Ч. I, очерк IV. Природа древней Литвы, с. 43-48: современная орфография
Ч. I, очерк IV. Природа древней Литвы. А. К. Киркор. С. 43-48. Текст в современной орфографии.
Очерк IV. Природа древней Литвы
А. К. Киркор. С. 43-48, начало на с. 43.
Место обиталища «хороброй» и «беззаконной» Литвы . — Литовские топи и зыбучие болота. — Лесные островные города с их мостами и гатями через трясины. — Литовские разливы и воды. — Рыбные ловли. — Бобровые гоны. — Звероловство, скотоводство и слабое развитие земледелия. — Пчеловодство. — Могущество лесной растительности в древней Литве. — Любовь Литовцев к природе.
Деревья-монументы наши!
О, сколько, сколько каждый год,
Коль головы исчислить ваши,
Голов отрубленных падет!
Купца ли вас секира губит
Иль от правительства остер
По силе вас указов рубит
Московский роковой топор,
Приют последний отнимая
И у певучих птиц лесных,
И у кудесников земных,
Которылх лес родного края
Как птицам дорог!...
МИЦКЕВИЧ (ПАН ТАДЕУШ).
Предкам нашим, Русским, Литва, как народ, была известна в двойном образе. «Литва хоробрая», напевал о ней Великорусс в богатырском эпосе своем. «Литва беззаконная», рассказывал о ней Малорусс у домашнего очага своего. Но самая страна, называвшаяся Литвою, была закрыта от их наблюдательности и наездническою воинственностью, и языческим отособлением от христианского мира, которыми Литвины обозначили себя в уме соседней Руси.
Когда наконец исторические знания стали интересовать наше общество, и тогда ему еще смутно представлялся край, сделавшийся новым седалищем русского языка и обычая после татарского погрома. Между тем «хоробрая» и «беззаконная» Литва—это были скрещенные с нашими предками вояки, принимавшие наш христианский закон; это были мы, сами, возродившиеся в недоступном для Татар убежище, чтобы выступить против них под литовским великокняжеским знаменем.
Каково же было это убежище, это новое гнездо древних Русичей, которых вещий Боян возвеличил именем шестокрыльцев, и которых Батый выпугнул из киевского седалища боевой русской славы?
Наши предки XIII века — с приднепровских высот, с этих полей, по которым они назывались Полянами, с этих свободных от лесной заросли пространств, на которых гикающие ратаеве (орачи) были самы м обычным для первого русского поэта явлением, бежали в край низменный, лесистый и водянистый. Там жили люди, недоступные для татарского господства, крепкие своею позициею, хоробрые. Они были беззаконны не только в смысле церковном, но и в смысле первобытной силы, которая ставила подчиненная относительно его владыки в такое положение, что, по мановению князя, как это гласила молва, провинившийся подданный делался собственным палачем своим. Вь этой таинственной и неведомой для всего современного человечества стране человек находился в борьбе с природою, которая только-что начала уступать ему первенство перед растительными и животными тварями своими.
Письменная память о постепенном понижении водного уровня в Балтийском море указывает на времена, когда воды на всем польско-литовском побережье Балтики стояли выше, разливались шире нынешнего; а это время прикасается к половине ХИИИ века, к эпохе бегства южных Русичей в одну сторону на Клязьму, в другую на Карпаты, в третью к Висле, Нареву, Неману. Летописным свидетельством продолжавшагося поднятия прибалтийской почвы и её постепенного осушения остались для нас такие факты, что один из польских королей Ягайловичей увяз безвыходно в трясине во время свадебного поезда, а другой умер по невозможности доставить к нему врача, в таких местах, которые ныне совершенно сухи.
Древние литовские города можно назвать островами. Они основывались или среди вереницы озер, соединенных между собой непроходимыми топями, или среди таких зыбучих мест, которые сдерживали только звериную лапу да легкую обувь пешого Литвина, называвшуюся по-русски ходачками. Охотившиеся на Литовцев тевтонские рыцари крыжаки не могли с ними воевать в «полном вооружении»; а литовская дичь была опасна для своих преследователей, стекавшихся со всего цивилизованного Запада, всего больше тем, что свободно расхаживала по родным топям, неодолимым для неприятеля. Вести с Литвой войну значило у прибалтийских крестоносцев то же самое, что мостить бесконечные мосты и гати, которые всасывались охранительною литовскою почвою и пропадали бесследно.
Когда наконец под Грюнвальдом Литворуссы, вместе с Поляками и Чехами, положили конец вторжениям тевтонских рыцарей, и литовское общежитие развилось под покровом безопасности, — от островных городов, засевших на трясинах, раскинулись радиусами длинные мосты. Эти мосты играют важную роль в старинных документах, трактующих о земских повинностях и платежах. Но в наше время исчезли все их следы и самые названия. Только изредка любители археологии открывают на громадных протяжениях искусственных дорог древней Литвы сохранившияся почти в свежем виде, точно окаменелые, трехсаженные бревна; а рыбаки, в сухую пору года, при тихой и ясной погоде, видят иногда на дне прозрачного озера остатки каменных быков. То были сооружения исчезнувших поколений, силившихся овладеть утопавшею в болотах почвою Литвы.
Некоторые из судоходных некогда литовских рек теперь вовсе не судоходны, а несколько рек, известных по бумагам хозяйственными сплавами и рыбными промыслами, совсем исчезли, не оставив имен своих даже в местных урочищах. Так велика разница между природой древней Литвы и природой заменившей для нас Литву Белоруссией, которую жители киевского Поднеприя все еще находят страною лесистою, многоводною, болотистою.
Письменные памятники средних столетий говорят о необыкновенных разливах литовских вод от проливных дождей. Поля в Литве весьма часто страдали от таких разливов. Но литовский пахарь не унывал. У него сложилась пословица: «вода берет, вода дает». На опустошенных нивах своих ловил он дорогую, не везде доступную для него рыбу.
Рисунок на отдельном листе: Лесная глушь.
Дождевые потоки приносили к нему часто с верховых речек жилые постройки. К одному селу приплыла, по преданию, совсем устроенная для богослужения церковь, и, сверх того, поля, небывавшия под разливом, считались плодородными. Поэтому сухое лето в Литве называлось несчастливыми.
Самую обычную принадлежность литовского ландшафта составляли белеющиеся паруса, с наполняющими воздух и воду рыболовными птицами. То, что в наше время, весною, представляют пинские озера, усеянные рыбачьими лодками, плавичками и плавицами, шугалеями, барками и байдаками, то повсеместно виднелось в древней Литве, среди её густых лесов, разрезанных стоячими и текучими водами. Водяная пошлина, в соединении с рыбною, составляла в этом озерном и речном царстве лесов значительную часть княжеских, панских и церковных доходов. Обладание скрытыми в воде богатствами природы создало в нем водяные братства, имеющие нечто общее с речными или водными козаками на Днепровском Низу: а рыболовство было в Литве занятием ежедневным. Христианство кстати внесло сюда частые и долгие посты, которые для невежественных неофитов были самою доступною формою новой религиозности, и в свое время послужили для русских людей одною из опор борьбы с иноверцами. Рыбный промысел господствовал над всеми прочими.
Теперь уже забыты и названия некоторых рыб, подлежавших когда-то казенным и владельческим пошлинам, как например берзаны, уклеи, клещи, селявы и др. На больших реках делались рыболовные заставы, с воротами для судов посредине. Другие рекн пере гораживались железными крючьями, или гродями и язами. Сети, закидываемые на озерах, обременялись уловом до такой степени, что рыбные топи вытаскивали посредством лошадей. Но самая оживленная, самая любимая Литвинами ловитва производилась по льду зимой. Начиналась она с ноября и продолжалась до конца марта. Особая корпорация рыболовов произвела особый класс рыбачьих ткачей, а рыболовный промысел был подчинен придворному сановнику великого князя, называвшемуся рыбачьим мастером. Так и владельцы частные держали у себя рыбачьих старост, которые одни имели право ловить рыбу волоком. Несостоявшие под ведомством старосты люди могли ловить рыбу не иначе, как «стоя на ногах».
Почти в такой же степени литовская природа способствовала и развитию звероловства, в котором первое место занимали бобровые гоны. Эта отрасль сельского хозяйства пользовалась особенным вниманием землевладельцев, так что стада бобров составлялись искусственным подбором самцов и самок по цвету шерсти. Недостаток мануфактур восполняли в Литве звериными шкурами, которые в быту Литовца составляли и роскошь, и предмет первой необходимости. Но если рыболовство занимало преимущественно чернорабочие руки, то охота за зверями была главным занятием высшого класса и вмеете школою военного быта. Южно-русская народная муза до сих пор воспевает золоторогих туров, по старой памяти о том времени, когда литовские охотники рогами молодецки убитого тура дорожили больше, чем его шкурою и мясом. Простым людям не дозволялось охотиться на этого дикого быка. Он составлял поэтическую принадлежность сословия господствовавшого.
Второе место после тура занимал в литовской охоте также привилегированный законом зубр, о котором страстные любители аристократической забавы твердили, будто бы между его рогов могли усесться три человека. Высоко ценилась Литвинами болотная рысь, которую, по её пятнистой шкуре, называли они тигром. В Литве, как и в украинских степях, водились дикие кони, которых можно было там видеть еще и в XV веке. Лосей было такое множество, что, когда князь или какой нибудь «великий пан» готовился к охотничьему походу, — лосиное мясо заготовлялось в прок для содержания охотников. В лесных озерах купались целыми стадами серны, огражденные, точно в зверинце, болотистою, заваленною древесными стволами почвою. На них устраивали зимой охоту волки, нагоняли на голый лед и терзали быстроногих животных, точно овец. Но царем литовских зверей считался медведь, отличавшийся необыкновенным ростом, отвагой, силой и свирепостью. Против него была объявлена всеобщая война: самому простому человеку предоставлялось право охотиться на медведей, как и на волков. Привычка иметь весьма часто дело с медведем породила в простонародье промысел показыванья ручных медведей уличной толпе. Прихотливые паны содержали их на конюшне и появлялись иногда в запряженных медведями рыдванах среди ярмарки, или местного сеймика к ужасу «низшей шляхты». Вообще звериное царство в Литве отличалось многочисленностью пород и густотою населения.
Обилие пушных зверей и настоятельная нужда в меховой одежде способствовали чрезвычайному развитию охоты. Предоставляя мелкого зверя в пользу простонародья, литовские землевладельцы присвоивали себе только крупного. Во время охотничьих походов, целые села участвовали обыкновенно в облавах, называемых перелаями. Княжившие и пановавшие особы устраивали вокруг себя постоянные охотничьи дружины, которые во время войн превращались в ополчения. Образовался даже особый охотничий язык. Молодцоватые поселяне бегали от своих отцов и господ в охотничью службу к соседним Нимвродам, как в днепровской Украине к прославленным атаманам на козацкий промысел. Свою наездническую удаль хоробрая Литва вырабатывала в гонитве за обитателями родных лесов и болот.
Продукты звероловства составляли у этого народа важную отрасль государственного и частного хозяйства. Бочки соленой или вяленой зверины отправлялись по зимнему пути к иноземным купцам в приморские фактории. Во время войны, она составляла главный съестной запас. Ветчина из дикого кабана принималась в казне на место денежных взносов. Звериными шкурами платили в судах пени и пошлины. Даже на краковском рынке, за недостатком звонкой монеты, торговля производилась иногда при посредстве попеличьих лобков и куньих мордок. Одежда из ласиц, попелиц и белок была распространена в Литве так, что ныне трудно даже вообразить, как много ии добывалось.
Свежесть и могущество растительной природы сильно влияли на скотоводство, но подавляли земледелие. Лука и луг были для древнего литовца дороже нивы и лана. Он был номад, как и днепровский козак, продолживший его трудную привольную жизнь в то время, когда польская хозяйственность отодвинула малолюдные пустыни от Немана к Днепру.
«Эй, вы дуки, дуки!
За вами все луги и луки»...
вот единственная жалоба днепровского номада на своих богачей. Так, без сомнения, чувствовалось и в Литве. Пастбища еще в XVI веке ценились в литовском хозяйстве наравне с пахатным полем. Во времена Ягайла и сами Поляки, учители безграмотной Литвы, занимались еще так мало земледелием, что главную статью дохода составляли у них конские табуны, а главный чинш получали они за отдачу дубовых лесов под выпас «гуртовых свиней».
Долгая, суровая, многоснежная зима отвлекала Литовца от земледелия столько же, как и его воинственность, переходившая от защиты его убежищ к набегам на образованных сравнительно соседей и обратно. Домашний быть его не представляет утонченности даже в знатных семействах. Мы например знаем, что простой тулуп был повседневною одеждою великого князя Ягайла. Да и на Поляков его времени заграничные их приятели жаловались, что от них смердит кожухом. Но зато это был народ железный. Прошлявшись лето и осень по своим водянистым трущобам, Литовцы жаждали морозов, которые бы выгубили у них насекомых и уничтожили в их жилищах гадов. Хотя Литовец жил, можно сказать, в шалаше, но морозы не страшили его. В жестокую стужу и метель обитатель дремучих лесов и болот чувствовал себя особенно бодрым и предприимчивым. Зима давала ему наилучшую добычу, как рыбаку и охотнику. Зима снабжала его домашний быт иноземными продуктами путем торговли, потому что только в эту пору года проникали к нему купцы, которых и называл он не иначе, как зимними гостями.
Слабое развитие земледелия в Литве возмещалось не одним скотоводством, не одним рыбным и звериным промыслом, но и пасеками или бортными входами. Свежая природа не была еще здесь измята, скомкана, притоптана человеческою деятельностью, как в западной Европе, и, будучи последнею по обработке, являлась первою по своей производительности. На Западе не сохранилось ничего подобного величественным липовым лесам, одевавшим влажные побережья Немана. Литовские дубы поражали своей громадностью тевтонских рыцарей; а Поляки, хозяйничая в стране, сделавшейся наконец для них доступною, дивились окаменелым стволам великанских дерев, «которых породы никто не умел назвать». Обилие душистых злаков и цветов, питаемых роскошно отененною, влажною почвою, производило несметные рои пчел. Медовая дань в Литовском государстве уступала одной рыбной. Медом Литовцы заменяли монету так же, как и мехами. Некоторые судебные пени взимались определенным количеством меду, а восковые круги и свечи сделались в свое время обыкновенными взысканиями за церковные преступления. «Камни воску» выводились из Литвы за границу, как один из самых ценных продуктов. Литовским медом, по словам древних летописей, пробавлялась «вся Германия, Британия и отдаленнейшие страны Европы». В Литве существовали братства бортняков. Они имели присяжных лавников, старосту, судью, писаря. Медовый староста, распоряжавшийся бортною челядью, был важным членом каждой экономии. Существовало даже особое бортное право.
Богатство водяной и лесной природы долго держало сельское хозяйство в первобытном состоянии. Коренное население Литвы было немногочисленно. Наши русские предки нашли в этом крае большой простор и готовые на каждом шагу средства к существованию. Переселение киевских Русичей в литовские трущобы совершалось по путям, проложенным торговыми людьми, литовскими зимними гостями. Оно, конечно, сопровождалось бедствиями торопливого передвижения. Оно было горестным делом и в вещественном, и в нравственном отношении. Но когда литовская природа заключила наконец беглых Русичей в свои объятия, — они должны были скоро успокоиться на счет потери своего земледельческого хозяйства среди неисчерпаемых источников хозяйства номалного.
О впечатлении, какое делала «беззаконная» Литва на пришельцев, можно судить по тому, как поражались её дикими прелестями суровые монахи-крестоносцы, занявшие балтийское поморье на устьях Вислы с целью искоренить язычество, засевшее в первобытных лесах Немана. Нигде в христианской Европе не видали они столько птиц и не слыхали таких концертов птичьего пения, как при вступлении в область ненавистных идолопоклонников. Первую свою крепость, первый редут, устроенный в глухом лесу, как операционный базис для войны с варварами, прозвали они Птичьим Пением — Vogelsang. Природа Литвы величием своих созданий представит нам нечто сказочное, если мы вспомним, что этот первый тевтонский замок, у входа в её дикую область, был построен не на земле, а на раскидистом стволе великанского дуба, подобно гнезду эпического Соловья Разбойника.
Многие сотни лет работала стихийная сила над созданием подобных колоссов расти тельности в стране, занятой племенем, которое смотрело на громадные деревья с чувством боготворения. Когда наконец промышленная жизнь пришла в литовские леса с истребитель ными своими занятиями, и рубка первобытных зарослей воспреобладала над всеми отраслями местного хозяйства, — количество древесного материяла, добываемое из одного дуба, представило цифру невероятную. В те времена, когда в Литве и в Польше целая деревня покупалась иногда «за два вола, за шесть локтей сукна и за несколько лисьих мехов», или «за двадцать гривен серебра и за две сукни», бывали дубы, ценимые во сто гривен.
Поэтические впечатления величавой в своей первобытности природы действовали сильно на местных жителей. Литовская мифология, блеском и роскошью фантазии, представляет один из богатейших материялов для художественного творчества. Великий князь Ягайло, сделавшись польским королем, навещал свою дикую родину с единственною целью отдохнуть от новых впечатлений в её полупраздном и полудиком быту. Не мог наслушаться он досыта литовских соловьев, и умер от простуды, схваченной во время их ночных концертов. Богатырские походы Гедиминовичей и Ольгердовичей в занятые Татарами степи, на карпатское подгорье и к черноморским лукоморьям, воспеваемые неграмотными вайделотами, может быть, превзошли бы «старые словеса» их предка, Игоря, когда бы местная письменность не была подавлена схоластическим латинством. Любовь к родной природе отразилась поэтически и в крепком стоянье Литворуссов против татарокозацких орд, истреблявших в половине XVII века города и местечки Киевской и Волынской земли, так что, но словам московских вестовщиков, казалось, «будто бы там никогда ничего не было».
Черты своей суровой поэтичности сохранила Литва до нашего времени. Она лишилась, правда, колоссальных дубов, служивших пьедесталами рыцарским замкам. В ней не растут уже «сладкие цветы», дивившие встарину иноземцев. Её медовые соты отзываются не липовым ароматом, а запахом сосновой смолы. Она утратила песенного тура с фантастически золотыми рогами. Но её природа все еще так захолустна, что в её пущах царит постарому силач медведь и плодится в удалении от человека широкорогий зубр. Эта природа, поражавшая в свое время удивлением языческих мифистов и их преследователей крестоносцев, оставила по себе бессмертную память вь произведениях нашего современника Мицкевича, которого лесные картины первенствуют недосягаемо, в поэтической живописи, среди произведений всех веков и всех народов.
П. Кулиш.