Ч. II, очерк III. Народная жизнь, с. 277-288: современная орфография
Ч. II, очерк III. Народная жизнь. А. К. Киркор. С. 277-288. Текст в современной орфографии.
Очерк III. Народная жизнь
А. К. Киркор. С. 277-288, начало на с. 277.
У Белорусов: Рождение и крестины.—Свадьба.—Похороны.— Дожинки.—Пляски.—Деревня.—Наружность.—Великороссы.—Евреи.—Цыгане.—В Инфлянтах: Латыши, Литовцы, Эсты, Поляки. — Обряды у Латышей: Крестины, свадьба, похороны.— Наружность.— Нравственность. — Одежда. — Пища. — Избы. — Симпатические лекарства. — Танцы и песни.
Гарыць огонь, гарыць огонь за водою,
Я и нявижу за бядою, за бядою.
Гарыць огонь, гарыць огонь за лесами
Я и нявижу за слезами, за слезами.
БЕЛОРУССКАЯ ПЕСНЯ.
Ой господин боярин,
Не наказывай меня вечером.
Наказывай меня на солнышке,
Пусть оно горько плачет.
ЛАТЫШСКАЯ ПЕСНЯ.
Народная жизнь Белорусов сотни лет тянулась без изменений. Нравы, обычаи, народный быт, под гнетом крепостного права — шли обычною колеею. Небольшие изменения под влиянием ближайших соседей заметны кое - где только по окраинам, на пограничьи с Балтийскими провинциями, с собственною Литвою и с Великорусскими губерниями. Но эти изменения весьма незначительны. Они касаются собственно обрядности, одежды, некоторых изменений в языке под влиянием русского, или польского; особенности же народной жизни, сложившейся в течение многих столетий, остались одинаковыми на всем протяжении Белоруссии. Как неизменна природа, с которою связан человек, которая более всего влияет на его жизнь, на его умственное и физическое развитие, так и народная жизнь оставалась неизменною. Более резкие, более заметные изменения начались с улучшением народного быта, с освобождением крестьян от крепостной зависимости, с более сильным и успешным распространением нравственно-религиозных начал и просвещения. Крестьянин местами, не везде, стал меньше пить; зато лучше ест; улучшаются постройки жилищ, опрятнее становится одежда, человек свободнее дышит и нравственно возвышается, сознавая себя свободным; но просвещение еще не глубоко пустило корни.
Мы проследим жизнь Белоруса от колыбели до могильной доски, конечно, по источникам прежнего, хотя и недавнего времени и собственным нашим наблюдениям.
Рождение.— Беременная женщина почти до последней минуты родовъисполняет все тягостные обязанности не только хозяйки дома, но нередко и работницы. Она вынимает тяжелые горшки из печи, месит хлеб, работает к поле под знойным небом, укладываете сено и снопы на воза. И нередко, среди этих тяжелых работ наступают роды. Опытные повитухи очень редки; обыкновенно приглашают знахарку. Без всякой медицинской помощи совершаются роды; природа делает чудеса. Не пройдет двух, трех дней, как родильница уже опять принимается за тяжелую работу. Во время родов знахарка зажигает восковую свечу и держит ее перед лицом больной, а в тоже время стучит метлой в потолок избы. Тотчас после родов больной дают пить троянку, т. е. гретое вино со смесью красной глины, меда, перца и коровьего масла.
Крестят обыкновенно очень скоро после рождения. Крещение совершается в церкви. По возвращении домой, ребенка передают отцу, тот кладет его на несколько минут на пороге, что называется освятить дитя через порог. Кум или кумовья привозят с собой водку, а кума пироги и тут же жарят яичницу. Девицы дарят но несколько копеек на мыло для ребенка.
В течение первого года на малютку не надевают рубашки, приговаривая: «довольно будет еще времени свой век износить». Ребенок нередко предоставлен на волю судьбы. Мать работает в поле, а ребенок в пеленках лежит на траве или под кустом, подвергаясь разным случайностям: его мочит дождь, жжет солнце, он дрогнет от холода. И дома не лучше. Последствия ужасны: статистические данные показывают, что до пятилетнего возраста вымирает почти половина.
Свадьба. Свадебные обряды хотя в общих чертах везде одинаковы, на всем протяжении Белоруссии; но в частностях есть много отличий и разнообразия. Самое подробное и толковое описание свадеб в Борисовском уезде Минской губернии напечатано в статистическом описании этого уезда гр. Е. П. Тышкевича. Оно должно бы служить канвой для подобных описаний в других местностях. Мы ограничиваемся указанием более заметных особенностей и более применимых ко всем уездам Белоруссии.
Свадебные обряды почти везде начинаются так называемыми запоинами. В дом родителей, где есть невеста, являются сват и сваха с водкой и хлебом. Ежели глава семейства, заблаговременно предуведомленный, или, как большею частью случается, поладивший с родителями молодого, согласен выдать дочь, то, когда вино уже выпито, в сосуд, в котором оно было привезено, сыплет рожь; если-же сваты приезжают случайно и родители несогласны, то ту же посуду наполняют вином, и тогда сваты удаляются не говоря ни слова. В первом же случае, дело немедленно улаживается без разглагольствований, собираются родственники и соседи, являются подруги, и невеста выходит вместе с ними к свату и свахе. Сват подает ей правую руку, кладет перед нею пирог, сыр, кусок говядины, две, три мелкие монеты бросает в чашу и заливает их вином. Потом девушки удаляются в светлицу, или за перегородку, а старшие ужинают и пьют до поздней ночи.
Затем следует исполнение обычных формальностей, испрошение согласия, заключение договора с священником, избрание дружек, ассистентов и главного действующого лица, маршала, который служит церемониймейстером обряда и в то-же время веселит публику своим доморощенным остроумием, прибаутками, подшучиваньями, не выходя однако из главной роли руководителя празднества.
Накануне бракосочетания в домах невесты и жениха происходит большое торжество, печение каравая, обусловленное разными обрядами и большим сборищем родных и знакомых. При этом конечно много едят и пьют. Перед тем как следует всыпать муку в дежу, крестная мать, или старшая годами произносит следующие слова, конечно неодинаково, смотря по местностям, но содержания почти одного и того же: «Иосьць тут Бог, бацъка, матка, радзоные (родные) и суседы близкие и дальные мужи статечные, бабки запечные, дзетки заплечные, благословице красной панне каравай учиниц». Самый обряд печения каравая совершается семью избранными коровайницами.
Обряд испрошения благословения не только у родителей, но у всех родных и присутствующих весьма трогателен и даже поэтичен. Под хороводную песню девушек:
Карися (смирися) Агатка (или другое имя) старому.
Кланяйся и малому:
З поклону голоука не балиць,
Стары и малы благословиць.
Невеста подходить к отцу и матери, потом к родным и всем знакомым, кланяется обнимает и целует, конечно заливаясь при этом слезами.
Наконец свадебный поезд отправляется в церковь. Поезд открывают закосники на пароконной бричке; затем невеста с дружками: её бричку окружают молодые парни верхами: за нею старики и женщины в повозках. Во все время пути девушки поют, а деревенские скоморохи играют.
Невеста кланяется всем встречным. Если проезжают мимо мельницы, мельник останавливает воду; тогда и поезд останавливается, невеста отдает ему свой пояс, мельник пускает воду и поезд трогается далее. Ириехав в церковь, или в костел, молодую вводят торжественно и она кланяется на все стороны. Потом останавливается возле стены, а её подруги закрывают ее собою. Жених с ассистентами подходит к ним, кланяется подругам и умоляет отдать ему невесту. Те сначала упрямятся, а потом как будто нехотя отпускают ее. Но в некоторых местах жених не кланяется и не просит подруг, силою расталкивает их и уводит невесту. Перед налоем под ноги невесты застилают утиральник. Во время обряда венчания внимание всех обращено на свечи: ежели горят ярко — хорошее предзнаменование,— ежели же свеча потухнет — беда неминуемая. В некоторых приходах после венчания заходят в дом священника, который читает им наставления и потчует молодых вином. Возвращаются тем же порядком, но в пути сопутствующи е разделяются, одни едут в дом жениха, другие к невесте. Настоящее пиршество начинается к вечеру у родителей молодой. Сначала молодая с подругами сидят у печки, а молодой в противоположном углу. Потом отец подводит ее за руку к мужу и сажает рядом с ним. Тогда мать кладет ей на голову три пряди льна и на крест поджигает волосы, а в тоже время сестра поджигает волосы молодому. Затем сваха снимает лен, укладывает косы на голове и повязывает платком. В других местах с особою церемониею повязывают наметку. Отец дарит ей дежу, на которую кладет хлеб и соль и несколько монет, приговаривая: «дарю цябе, дзецятка, хлебом, солей!» Потом молодой закрывают глаза, а все присутствующие дарят ее чем кто может. Молодым подают особенно для них приготовленную яишницу, которую они едят одною ложкою. Первое здоровье пьет молодой, произнося при этом: «пью да цебе (к жене) поуным кубком, щерым серцем, добрым здоровьем; што мыслю сабе, то и табе».
Танцы и гулянье продолжаются всю ночь, у других же молодую отвозят после пиршества в дом мужа. Начинается трогательное прощание с родителями и родными, и все это сопровождается песнями. Во время пути в дом молодого, мальчики зажигают кули соломы на дороге, и молодая должна от них откупиться подачкою. Молодую встречает вся семья и соседи. Она дарит всех холстом. Между тем в доме уже приготовлена дежа, и она тотчас же обязана месить хлеб. В некоторых местах, напр. в Лидском уезде, устраивается род маскарада: молодежь наряжается как можно страннее, бегает по деревне, врывается в дома, захватывает, что в них найдет съестное и приносит в дом молодого.
Каравай, с причудливыми украшениями, играет важную роль во время свадьбы. В эпоху крепостного права, молодые, на другой день после брака, отправлялись к владельцу с караваем, что и теперь соблюдается в некоторых местах; владелец дарит их, потчует, а нередко в господском доме устраиваются даже танцы и угощение.
Невинная девушка, вошедшая в дом мужа, чествуется целым семейством, как особенное благословение Господне. Ее все уважают и во время исполнения свадебных обрядов, она пользуется большим вниманием, составляя радость и гордость родителей и новобрачного, а также семейства последнего. Согрешившая же до замужества, хотя бы даже с тем, за кого вышла замуж, наоборот, играет печальную роль во время свадьбы; по этому случаю даже свадебные обряды в некоторых случаях изменяются. Так напр., не поют многих обычных торжеству песен. Еще печальнее участь той, которой посрамление истекает из господского дома. Покровительство владельца, даже крутые меры им принимаемые, невсегда могли защитить ее от поруганий и дурного обращения свекрови, или сестер мужа. Впрочем, девушка, над которою употреблено было насилие со стороны владельца, или, что еще чаще его управляющого, возбуждает сожаление — над нею не ругаются, но не менее того нет уже того ореола, который окружает непорочную девушку, выходящую замуж.
Белорусская деревня.
Конечно, не везде и не всегда смотрят одинаково на это дело. Есть местности, где разврат сильно развит; но есть и такие, где в крепостную эпоху всеми способами защищалась честь девушки от посягательств помещичьей власти, несмотря даже на суровые наказания. Обычное сеченье красивой девушки бывало иногда началом возбуждения страсти, сеченье и довершало её падение. Секли всех без разбору, за что попало, но девушек секли чаще всего, хотя и не больно. Понравилась девушка во время сеченья, но оказывалась непреклонною, ее секли чаще, да все больнее, пока не покорялась. Конечно, это были исключительные и довольно редкие случаи; но были. Но такие случаи не препятствовали девушке выдти замуж: она считалась жертвой насилия.
Рисунок на отдельном листе: На реке.
Мы передали более общие свадебные обряды, свойственные всем Белорусам. Но отличий, изменений, разнообразия в песнях очень много.
Так напр. в Пинском уезде оченины, т. е. повязыванье на голову молодой намитки (наметки) наступает на следующий день в полдень. Свадебные обряды и пиршества продолжаются три, четыре дня. Собственно коровайный обряд совершается на другой день после венчания. Сначала коровай ставят посреди улицы, на крыше от дежи. Все присутствующие должны проплясать вокруг коровая; затем уже его вносят в дом, и начинается раздача по кусочку всем присутствующим, кои бросают монеты на тарелку, маршал же, после каждой подачки, ударяет нагайкой в потолок и провозглашает, сколько кто пожертвовал. Более зажиточные дарят при этом молодым кто корову, кто овцу, поросенка и т. д. Чем солиднее подарок, тем громче провозглашает подачу маршал и подает больший кусок коровая.
Любопытно, что в свадебных песнях, в Пинском уезде, часто упоминается река Дунай. Напр.
«И ты, рыченька Дунаю!
Прибывай с жемчугою до краю,
Нам тая жемчуга потреба.
Старосты коныченьки коваты,
В дороженьку выезжаты —
В дороженьку щасную,
По дивоньку красную.»
«Ой где ж нам дай подитыся?
Чив в Дунаю утопытыся?
Древность этих песен несомненна.
От веселья перейдем к концу земного поприща Белоруса, весь век свой мающагося, нередко, на старость, когда одряхлевшие силы одолеют человека, сознающого, что он в тягость семье, что бедной семье трудно, почти невозможно облегчить его недуги. Неудивительно поэтому, что самая кончина его не может возбудить того сожаления и горести в среде родных, какие были бы порождены, если-бы он умирал в цвете лет, когда его силы, его энергия — составляют главные основания существования тех, которых он оставляет. Белорус, по врождебной доброте, оплакивает дряхлого старика, но его горесть непродолжительна, более заказная, обрядная: ему но обычаю отдается последний долг — но в сущности семья может радоваться, что избавилась от тягости, от старца, неприносившого уже ей никакой пользы.
Умирающого окружают все члены семейства, друзья и соседи. Тотчас после кончины, покойника моют, одевают в лучшее платье и кладут на столе ногами к дверям. В головах ставят зажженную восковую свечу, в руки дают бумажный образок. Во все это время домашние, особенно женщины, голосят. Голошение то же, что языческое причитанье, оплакиванье умерших. Одни плачут, воют, кричать, другие поют заупокойные песни, мужчины исчисляют добродетели почившого, просят прощения в нанесенных обидах. Это голошение продолжается во все время с минуты кончины до погребения. Когда гроб сколочен, оставшимися стружками набивают подушку. Отправляясь на кладбище, берут с собой наскоро сделанный простой деревянный крест, перевязанный красною ленточкою, и несут его впереди, а также горшки со святою водою и святым зельем. Если церковь близка, из неё приносят хоругви, Распятие и несут перед гробом. Если семья достаточная, приглашают священника. Пока проедут деревню, покойника сопровождают все её жители, далее — ближайшие родственники; если до кладбища далеко, одни садятся на гробе, другие идут вокруг него. Большою частью покойника везут прямо на кладбище, но если священник в той же деревне, то сначала вносят гроб в церковь, или совершают панихиду перед церковью. На кладбище открывают веко (крышу), жена, дети, все родственники бросаются ко гробу, целуют покойника в лицо, с воплями и рыданиями. Голошение продолжается. Если некому голосить в семействе, приглашают женщин и девок из соседей, и те точно также исправно разыгрывают роль древних плакальщиц. Когда гроб опущен в могилу, насыпают небольшой курганчик и в головах ставят принесенный крест, а также горшок с святым зельем. В заключение, тут же при гробе выпивают по рюмке вина и возвращаются домой. Здесь стол или скамью, на которой лежал покойник, застилают белою скатертью, ставят воду и кладут утиральник, чтобы покойник мог умываться. Никто к этому не смеет прикоснуться в течение пяти — семи дней.
В доме уже приготовлена заупокойная тризна, на которую приглашают всех родных и ближайших соседей. Первую рюмку вина и первую ложку кушанья выливают в угол для покойника. Вообще весь обряд погребения называют хаутыры. Собственно хаутуры означает иметь в доме покойника. От этого даже произошла пословица: «у одной хаце вяселье (свадьба), а у другой хаутыры (покойник)».
Спустя некоторое время после похорон, вместо временного креста, поставленного в день похорон, ставят большой деревянный крест, или кладут камень. Обряд этот называется прикладины и, разумеется, сопровождается неизбежной выпивкой. В большей части Белоруссии, как равно в Белорусских уездах Литовского полесья, кресты и камни ставят только над могилами мужчин; могилы же женщин не всегда обозначаются крестами, а только насыпными курганчиками, но зато где-нибудь при дороге, на болотистом месте или же на ручейке, через который проходит дорожка, кладут бревно или доску; на них вырезают крест, башмак или серп, на некоторых помечают и год кончины. Этот обычай заставляет прохожого совершить заупокойную молитву.
Через год после смерти совершают поминки по умершем, называемые радуница. Но под этим названием известны также общие поминки, празднуемые во вторник на Фоминой неделе. Кроме того, поминовение умерших известно под названием дзядоу, о которых мы уже говорили, и которые с особенною торжественностью празднуются, преимущественно у католиков, 2 ноября.
В прежнее время, время крепостничества, важным праздником считались Дожинки, т. е. окончание жатвы. По окончании всех полевых работ, жители не только деревни, ближайшей к господскому дому, но и всех других деревень и поселков, принадлежавших одному владельцу, являлись к нему с венком из ржи или другого хлеба, который последний снят с поля. Следовало угощение, пляски, песни. Владелец был милостив, крестьяне веселы, это был едва-ли не единственный день, когда бедным труженикам оказывалось сочувствие и уважение. Дожинки, местами, и теперь совершаются, но конечно обстановка уже совсем другая.
Из более употребительных плясок известны в Белоруссии Женицьба Цярешки и Мяцелица. Первая нелишена комизма и даже остроумия. Молодежь становится в ряд по одной стороне, а девушки и молодицы но другой. Избирают одну из женщин, ловкую и навострившуюся в этой пляске. Ее-то и называют свацьей-мацеръю. Она берет за руку одного из мужчин, ломаясь и приплясывая, проходит с ним но целой линии девушек с песнею:
Цярешка волочицца,
Яму жаницца хочецца.
Волочицца, выглядаиць,
Кого-то ион паймаиць?
Потом избирает одну из девушек и отдает ее своему кавалеру—они и становятся в пары; между тем маць-свацья избирает другого мужчину и после разных кривляний, приплясыванья, песен — дает ему девушку и так далее, пока всех не переженит. Потом каждая пара танцует, причем мужчина бросает свою девушку и прячется от неё, а та его отыскивает. Так поступает каждая пара. Все это производится игриво, некоторые выказывают ловкость, песни гармоничны и не лишены поэтического настроения.
Еще интереснее Мяцелица. В ней много резвости, кутерьмы, потому что множество пар танцуют в одно время, а между тем грациозность и стройность нисколько не нарушаются. Сущность пляски заключается в следующем: собираются в пары, берут в руки махрачки, т. е. полотенца или пояса, и становятся в ряд. Раздаются музыка и напев, и в одно мгновение поднимается точная мятелица. Все пары бросаются вдруг: первая, проскочив под полотенцем, пропускает вторую пару, бросается под полотенце третьей, пропускает четвертую и т. д. Все это делается с необыкновенною быстротою, в совершенном порядке и всеми нарами одновременно. Приводим песню, которую поют при этом, вполне соответствующую этой бешеной пляске:
Курыць, веиць мяцелица,
Чаму старый няженицца.
— Як же яму женициея?
Усе будут дзивицися,
Ух, ух, уха-ху!
Янки голова у снягу.
— А як гэта да-й ня снег,
Тогда будзець людзям смех!
Ух, ух, уха-ху!
Гэтаж я быу на таку,
— А як гэта дай-ня пыл,
То ат дзеуки будзиць тыл.
Ох, ох, аха-хо!
Гэтаж на мне малако.
— А як яго не сатрем,
Каго у танец павядзиом?
Ох, ох, аха-ха!
Гэтаж на мне да-й мука.
— А як яна ня сляциць,
Кто на старого да-й поглядзиць?
Курыць, веиць, закурылась,
Моя дзеука разазлилась.
— А як же ей не разозлицца
Кали старый да яе масцицца?
А хоць старый, непаганый,
Ящо дужый и румяный.
— А што кому до таго?
Може я пойду за няго!
Курыць, веиць мяцелица,
Пеуне старый оженицца.
— А што кому до таго?
Може я люблю яго!
Народный быт, особенности общественного быта, с изменившимся гражданским положением, с улучшением экономического состояния, весьма естественно подверглись тоже коренным изменениям и, конечно, во многом к лучшему. Может быть, для этнографа многое уже потеряно из прежнего, но в культурном отношении многое улучшается и приспособляет лучшую будущность. Изменяются одежда, образ жизни, еда и многое другое; но двадцать лет со времени уничтожения крепостного права не могли изменить характера народа, его суеверия, предразсудков, веры во все сверх-естественное, пылкого воображения и поэтического настроения, которое так явственно в народных песнях, пословицах, поговорках. Волколаки, оборотни, ведьмы, лешие и теперь имеют свои права гражданства в Белоруссии.
Белорусские деревни состоят из 10 до 50, редко до 70 дворов. Больших сел, как в Великороссии, почти не существует. Крестьянские избы принимают лучший вид; заводятся трубы, вместо прежних курных хат, но еще далеко не везде. Есть деревни и односелки среди дремучих лесов, но берегу Днепра и других рек. Белорус любит суровую жизнь, жизнь полудикую, как природа, его окружающая. Есть деревни, в коих вовсе нет нахатной земли, одни огороды. Жители их исключительно заняты заготовлением лесных материалов, постройкою барок и байдаков. Днепр — их кормилец! И они любят свою реку. Эти жители во многом отличаются от других. Многие считаются бывалыми, ибо ходят с судами вниз по Днепру, приносят с собою новые привычки и обычаи.
Физиологические черты Белорусского племени во всех трех губерниях почти одинаковы. Исключением служит только Пинское полесье, о котором мы поговорим в отдельной статье. Вообще наружностью Белорусы отличаются как от Великоруссов, так от Литовцев и Латышей. Они среднего роста, от 2 арш. 3 верш. до 2 арш. 7 верш. и редко до 8 и 9. Волосы русые, лицо большею частью круглое. Большая часть бреет бороды, но в Могилевской губернии большинство носит бороду и усы. В молодости женщины очень красивы, но скоро стареются. Как мужчины, так и женщины в 50 лет уже почти дряхлые. Конечно, это зависит от тяжелой, трудовой жизни, которую они вели при крепостном праве, от излишнего употребления вина и недостаточности питания: Черный хлеб, картофель, капуста, бураки, боб, горох, щавель, ботвинье, редко молоко, еще реже говядина, разве по праздникам,— составляли еду Белоруса. К этому надобно прибавить курные, душные и тесные избы (хаты), столь вредно действующие на здоровье человека.
В Белоруссии дворянское сословие состоит большею частью из туземцев, но с течением веков и политических событий усвоивших польский язык и польскую национальность.
Кроме коренных Белорусов, есть и Великороссы. Число их простирается ныне в трех губерниях Белорусских, в тесном смысле, до 71000. Они преимущественно состоят из старообрядцев, переселившихся сюда в ХVИ и XVII столетиях из внутренних губерний, в особенности из Псковской, Тверской, Новгородской и Черниговской. Мнение, будто-бы белорусские старообрядцы поселились в этой стране только в XVIII столетии, неосновательно. А. Сементовский правильно замечает, что переселение их началось очень давно и совершалось медленно. Не одни беглецы от преследований за веру селились здесь, но также приезжавшие с княжнами, выходившими замуж за литовских князей и здесь записывавшиеся, как вольные люди, в панцырные бояре и потом за известное вознаграждение и льготы оберегавшие пределы Польского государства.
Раньше других появилась в Белоруссии не только между Белорусами, но и Латышами, секта духоборцев, занесенная из Польши. В начале второй половины XVI столетия появились в Витебске из Москвы три монаха: Федосей, Артемий и Фома, восставшие против почитания икон. Найдя здесь уже подготовленную почву для раскола, они имели блистательный успех. Из сект здесь известны өфедосеевцы, филиповцы, поповцы — ветковцы и друг.
Раскольники, как наружностью, так одеждою, домашним бытом, резко отличаются от Белорусов. Как вольные люди, они всегда были богаче, всегда отличались трезвостью и воздержностью в жизни. Народный тип, нравы, обычаи, язык вполне сохранились у них великорусские. В нравственном отношении раскольники, как свидетельствует беспристрастный знаток народа, А. Сементовский, ниже нравственности Белорусов. Раскольники не признают святости брака, мало дорожат брачными узами, женщины же не придают большой цены девству и супружеской верности. Наконец в уголовных преступлениях: разбоях, грабежах, насилиях, воровстве, конокрадстве и т. д. раскольники гораздо чаще обвиняются, чем Белорусы.
Мы еще возвратимся к белорусским раскольникам, говоря о Ветке.
Евреи в Белоруссии, также как и в Литовском полесье, составляют значительнейшую часть населения городов и местечек и держат в своих руках торговлю и промышленность. Влияние их на сельских жителей так же велико тут, как и везде. Характеристические черты Евреев везде одни и те же. Никаких особенностей мы и здесь не находим. В Могилевской губернии, в Оршанском уезде, в м. Любавичи живет раввин (цадик) секты хасидов, имеющий большое влияние на всех последователей этой секты в целой Белоруссии, от всех их получая весьма значительные сборы и приношения.
Наконец есть и Цыгане; но число их вообще незначительно. По образу жизни и нравам они ничем не отличаются От Цыган в других местах.
Совершенно непохожими на другие местности Белорусской области представляются Инфлянты.
Инфлянтами называют три уезда Витебской губернии: Динабургский, Режицкий и Люцинский. Коренными жителями Инфлянт испоконвека состоят Латыши, соплеменники Литовцев. Латыши кроме Витебской губернии живут также в Курляндской, Лифляндской, частию С.-Петербургской и Псковской губерниях. Но Инфлянтские Латыши уже немного разнятся языком от Латышей Курляндских и Лифляндских; у первых много вошло слов польских и белорусских, а у последних много немецких. Письменный язык однако понятен тем и другим. Кроме Латышей, в Инфлянтах живут: Литовцы, вблизи развалин Режицкого замка (в деревнях: Герноколе, Яудзимы, Кейданы, Кукуце, Куртыне, Ольховка, верхняя и нижняя Слободки и Пильвеле, в числе около 500 душ). Замечательно, что эти Литовцы не роднятся и как будто даже чуждаются своих соплеменников — Латышей; живут только в своей среде, браки заключают только между собою, говорят чистым языком литовским. Далее Эсты в Люцинском уезде, в числе около 1,000 чел. (в казенных волостях Пылденской и Михайловской). Великороссы в числе около 30,000 живут во всех трех уездах. Белорусов незначительное число живет на рубеже Себежского и Дриссенского уездов (в деревнях Ландскрона, Посинь и др.). Наконец польские крестьяне, переселенцы прежнего времени, тоже в незначительном числе живут в Режицком уезде (в 4 деревнях имения Воркляны) и в Динабургском (в бывших имениях Гильзенов).
Скажем несколько слов о домашнем быте Латышей, как коренных обитателей этой страны. Предания, народные песни рисуют нам положение Латышей во время крепостного права, особенно там, где владельцами были Немцы, в самом плачевном состоянии. Собственно в Инфлянтах, могли быть злоупотребления крепостного права, как и везде, но они никогда не достигали таких размеров, как в соседних областях. В настоящее время благосостояние их видимо улучшается.
В обычае и роде жизни Латыши во многом схожи с Литовцами и Белорусами. Водка играет такую же роль при всех народных празднествах. Матери тотчас после родов дают выпить вина. Крестины также сопровождаются выпивкой. Во время свадьбы сват играет главную роль. Если после помолвки, по чему либо брак не состоится, сват принимает на себя хлопоты, чтобы все издержки были возвращены стороною, не исполнившею уговора. Сват наряжается в шубу, припоясывает плеть и надевает меховую с длинными ушами шапку, хотя бы свадьбу играли летом, в самые сильные жары. Накануне свадьбы маршал с жезлом, обвязанным разноцветными платками, с пучком цветов, обходит всю деревню и приглашает на свадьбу. Свадебный поезд сопровождают музыканты. Важную роль играет девичий вечер. Когда соберутся девушки, родные и соседи, молодой, сопровождаемый сватом и музыкантами (дуда и скрипка) приезжают верхами. Когда жених входит в дом, невеста прячется; жених ее отыскивает и силою сажает за стол. Тогда начинается торг, сват предлагает известную сумму, родители невесты требуют больше — наконец условливаются в цене, и жених тут же отсчитывает уговоренную сумму. В это время мать невесты занята печением коровая, заимствованного от Белорусов, и свадебных пирогов. Затем невесту сажают на квашню, и девушки расплетают ей косу. Каждый обряд сопровождается заунывными песнями. Вечер оканчивается ужином и танцами и неизбежною выпивкою.
В день свадьбы, перед отъездом в костел, невесту опять сажают на квашню и одевают к венцу. Брат или ближайший родственник жениха, на тарелке, обвернутой платком, подает невесте венок из руты, причем произносит высокопарную речь, брат же, или родственник невесты отвечает на эту речь. Мать сама прикальтвает дочери венок — тогда молодая надает в ноги родителям и просит благословения, затем подходит и кланяется всем присутствующим. Наконец поезд отправляется в костел с наибольшею торжественностью. Молодой, сват, ассистенты и вся молодежь, а также музыканты едут верхами.
По возвращении от венца, родители встречают молодых с хлебом-солью в дверях дома. Затем обедают, много пьют, танцуют, а песни не умолкают ни на минуту. После полуночи мать и сваха отводят невесту в коморку, где для молодых приготовлена постель, снимают венок, раздевают, обстригают косу и надевают чепец — после чего вводят туда молодого.
Этим собственно свадебный обряд и оканчивается. Мы видим, что он не так сложен и не столь разнообразен, как у Белорусов. Много обрядов, существовавших в прежнее время, вышло уже из употребления.
Похороны не сопровождаются никакими особенностями. Нет плакальщиц, как у Белорусов, нет и других, от язычества уцелевших обрядов. Сохранился один только обычай, неизвестный у Белорусов. Когда покойника выносят на кладбище, гроб покрывают большим куском холста, который потом в виде жертвы передают в костел за упокой души умершого.
Тяжелое прошлое наложило свою печать как на физиономию, так и на характер Латыша. Он мрачен, задумчив, какая-то скорбь и как будто недовольство отпечатлены на его лице, в типичном отношении совершенно схожем с одноплеменными Литовцем и Пруссом. У него светлые глаза, русые волосы; он среднего роста, но статен и ловок. Но эта самая наружность совершенно изменяется в минуты веселья или откровенной беседы с человеком, которого он уважает и которому верит. Тогда кажущаяся скрытность, недоверие заменяются полнейшею откровенностью и самая наружность делается приветливою, ласковою. Латыш, также как и Литовец, гостеприимен, нравствен, нрава кроткого. Побоев, драк между Латышами почти не бывает. Распутство женщин почти неизвестно. Девушка может увлечься из любви, или быть увлеченною силою, как бывало в прошлое время. Многовековой гнет, конечно, имел сильное влияние на характер Латыша, научив его скрытности, сдержанности, подчас даже раболепству. Но эти качества более напускные, вынужденные прошлою жизнию и прошлыми бедствиями, им претерпенными. По природе же он прямодушен, честен, кроток. В умственном отношении Латыши очень способны и хотя не развиты, но отличаются находчивостью, подчас бойким остроумием. В Лифляндии и Курляндии Латыши создали себе даже собственную литературу. Иифлянтские Латыши уступают им в этом отношении, но и между ними неграмотного или неграмотной встретить очень трудно. Песни, поговорки, пословицы Латышей, также как и Литовцев отличаются глубиною чувства и нравственностью. Безнравственных песен, дышащих диким разгулом, оргией, как напр. у Эстов да и других соседей, у Латышей вы не услышите. Религиозное чувство развито у них в высшей степени. Они любят духовное пение, проходя мимо креста с Распятием или изображения Спасителя или святого, которых у них много при дорогах, возвращаясь с полевых работ, целой толпой становятся на колени и поют священные гимны и песни. В некоторых местах Латыши живут рядом с Белорусами или Эстами, принадлежа к одной и той же волости. Много раскольников живет среди них. Но Латыши остаются им чуждыми, не роднятся с ними, даже не дружатся, любят свой родной язык, многие даже совсем не знают по-польски, а если и говорят, то неохотно. Теперь, конечно, молодое поколение учится по-русски в сельских школах.
Старинная одежда Латышей, с уродливыми высокими чепцами у женщин, почти совсем выходит из употребления. Ее заменяет костюм, более схожий с общим белорусским. В прежнее время едва ли не у каждого Латыша были серебряные пуговки при мужских рубашках, переходившие по наследству. Суконные кафтаны заменились обыкновенными сермягами, кафтаны же разве одевают только по праздникам. Вместо чепцов женщины носят круглоповязанные платки. Зато лапти почти везде заменены сапогами. Каждый Латыш носит кожаный пояс с сумкою, в которой хранит кремень с огнивом или спички. К поясу же привешен нож на ремешке. Особенностью костюма, до сих пор сохранившеюся, считается цветной камзол, род куртки, с откладным воротником. Такие камзолы носят мужчины и женщины. Некоторые, особенно в Динабургском уезде, любят опоясываться красным кушаком. На голове черная шляпа, или круглая суконная шапка. Юпки у женщин черного или синего цвета, на голове платок, из-под которого у девушек свешивается коса. По праздникам же надевают цветное платье со складками, цветной корсет и косынку. Некоторые на это набрасывают большой бумажный цветной платок с узорами. Зимою носят баранью, иные заячью шубу, покрытую синим сукном. Девушки любят украшать голову полевыми цветами. Летом на юшку и корсет надевают белую холстяную накидку с зубчатым воротником. Некоторые носят на голове род венца из бархата. Вообще праздничные костюмы Латышей резко отличаются от костюма Белорусов.
Любимое народное кушанье Латышей путра. Это смесь молока, сыра, каши, картофеля, рыбы, если есть. Все это подвергается брожению и составляет лакомство для Латыша. Без этой путры он не пойдет ни на работу, ни в дорогу. Кроме того еду составляешь картофель, щи, всякого рода огородная зелень, грибы. Мясо или сало употребляются только но праздникам и в особенно редких случаях. Хлеб приготовляют особенным образом. Вымолотив рожь, не очистив от пыли и половы, или даже с примесью последней, сушат в печах, толкут в деревянных ступах, мелют на ручных жерновах и затем, просеяв на решете, пекут хлеб, которого самая наружность, гнилистая, отвратительна. Но даже достаточные Латыши думают, что чистый хлеб, без мякины, вреден для здоровья, ибо по их мнению мякина способствует пищеварению.
С улучшением экономического быта в последние годы, конечно улучшается и пища. У многих является желание, также как и у Белорусов, наряжаться по-мещански, в сюртуки. Улучшение особенно заметно в новых постройках изб, которых устройство до сих пор было самое жалкое. Теперь уже вводятся трубы. Прежде, да еще и теперь у большинства, большая каменная печь, с широким очагом, устраивалась на деревянном срубе. Внутренность избы, в прежнее время, представляла нечто мрачное, неуютное, бедное. Кровати, скамьи, стол были единственными украшениями. Вместо шкафов или полок, употребляли плетеный из сосновых драничек ящик, привешенный к столбу. В этом ящике хранили посуду и всю домашнюю утварь.
Латыши охотно принимают лекарства, не подражая в этом отношении своим соседям раскольникам. Но у них есть много своих собственных средств леченья от разных болезней. Так от чахотки лечат мхом—собранным на больших камнях; водяную болезнь мясом упаренным с редькою, и много других. Латыши верят и в заговаривания, в симпатические лекарства. Одно из них очень замысловато. Так напр. страдающий мочетечением должен весною, до восхода солнца, отправиться в лес, вырезать осиновый кол, завострить его, и на первом встреченном мосту просверлить небольшую дыру, наполнить ее мочью, тотчас же загвоздить принесенным колом, произнеся при этом известные им таинственные слова. Болезнь проходит мгновенно. Любопытно то, что один из ученейших людей, владелец Креславля в Инфлянтах, граф Адам Платер, свидетельствует (рукопись у меня находящаяся), что он сам был очевидцем такого леченья и убедился, что болезнь прошла безвозвратно.
В случае скотского падежа, употребляют такое же таинственное средство. Берут понемногу шерсти от каждой коровы, просверливают в стене хлева небольшое отверстие, вкладывают туда шерсть и заколачивают колом, произнося тоже таинственные слова. Падеж скота немедленно прекращается. Средство это до такой степени считается действительным, что даже в господских домах, в случае появления заразы, прибегают к знахарям. Конечно, здесь вся суть заключается в произнесении заклинаний, но знахари никому не открывают тайны, а народ, несмотря на свою религиозность, верит заклинаниям и заговариваниям, точно также как верит, что злой глаз может повредить как человеку, так и скотине.
Латыши не любят шумных, многолюдных игрищ и увеселений. Но от Рождества до масляницы молодежь собирается в корчмах и танцует. Любимый танец крутелка, называемый также петушком, — танец незамысловатый, заключающийся в том, что несколько пар вертятся меж собой в кружок.
Пение составляет страсть Латышей. Поют старые и молодые, поют на всех празднествах, во время полевых работ, поют сидя при домашнем очаге. Нередки случаи, когда Латыш сам слагает песню или импровизирует в данном случае.
А. К. Киркор.