгляд казалось непостижимым, каким образом такой громадный камень мог держаться на трех столбиках. Последующие тщательные изыскания объяснили дело. В земле, под дольменом, вокруг устроена была стена из одних камней, в 60 сант. вышиною, имевшая, надобно полагать, главною целию укрепление и упрочение означенных трех подпор на поверхности земли, на которых опирался памятник. Искусство, с каким была построена эта подземная стенка, без извести или какого либо связующого материала, изумительно. Камни так плотно уставлены один при другом, что образуют как-бы сплошную стену, сдавленные же ими выдающиеся на поверхности камни тем только отличаются, что выше других.
Легенда о том, что оршанский камень имел голову и походил на животное, конечно, принадлежит к поэтическим вымыслам. Для нас важно только то, что этот камень лежал не на земле, но стоял, как говорит народ, на четырех ногах.
Наше предположение, что это был древний дольмен, нисколько не умаливает исторического значения этого памятника. Такова ужь судьба дольменов, что последующие народы пользовались ими, приспособляя их к своим нуждам. Ведь известно, что кельтические друиды употребляли их как алтари и на них приносили богам жертвы. Дольмен в Монастырке, о котором мы упомянули, тоже был приспособлен для какого-то христианского обряда: на нем иссечен длинный и глубокий крест. Точно также и на оршанском камне была сделана надпись по желанию Полоцкого князя. Величественный древний дольмен, с которым могли быть связаны предания, приводил в удивление князя, и он приказал вырезать на нем свое имя, желая увековечить свою память. — Строгое, научное исследование этого памятника в археологическом отношении несомненно объяснит нам его значение.
При описании Литовского полесья, мы уже упомянули о двинском камне близ Дисны. Двинских камней есть еще несколько в пределах Витебской губернии. Так г. Сементовский в своих «Памятниках старины» свидетельствует, что в русле Западной Двины, в разных местах, на пространстве между Полоцком и Дриссой, еще и по ныне, при спаде воды, виднеются громадные гранитные валуны, с высеченными на них, разной формы, крестами и славянскими надписями, в которых упоминается о рабе Божием Борисе. Об этих камнях писал еще Стрыйковский, Коялович и др. Древность их несомненна. Гр. Тышкевич и Щит считают таких камней семь. Сементовский описывает четыре камня. О камне близ Дисиы мы уже говорили. Второй лежит в 5 верст. от Полоцка, насупротив с одной стороны урочища Прорытка, а с другой имения Герахты, близ левого берега Двины, цвета красноватого, имеет четыре аршина в высоту и одиннадцать в окружности. На нем изображен четырехконечный крест и надпись:
« Иисус Христос Господи рабу помо ....»
Третий камень находится среди реки, между имениями Болотниками и Повянушкою. На нем крест с двумя перекладинами и надписью:
«Господи помози рабу своему Борису.»
Окружность его двадцать четыре аршина.
Четвертый камень лежит в нескольких шагах от левого берега Двины, при впадении в нее Повянушки. Величина его в поперечнике два аршина. На нем четырехконечный крест и надпись, совсем почти изглаженная.
В 1865 г. в Витебске, насупротив древней Успенской церкви, в 25 шагах от подошвы круто подымающагося берега 3. Двины, найден камень с шестиконечным крестом, без всякой надписи. Он виден при высоте уровня воды 2 аршин 13 вершков. Народ называет этот камень Иосафатовым. Кажется, камень этот в связи с убийством униатского архиепископа Иосафата Кунцевича, тем более, что он найден в реке близ Успенского собора, а известно, что Кунцевич был убит в своих палатах на Лысой горе, где ныне Успенский собор. После убиения тело Кунцевича положили в мешок, к ногам привязали камни и бросили в Двину. Биографы его говорят, что через несколько лет после его смерти чудесное появление божественного света указало место, где покоились его останки. Из других источников известно, что тело Кунцевича найдено было на третий день после убийства и на лодке перевезено в Витебск. Весьма вероятно, что на том месте, где найдено тело, положен означенный камень и что с ним в связи вышеприведенное чудо появления божественного света.
В Лепельском уезде, на берегу озера Воронечского, лежал камень, известный в народе под названием Витовтовы тарелки. На нем заметны следы шести углублений, имеющих вид тарелок. Предание говорит, что на этом камне обедал великий князь Витовт, когда, в 1426 г., брал приступом замок Воронеч. В 1844 г. камень этот, с обрушившимся берегом, упал в озеро, но потом добыт и перевезен в имение Воронеч. Он имеет вид круглый с плоской вершиной, вышиною три четверти аршина, в окружности около трех аршин.
Есть еще камень в том же уезде, у берега реки Ушачи, почти постоянно покрытый водою, называемый Витовтовы вилки. На нем имеется знак, похожий на вилки.
Не надобно удивляться этим названиям, передаваемым народным преданием. Камни эти могут относиться к глубокой древности, знаки эти могли иметь совсем другое значение, или может быть они случайные, но Витовт мог действительно на них обедать, и народ связал с его именем эти камни. Таких примеров народной памяти и уважения к литовскому герою много на всем протяжения Литвы и Руси. Существуют Витовтовы броды, Витовтовы бани (на острове Тамани), Витовтовы шляки (тракты). В Вилейском уезде, недалеко от Любаня, на небольшой реченке есть плохой мостик. Народ до сих пор величает его названием Витовтов мост. Жизнь и великие деяния литовского господина и осподаря, как его называли, глубоко врезались в народной памяти.
В том же Лепельском уезде, у самой дороги, ведущей из Суши в Уллу, находится большой каменный крест из гранита, вышиною один и три четверти аршина, шириною один с четвертью. На кресте высечена славянскими буквами надпись на белорусском наречии: афхэ ту пло—о 'o'у поле сѫкирь во хрzту поствил по битв по. т. е. «1569 здесь положено 200 жовнер (воинов) во Христу поставил после битвы....» последнее слово непрочтено.
Известно, что во время войны Иоанна IV с Сигизмундом Августом, в 1568 г., под Улою Литовцы претерпели большое поражение. Здесь начальствовал Ян Ходкевич, староста жмудский. Памятник вероятно поставлен в следующем году.
При переделке какого-то монастыря в Орше найдена была в нише замурованною железная кольчуга. Она замечательна тем, что, состоя из нескольких тысяч плоских колец, на каждом из них имеет какую-то славянскую надпись. Кольчуга эта доставлена была в пятидесятых годах в Виленский музей древностей. Надписи и до сих пор не прочтены, что впрочем едва-ли и возможно, потому что кольца тесно связаны одно с другими и закрывают надписи.
В древней Логойской церкви, в склепе которой хоронились лица рода Тышкевичей, отыскан большой надгробный камень с иссеченною на нем славянскою надписью: «во истину преставился Остафей Васильевич Тышкевич 1558». Памятник этот доставлен был покойным гр. Е. П. Тышкевичем, в Виленский музей.
Как в Виленском музее, так равно в древлехранилище, устроенном гр. К. П. Тышкевичем в Логойске, хранится много предметов первых времен христианства, отысканных в разных местах Белорусского полесья, как напр. кресты, крестики, складни, серебряные, медные, бронзовые, кипарисовые, образки, церковная утварь и мн. др.
Из земляных насыпей исторической эпохи достойна внимания гора Рогнеды, в Полоцком уезде, на полуострове называемом Перевоз, между устьем, впадающей в озеро Дриссу, речки Уши и истоком выходящей из него речки Дриссы. Окружность горы имеет до 300 аршин, вышина пять с половиной сажен. Народное предание говорит, что на этой горе был убит князь Рогволод ударом каменного молота, а потом здесь же погребена княгиня Рогнеда, от чего народ и называет этот памятник горою Рогволода и Рогнеды. Как в самой горе, так и в озере Дриссе нередко находили каменные молоты и палицы.
А. К. Киркор.