Br
Брестчина
Производит · Предлагает · Приглашает

Ч. II, очерк II. Следы язычества в празднествах, обрядах и песнях, с. 265-276: современная орфография

Ч. II, очерк II. Следы язычества в празднествах, обрядах и песнях. А. К. Киркор. С. 265-276. Текст в современной орфографии.

Продолжение очерка II части второй «Следы язычества в празднествах, обрядах и песнях», с. 265-276; начало на с. 265.

А травы в эту ночь играют важную роль и получают особенное символическое значение. Первое место, конечно, принадлежит папоротнику, или Перунову цвету. Мы уже упоминали о высоком значении этого растения (см. Литовское полесье). На папоротник, по народному преданию, нисходит огонь Перуна и вспыхивает ярким цветом. Это и есть воображаемый цвет папоротника, и отсюда составилось мнение, будто бы он цветет только раз в год, в полночь на 24 июня. Кто сорвет этот цвет, тому открыты все тайны природы, и злые духи должны ему повиноваться. Нелегко однако сделаться обладателем волшебного цветка: рать Чернобога употребляет все адские ухищрения, чтобы воспрепятствовать этому. Народ верит, что в эту ночь клады, зарытые в земле, являются на её поверхности в различных видах, как светящиеся огоньки в кустах, в цветах и в особенности в папоротнике, в виде волка и т. п. Но на стороже каждого клада стоить чорт, принимая на себя различные виды, и только в редких случаях, когда надобно напугать смельчака, являясь в собственном образе. Черти являются и не в одиночку, по малыми стаями. Они прыгают вокруг искателя кладов, сверкают огненными глазами, бьют его по лицу длинными хвостами, цепляются за волоса когтями; слышится вой, рев, свист. Есть хвастуны, которые вам станут рассказывать, что все это испытали на себе; они же вам передадут изображение великана-чорта, которого видели собственными глазами: чудовище необыкновенно высокого роста; на лбу у него один большой глаз; большущий нос с одною ноздрею; обнаженная голова, страшной величины; вместо ушей большие дыры. На голове один крючковатый длинный рог; правое плечо гораздо выше левого; шеи вовсе нет; вместо рук и ног конские копыта, вместо тела рыбья чешуя, а грудь покрыта длинною шерстью.

Чаровницы в эту ночь тоже выкидывают разные штуки: поят коров росою и этим отнимают у них молоко. Много чаровниц отправляется также на Лысую гору, или на гору Шатрию и забирают крестьянских лошадей. Для этого не выводят в эту ночь лошадей в поле на пашню. Есть однако средства и против ухищрений чаровниц: заметив, что корова менее обыкновенного дает молока, хозяйка берет цедзилку и варит ее в горшке с св.янским зельем. От этого чаровница тотчас заболеет и сама придет к ней просить чего нибудь взаймы, напр. решета, ушата и т. д.: этим путем хозяйка узнает чаровницу, ничего ей не дает взаймы и стережет, чтоб она чего-нибудь не унесла. Ежели это ей удастся и чаровница не захватит с собою хотя бы щепки или песчинки, то нет ужь для неё спасения — она начинает сохнуть, хворать и вскоре умирает.

Дабы же ведьмы или чаровницы не захватили лошадей — ехать на Лысую гору, на воротах, где заперты лошади, вешают громничную восковую свечу и на другой день находят ее совершенно изгрызенною зубами ведьм.

Вообще для празднования Купалы обязаны выходить все — старые и молодые. Кто этого не исполнит, того постигнет горькая участь. Песня говорит:

Кто няйдзець на трауку, на зеленую,

На вулицу, на широкую,

Нехай ляжиць колодою дубовую,

А дзетки его корчевьим нехай ляжаць

(т. е . в судорогах, с корчами).

Не одна напороть играет важную роль в Купальскую ночь. Вообще в это время собирают разные зелья, травы и былины, как для украшения и плетения венков, так равно лекарственные, в течение целого года врачующие от разных недугов. Собирают васильки, любимые в Белоруссии, руту, иван-да-марью, братники, дягель и др. Собирают их в таком множестве, что, оставляя для домашнего употребления значительное количество, много еще продают на ярмарках в Иванов и последующие дни.

Надобно заметить, что к 24 июня и последующ им числам до 29-го и даже далее применены более значительные ярмарки, как в Белорусском, так и Литовском полесьях. Собственно в Белоруссии около этого времени ярмарки в Минске, Борисове, Лоеве, Пинске, Свержене и Турове; в Могилевской — в Лядах, в Могилеве, в Шклове, в Быхове, в Витебской: в Бешенковичах, Освее и в других местах.

Купальский праздник в Белоруссии, со всеми обрядами, песнями, поверьями, легендами— вполне олицетворяет поэтическое творчество народа, его любовь к природе, к заветным обычаям праотцев. Понятия, значения перепутались с христианским взглядом на св. Иоанна, но старинные обычаи и обряды уцелели. Правда, теперь едва ли где в Белоруссии топят в реке или в озере чучело Лады, но сами почти везде, к утру, пред восходом солнца бросаются в воду, старые и молодые, мужчины и женщины. Это и есть древнее очищение от грехов. После купанья, все бегут благоговейно смотреть восход солнца, как оно играет на заре, играет зайчиком, разбиваясь на множество частей и вдруг сливаясь в один круг.

Народ верит, что Днепр, Березина, Сожа, Вехра, Двина и др. реки серебрятся в это время каким-то особенным, необычайным блеском; что деревья сходят с своих мест и ведут промеж себя тайные речи. Говор деревьев, растений, цветов, разговоры птиц н животных слышны и понятны только тому, кому удастся добыть цвет папоротника. Даже роса в Купальскую ночь обладает живительными и целебными свойствами: ею умываются, чтоб отогнать от себя злые немощи и недуги. В Литовском полесье, в некоторых местах, даже в Вильне, самый праздник и место, где он происходит, называется Роса.

⁂

Мы уже заметили, что богиня лета Циоця господствует круглый год. Она царица небесная, супруга Перуна громовержца и владычествует с ним. Мы видели, какую роль она играет в день Громовницы; но потом, в народных празднествах заметнее является на сцену Лиоля, Ляля, Лиолинька, Лада, богиня весны. Купальский праздник как будто заканчивает её господство на земле, хотя оно находит отражение еще в день св. Петра и Павла, т. е. 29 июня, но отражение в Белоруссии довольно слабое. День св. Петра и Павла в других Славянских землях получает гораздо большее значение, где Петр сопутствует Спасителю по земле и в некоторых чертах напоминает даже самого Перуна. С июля месяца черты Циоци делаются заметнее, она нисходить на землю, и воображение Бе лорусса рисует ее дородною, красивою женщиною, убранною зрелыми колосьями, расхаживающею но полям. Нет сомнения, что это таже Сива, научившая людей возделывать землю, жать и обработывать лен. Не в одной Белоруссии, в дни, когда шествует эта богиня по земле (в дни Богородицы), народ избегает работ, подымающих пыль, чтоб не запылить глаза богини. Поэтому в эти дни никто не станет чесать и прясть лен, мыть белье, пахать землю, даже мести полы.

К летнему господству Циоци-Сивы относятся, если не столь поэтичные, как весенние праздники, зато самые величественные и торжественные. 5 июля праздник Велеса, т. е. месяца, бога стад, покровителя пастухов, к которому они обращаются со своими молитвами. В загадках его называют лысым волом. Принадлежности Велеса свирель и дудка. В тоже время он бог творчества. Певцы — это его внуки, как говорится в Песни о полку Игоря. Впрочем миф Велеса в Белоруссии не вполне определителен. Сохранилась однако любопытная песня у Белорусов, намекающая, что женою Месяца была Денница, или что он ухаживал за нею:

Перебор Мисячек, перебор!

Всех зирочек перебрал (звездочек).

Одну себе зирочку сподобал:

Хоць она и маленька.

Да ясненька,

Меж всех зирочек значненька.

Праздник Месяца применен к св. Лампаде — но особенной обрядности в этот день в Белоруссии не замечается.

20 июля праздник Ильи Пророка. Самое совпадение этого дня с началом жатвенной поры связало св. Илью с Перуном-громовержцем, но вместе и плододавцем, которого чествовали во времена язычества именно в эту пору. В народных поверьях Перуна сменил Илья и до такой степени слился с ним, что народ самого Илью называет громовником, а про убитого громом говорят: «Илья взял его к себе».

Перун, могучий царь небесный, которому Белбог вручил небесный молот, чтобы вести вечную борьбу с Чернобогом и его бесовскою ратью, живет в памяти у всех Славян и у Литовцев. Он вполне соответствует Индре Индийцев, Зевсу Греков, Тору Германцев. Белорусы хорошо его знают и даже описывают его наружность. Перун, по представлению Белорусов, величавый, статный, высокого роста, с черными волосами и длинной золотой бородою. Восседая на пламенной колеснице, он разъезжает по небу, вооруженный луком и стрелами. Его гремящий лук — каменный молот, иногда радуга. Его стрелы— это молнии. Ими он сокрушает вражеские полчища Чернобога. Они нагромождают чреватые тучи, чтоб затуманить солнце, сорвать месяц, совместить в туче напиток жизни — воду. Но Перун одним ударом своего каменного молота разбивает тучи, и оплодотворяющая вода льется обильно на землю. Бесы бегут на землю, но и здесь их настигают стрелы Перуна. Бесы знают, что Перун любит человека и щадит его; поэтому они бросаются в жилища людей, чтобы спастись среди их, но в таких случаях Перун поражает и жилище человека, а если случится, что стрела постигнет и человека, то боги наградят его за то в будущей жизни. Вот почему Белорусы не решаются спасать погибшого от грома, не тушат даже пожара от молнии. Земля не растворяется до первого весеннего грома, т. е. до выезда Перуна на небо. Духи, подвластные Перуну, носятся по полям и лесам, говорит белорусское предание, на ретивых конях с быстротою стрелы; противники же их, т. е. темные силы Чернобога в образе хищных птиц производят ветры и бурю. Самое название молнии и грома мало употребляется в Белоруссии: везде зовут перуном (с ударением на первом слоге) и блеск молнии, и громовой удар. Когда начинается гроза, Белорусы прячутся в домах, восклицая: «ай, ай, Пярун забье!» До сих пор слышны проклятия: «каб цябе Пярун узяу (или треснуу)». Поляки же и ныне, как в разговоре, так и в литературе, употребляют выражение: «убит Перуном, или Перун убил (Zabity od Piorunu, Piorun zabij). Находимые на земле остроконечные камни (белемниты), как равно всякого рода оружие (молоты, секиры, клины и т. п. народ называет громовыми стрелами, бережет их, как противодействие от громовых ударов и приписывает им врачебные свойства.

1-го октября празднуется Покров Пресвятые Богородицы. В Белоруссии девушки ставят свечи пред иконою Божией Матери и молят: «святой Покров! покрыу землю и воду (снегом), покрый и мяне молоду». Значит, покрой её голову белым покровом (намиткой), завязываемым при выходе замуж. Св. Пятница-Параскева (28 октября) — сливается в понятии народа с Богородицею. Как Цёця-Сива, так и св. Пятница является покровительницею девиц и браков.

Типы Минской губернии.

С наступлением осени господствующим мифическим представлением, и при том исключительно белорусским является Жыцень. Жыцень принадлежит к разряду эльфических духов. Белорусы описывают его малорослым, худощавым стариком. У него суровое выражение лица, на лбу с тремя глазами, с длинными, взъерошенными волосами на голове. Назначение Жыценя весьма определенно: он воспособляет росту и созреванию хлебов и овощей. Он расхаживает по полям и огородам и наблюдает, хорошо ли ведется хозяйство, а после снятия хлеба и овощей все ли как следует убрано. Тут же творит он суд и расправу: коль скоро заметит, что в известном участке оказывается много колосьев не срезанных или разбросанных, он собирает их, связывает в снопы и переносит на участок того хозяина, у которого все в порядке и все убрано как следует. Но этим суд не оканчивается: последствия явятся на следующий год — у неряшливого хозяина все пропадет, а у старательного, на участок которого он перенес снопы — будет обильный урожай. Неудивительно, что вера в такой суд и расправу весьма полезна; она заставляет тщательно убирать хлеб.

Головные уборы Белорусов.

Жыцень расхаживает иногда по дорогам в виде нищого с нищенской сумою. Встретив прохожого, он грозит ему пальцем. Прохожий конечно узнает его, и тотчас расхо дится широкая молва, что Жыцень грозил неурожаем. «Жыцень с кобзой (сумой) — голод на двор», говорят Белорусы. По другим поговоркам: «Жыцень хлеба дау»; или «бардзей на Жытня, кали в засеке хлеба не прытне», т. е. сваливают вину на Жытня, когда в амбаре недостанет хлеба. Жыцень и заботится с своей стороны, чтобы урожай был хороший: когда производятся осенние посевы, он хотя и незримый, всегда при них присутствует, втаптывая в землю брошенные зерна, чтобы ни одно даром не пропало.

Последний выдающийся народный праздник, нелишенный мифологического значения — это Козьмы и Дамьяна 1-го ноября. После ученых исследований Всев. Миллера (Асвины-Диоскуры, стр. 274 и др.), кажется, не может подлежать сомнению, что св. Козьма и Дамиан в народном представлении сохранили черты древних индусских близнецов Асвинов. Косьма и Дамиан не только врачи, что имеет основание в житии их, но в то же время они, подобно Асвинам, соединяют любящи я сердца, покровительствуют свадьбам, куют свадьбы и поминаются в свадебных песнях,—черты, наслоившияся в народе и не имеющие ничего общого с житием святых. Подтверждение этому находим именно в Белорусских песнях:

А святы Кузьма и Дзимян,

Скуй нам свадзибку!

Солучи, Боже, гэтых дзетык:

Одного роженого,

Другого суженого ,

2 ноября — поминки, о которых мы уже говорили.

С половины ноября начинается господство Зюзи. Зима приезжает на пегих кобылах, встает на ноги, кует морозы, стелет по рекам мосты и выпускает на землю подвластных ей нечистых духов.

О Зюзе мы уже говорили при описании Колядок. Прибавим только, что Зюзя, или Мороз, по нашему мнению, имеет много общого с известными мифическими представлениями мрачного царя земляного, или подземного, Ния, Ситиврата, Карачуна, Мороза.

У Белорусов, кроме главных представлений, существуют еще миөы, несвязанные с тем или другим праздником, но действующие постоянно во все времена года. Народная фантазия приковывает к ним разные случаи вседневной жизни, боится их, или почитает их, хотя в христианстве уже не находим применения их к святым. Так напр. у Белорусов существует Жижаль, царь огня, живущий где-то в преисподней под землею. Но он страшен, являясь на её поверхность— ибо он-то и производит лесные пожары. Надобно думать, что Жижаль заменяет для Белорусов славянского Сварожича, о коем у них не сохранилось никаких преданий. Жиж, или Жижаль скитается под землею, извергая из себя пламя. Предание говорит, что когда он в обыкновенном состоянии и странствует тихими шагами, то от его пламени согревается земля, но если он рассержен и ускоряет шаги, тогда пламя прорывается на поверхность земли, зажигаются леса, травы на лугах и хлеб на полях. Говорят: «Жыж уназдзиуся» — т. е. начались пожары. Нет сомнения, что это почитание огня и самое представление огненного владыки — порождение веков давно минувших, когда огню покланялись, как стихии божественной.

В Слове о Полку Игоря упоминаются Жля и Карна нечестивые, кои

Прискакали в землю Русскую ,

Разразилися пожарами.

Ученый И. Д. Беляев доказал, что эти Карна и Жля были подземные славянские божества. Очень может быть, что Жля тоже самое, что Жыж , или Жыжаль, точно также распространявший пожары.

Древнее миөическое существо Чур, известное повсюду и неоднократно вспоминаемое в народных русских преданиях, в Белоруссии до сих пор пользуется особенным уважением и имеет самое широкое представление в жизни. Чур Белорусов — бог, оберегающий границы поземельных владений. Бугры, или небольшие курганчики, нередко огороженные частоколом, насыпанные на границах участков, как межевые знаки, состоять под особым попечением Чура и никто не посмеет разрыть такого бугра из опасения разгневать божество. В то же время Чур является домашним пенатом, так что каждый дом, каждое семейство имеет своего Чура, охранителя домашнего очага, преследующого и отгоняющого демонов мрака. От названия божества и таинственного его значения произошло много поговорок, заклятий и обращений, часто уже бессознательных, к божеству. «Чур мяне!»— говорит белорусская девушка, когда к ней пристает какой-нибудь нахал, т. е. не трогай меня, собственно воззвание к Чуру, чтоб защитил ее. «Чур табе н а язы к!»—т. е. замолчи, просьба, чтобы Чур заставил замолчать. «Чур мое!»—«Чур вместе, или пополам!»—в этих выражениях Чур является защитником прав собственности.

Производный глагол от Чура: «чураться», значит избегать, отрекаться, чуждаться— Чур призывается, чтобы защитил, отстранил от кого, или от чего-либо. Песня говорит

Гандзю душко, нечурайся,

Тай на Божу волю здайся,

Пригорнись до серпа мого

И не зважай на никого.

Другая форма слова чур—есть щур, от слова пра-щур, родоначальник, предок, что вполне соответствует мифу бога Чура.

Известные повсюду на Руси Лешие, конечно, и в Белоруссии имеют свои права гражданства. Леший в Белоруссии тож е, что малорусский Полисун или Лисовик (козлоногий пан), пастырь волков. Мифические представления о Леших те же, что и везде. Местные условия, дремучие леса придают им только большее значение, нежели в других странах Происхождение Леших такое же, как и везде. Они родственны с домовыми, с водяными, с русалками, с воздушными бесами (крутящимися вихрями): словом, со всем тем что известно в Белоруссии под общим именем «чорцё, чортовье, чортовня». Древние мифические предания о борьбе Бел-бога с Черно-богом и низвержении демонов слились или, лучше, нашли применение к библейскому низвержению гордых ангелов. Лешие— это те духи, которые упали в леса. Они и поселились в лесных трущобах. В других местах они с наступлением морозов прячутся в преисподней и только с весною появляются на поверхности. Белорусские Лешие, покрайией мере большинство их, не боятся морозов и остаются всю зиму. Наиротив, в сильную стужу они больше всего запугивают и наводят ужас на людей. Некоторые даже обращаются в демонов зимних вьюг. Леший ростом равняется с самыми высокими дубами и другими деревьями, но когда появится на поляне, он ровен с травою. Белорусы уверяют, что росте его именно и зависит от высоты тех деревьев, вблизи которых он стоит или шествует. Белорусские Лешие принимают на себя иногда образы лесных цмоков, т. е. змей, высасывающих у коров молоко. Леший — царь лесов; у каждого есть свой участок, они сторожат их, ходят обходом, и не без того, чтоб не происходило ссор и драк между соседними владельцами участков. Леший, подобно Русалке, любит качаться на древесных ветвях, и у него, также как у Русалки, волоса зеленые. Он всегда хромой и лысый, а потому часто называется этим именем, равно как «лихим», «нелегкой», «нечистым» и т. д. Их много пород; есть: колдыга, кляскун, доброхот и проч. У каждого свой характер, свои владения и свои обязанности. Так напр. живут: клецник и подклецник, подкольник и подпечник и т. д. Расхаживая по своим владениям Леший издает дикие звуки, приводящие человека в ужас и трепете; он то свищете, то хохочет, то хлопает в ладоши. Иногда ржет, как лошадь, мычит, как корова, лает, как собака, мяукает , как кошка. Эти дикие звуки, смех, свист, хлопанье, неистовые крики — слышны на десятки верст. Когда Леший поймаете человека, он, также как Русалки, защекочет его до смерти. Но невсегда бывает так жесток Леший. Чаще он любит забавляться, запугивая человека, особенно ночью. У едущого или идущого в ночной летней тьме обыкновенно есть свои приметы, дорожные знаки, чтоб незаблудиться. Леший потешается, переставляя эти знаки с одного места на другое. Где-нибудь на перекрестной дороге стоял могучий дуб, там проезжий вдруг видит небольшой кусте; вот тут была полянка, глядь, а тут уж небольшое озеро и дороги нет. Этими штуками он сбивает с пути, заставляет заблудиться, доведет до отчаяния и тогда хохочете неистовым образом. А то вдруг прикинется хорошим знакомым путника, заведете с ним разговор и просите подвезти маленько. Тот соглашается—проехали немного, вдруг сани опрокидываются в овраг, а спутник исчезаете и только где-то вдали слышен его свист и хлопанье. Бывает и так, что проезжий слышите в стороне раздирающие душу вопли, или плач ребенка, или видит перед собою реку. Опытный Белорус знаете, что это значите; его не разжалобят эти стоны и плач; не испугается он и реки — идет, или едет, не останавливаясь и не поворачивая в сторону. Но горе тому, кто поверит и сочтете действительностью проделки Лешого. Ему неминовать смерти, или же он попадете в такую трясину, что едва уже днем, при помощи людей, освободится из неё.

В молодости мне самому случилось испытать морочение Лешого. Возвращался я из города домой в деревню. Это было в Климовицком уезде. Ехали мы ночью, дремучим лесом. Кучер был человек немолодой, лет двадцать служил кучером, знал каждую тропинку, был набожен, непьющий. Едем мы преблагополучно, и вот остается версты полторы до дома. Вдруг заревел ветер, заскрыпели деревья, поднялась пыль, лошади стали пятиться и фыркать. Мы остановились; как будто утихло; едем дальше, вот ужь должна быть окраина леса, за нею луг. Ничего не бывало—мы все в лесу. Не попал, значит, говорит кучер — это я взял налево вместо направо; поворотили назад — ехали, ехали, поворотной дороги как не бывало, а темь такая, что в двух шагах ничего невидно. Вижу, мой кучер крестится. Что ты? спрашиваю.—Да что, батюшка, леший обошел! — Стыдно тебе, говорю, верить в леших.— Да, как не верить, ведь вот ужь с полчаса как мы должны были быть дома — что я дороги не знаю, что-ли?— Едем, едем и вдруг выезжаем на большую поляну, на ней видна вдали церковь, строения. Что это?—Да мы в Лозовицы заехали, говорит Церех, т. е. верст 7 от дома. Пришлось ночевать в Лозовицах, и только утром добрались мы до дому.

В числе древних преданий Белорусов сохранилась память и о главном, добром боге, отце-неба, Белбоге, Прабоге, отце Перуна, которого они зовут Белуном. О величии и высоком значении Белбога у них смутное понятие, но поэтическое настроение Белоруса и его страсть олицетворять отвлеченные предметы позволили ему придать даже вещественный образ Белуну. Белорус уверяет, что Белун нисходит иногда на землю; что он является старцем, с длинною белою бородою, в белой одежде и с посохом в руках. Он милостив и творит одно добро. Белбог, или Белун показывается только днем, при солнечном свете, и если встретит в дремучем лесу заблудившагося путника, выведет его на большую дорогу. Поэтому существует и поговорка: «Без Белуна цемна у лесе». Во время жатвы он любит появляться на нивах и даже помогает жнецам. Подчас Белун любит и пошутить, но всегда как творитель добра, как податель богатства. Иногда, он появляется во ржи с большим мешком на носу. Высмотрев хорошого работника, или работницу, он манит к себе рукою и просит утереть ему нос. Лишь тот дотронется до носа, из мешка вдруг посыплется золото, и Белун исчезнет. Про такого счастливца говорят Белорусы: «мусиць посябрыуся з Белуном», т. е. верно подружился с Белуном.

О Чернобоге мы не встретили нигде прямых указаний. Кажется, что Зюзя вполне заступил его место. Кажется, одни Поморяне явно поклонялись Чернобогу; неменее того все Славяне боялись Чернобога и тайком бросали ему жертву. С распространением христианских понятий Чернобог окончательно заменился в чорта, а в Белоруссии, как и у всех Славян, сохранилась пословица: «И Бога хвали, и чорта не гняви».

Мы окончили наш мифологический очерк. Мы не затронули вопросов, уясняющих происхождение мифов, сравнение их с мифами у других народов, филологических выводов. Наша цель была только собрать по возможности все, по этой части касающееся Белоруссии, как материал для будущих сравнительных выводов.

Поэтическое творчество и богатство фантазии Белоруса не ограничилось одними мифическими представлениями. Он и в домашнем быту, во вседневной жизни создал себе какойто сверхъестественный мир, окружил себя бесами, духами, невидимыми существами и ведет с ними постоянную борьбу, отыскивая способ защищаться от их ухищрений.

Так напр. Белорусам известны домашние бесы, преследующие их, наводящие разные болезни и даже поселяющиеся внутри их. Их восемь, и Белорусы знают их по именам, именно: Ярон, Ирон, Китрон, Никитрон, Фарон, Фаразон, Лидон, Столидон. Имена эти вовсе не белорусские, да и не славянские. Уверяют, что они заимствованы от Цыган. Цыгане же вероятно выучили способы избавляться от них. Надобно написать все эти восемь названий на куске хлеба и под каждым поставить крестик, а потом хлеб этот дать съесть больному, в котором сидит один из бесов.

Есть еще девять женских духов — сестер. Весною, в лесу, или на дороге они вызывают человека по имени; кто откликнется, тот получит трясцу, т. е. лихорадку.

Водяной дух называется Водзяник, земляной Хлауник: домашний Дмовик; лесной Лясник и страж кладов Сатана, или Проклятый.

Король кошек называется Варгин, петухов Вудзимир, мышей Поднор.

Белорус любит слушать и рассказывать свои басни. В этих баснях главными действующими лицами являются чаровники и чаровницы, знахари, вовколаки (оборотни), лешие, русалки. Черный гость, живые волоса на голове, чудесная палка, белая сорока, Твардовский, Ставр и Гавр и т. д. Почти каждый рассказ связан с заклятыми девами, с сатаною, берегущим сокровище.

Иван Бартцевский напечатал на польском языке четыре тома фантастических рассказов из жизни Белорусов, нелишенных интереса. Во всех этих рассказах являются духи, творится сверхъестественное, а клады играют главнейшую роль.

Народный эпос особенно развит в Могилевской губернии, а также в Витебской, в окрестностях Полоцка и в других местах. У них есть свои три главные богатыря-великана: Дубина, Пруд, Горыня. Эти богатыри растут не по дням, а по часам и минутам. Головою они достигают до облаков и странствуют с одного конца земли на другой. Сила их так велика, что они вырывают с корнями вековые дубы и другие деревья, повергают целые горы, так что, взявшись одною рукою за вершину самой высокой горы, легко подымут ее и перебросать на другое место. Дубина, кажется, то же, что известный великан—богатырь Дубыня, который также вырывает с корнем столетние дубы. Горыня—хорошо известен в славянском эпосе. О Пруде, кажется, в первый раз слышим в белорусском эпосе, но все три владеют одинаковыми качествами великанов-богатырей.

В Могилевской губернии рассказывают про двух мальчиков из племени великанов. Один из них только раз дунул на село и—все крестьянские хаты разлетелись в дребезги: другой же только раз плюнул—и вдруг образовалось бездонное озеро.

В баснях (сказках) и вообще во всех белорусских рассказах о сверхъестественных силах видное место занимает Баба-Яга или Юга. По местному преданию она гонит ветры и тучи огненною метлою. Во всем остальном белорусская Баба-Яга ничем особенным не отличается от представлений этой ведьмы в других Славянских землях. Она также летит на Лысую гору в железной ступе, погоняя клюкой или пестом и заметая след помелом. Но невсегда она летает в ступе. Подобно другим подвластным ей ведьмам, она летает также на метле, кочерге, лопате, граблях и костыле.

Ведьмы или чаровницы в особенности бодрствуют и лиходействуют в Купальскую ночь. Многие из них отправляются на Лысую гору на шабаш, празднуемый там в эту ночь, и для этого, не довольствуясь ступою, кочергою или лопатою, иногда забирают хозяйских лошадей. Чтобы воспрепятствовать им, как уже мы заметили, вешают на воротах громницу, т. е. восковую свечу, освященную в Сретение, а внутри развешивают венки из освященных трав и зелья. Главною задачею поставляют себе ведьмы украсть некрещенного младенца, составляющого любимое блюдо на шабаше. Для этого ведьмы принимают разные виды, лишь бы проникнуть в хату. Так среди Белорусов в Гродненской губернии ведьма обратилась в лягушку и забралась в хату, где была родильница. Муж последней схватил топор и отсек ей правую лапку. И что же? На другой день оказалось, что у ведьмы отсечена правая рука.

Есть еще в Белоруссии чаровницы, называемые Стриги. Стрига огромного роста, с распущенными волосами, впалыми щеками и зелеными кошачьими глазами. Стрига не имеет постоянного жительства; она расхаживает по деревням и её появление наводит ужас на беременных женщин. Стрига подменит ребенка, иногда изувечит его, а если рассердится, то на глазах у всех размозжит ему головку о камень. Можно однако задобрить Стригу. Беременная женщина, встретясь с нею, приглашает ее к себе в хату на время родов. Стрига является, ей все угождают, оказывают особенное уважение и иногда дело улаживается: ребенок цел. Стрига не боится даже святой воды. Для сохранения ребенка от Стриги его купают ежедневно до захождения солнца.

Впрочем, все, что относится к ведьмам, чаровницам, знахарям, отслужило свой век. Вера в них с каждым годом уменьшается. Знахари-лекаря еще пользуются некоторым уважением, особенно те, которые умеют заговаривать от укушения змей, а также знахари, умеющие угадать место, где смело можно рыть колодезь. Ремесло последних даже довольно выгодно, и замечательно то, что они определяют эти места по травам, растущим в данной окрестности и редко ошибаются.

⁂

Охарактеризовав достаточно поверья и предания, мы не можем не упомянуть о поверьях Латышей, занимающих три уезда Витебской губернии, известные под именем Инфлянтов. Латыши, принадлежа к Литовскому племени, в мифических своих представлениях сливаются с Литовцами, хотя и есть некоторые черты, доказывающие, что собственно литовские мифы развивались здесь самостоятельно. Различия понятий весьма неважны и редки — но в одном случае несходство весьма резкое. Как у древних Индусов, так точно и у Латышей невестой и женой месяца была солнцева дочь, тогда как у Литовцев само солнце было женою месяца. Далее, в латышских песнях утренняя звезда мужского рода и является соперником месяца; в литовских же эта звезда изображена девицею, возлюбленною месяца. Вообще брачные и родственные отношения небесных светил, по представлениям Литовцев и Латышей, доказывают глубочайшую древность, напоминая индусские предания.

Глубокий знаток Латышей, барон Густав Мантейфель (Inflanty Роlsk иè, 1879, Poznań) свидетельствует, что еще в XVIII столетии у Латышей были священные дубы, которым они поклонялись и приносили в жертву черного вола, черного козла, черную курицу, яйца, масло, сыр и бочку черного бира, т. е. пива.

24 июня, известный купальский праздник, у Латышей известен под именем Лиго и празднуется с особенною торжественностью. Лиго было божеством молодости, красоты и удовольствий. Христианское имя св. Иоанна народ перепутал с древним Лиго и воспевает: «Ioniadina, Ioniadina, Lejgo, Lejgo! Танцы и песни начинаются не прежде, как по заклании вола и зарезании курицы, причем как девушки, так и юноши украшают себя зеленью и цветами.

Уверяют, что особенными усилиями духовенства Латыши в настоящее время из одной крайности бросились в другую: они сделались чрезвычайно религиозными и набожность их доходит до фанатизма. Память однако Перкунаса живет между ними и до сих пор. Латыш, точно также как Белорус и Литвин, ни в каком случае не станет тушить строения, загоревшагося от громового удара, и приэтом он не скажет «гром ударил», но «перкун низошел» (perkyuns spiâra). Христианское влияние заметно впрочем уже в том, что во время пожара Латыш хотя и сам не тушит и никому не позволит тушить, но бросает в огонь посвященную соль или хлеб и обносит вокруг пожара икону Спасителя или Божией Матери.

Известный польский писатель, владелец Креславля в Инфлянтах, граф Адам Платер рассказывает про весьма любопытное верование Латышей, до сих пор сохранившееся. Оно невольно напоминает древние мифические явления Мораны, богини смерти, или Моры, призрака нечистой силы, вестников помора, повальных болезней. Гр. Платер говорит, что перед наступлением холеры или скотских падежей, прохожие по дорогам встречают женщину, держащую под мышкой мертвую голову, человеческую, лошадиную или коровью, сообразно тому, какое бедствие вскоре постигнет край. Весть о таких встречах быстро распространяется по всей стране и народ верит, что неминуемо скоро последует холера или падеж. Это несомненно Морана, Мора — вестница грозящей беды. Морана, с серпом в руке, пожинающая все живое в сем мире, по древним преданиям, всегда сопутствовала рати, идущей на войну; в Инфлянтах перед каждою войною, путники точно также встречают по дорогам Морану в виде женщины, несущей под мышкою человеческий череп. Мало того, она пробегает не только по дорогам, но и по деревням, размахивая красным окровавленным платком. После этого все убеждены, что скоро наступит война и потребует многих жертв.

Гр. Платер обращает внимание на реку Индру, впадающую в 3. Двину. Некогда она составляла границу между Латышами и Русью. Почему она называется Индра, т. е. древним индийским божеством, соответствующим Перуну и Перкунасу? Это название, среди народа, имеющого много близких соотношений к древним Индусам, нелишено особенного значения.

Как у Белорусов, так точно и у Латышей чаровницы завязывают в поле солому. Латыш никогда её не развяжет, но спешит вспрыснуть святою водою.

Не распространяемся о мифических представлениях Латышей, как сродных и имеющих общее начало с Литовцами, о коих мы уже говорили.

Мы должны еще обратить внимание на рисунок, помещенный в начале этой статьи, на котором изображены костюмы Латышских женщин с конца прошлого столетия. Костюмы эти составляют уже ныне достояние археологии и этнографии. С трудом можно встретить что нибудь похожее. Настоящие костюмы, как увидим ниже, более походят на мещанские.

А. К. Киркор.