Ч. II, очерк VII. Долина Припяти, с. 339-352: современная орфография
Ч. II, очерк VII. Долина Припяти. А. К. Киркор. С. 339-352. Текст в современной орфографии.
Очерк VII. Долина Припяти
А. К. Киркор. С. 339-352, начало на с. 339.
Пинское полесье и Полешуки.—Морское судно. — Бассейн Припети и Пинские болота.—Болото Гричин.— Болота Волхова и др.— Песчаные бугры. —Сухопутные и водяные пути сообщения.—Железная дорога.—Значение Пинска в торговом отношении.—Народная жизнь.— Жилища.—Пища.—Охота.—Рыболовство.—Обработка земли.—Одежда.—Колтун.—Народная нравственность.—Набожность и остатки язычества.—Предания о камнях.—Оборотни.— Знахари, волшебники, ведьмы.—Чортова свадьба.—Произхождение медведя.—Смертоносная дева.— Народные праздники.—Осушение Пинских болот.
„Болота, окружающие Пинскь, множество рек и речек, пересекающих край, и весенние их разливы, затопляющие огромные пространства, были, вероятно, причиною существующого и теперь предания, что некогда Черное море простиралось до самого Пинска; но какой-то могущественный князь Киевский раскопал горы и спустил задерживаемые ими воды, отчего на месте моря остались одни болота. В доказательство этого приводят якоря, находимые при обработке полей, но где эти якоря, когда и кем найдены — это незвестно.“
I. И. КРАШЕВСКИЙ. (Wspomnienia Wolynia, Polesia, Litwy).
Церковь в Пинске
Доказательства того, что предания о якорях имеют фактическое основание, нашлись вскоре после того времени, как Крашевский писал вышеприведенные строки. Не только якоря, но и целые суда, в роде небольших кораблей, найдены были в долине Припети, обыкновенно называемой географами и статистиками Белорусским, или Пинским полесьем, жителей которого называются Полешуками.
Довольно важный документ имеется в археологическом отделении Краковской академии наук — а именно, подлинное, собственноручное удостоверение от 26 июля 1818 года, Модеста Гриневецкого, профессора догматического богословия и прокуратора, в том, что «по свидетельству очевидца Бенедикта Орачевского, в 1786 году, в Мозырском уезде (Минской губернии), на границе Овручского уезда (Волынской губернии), вблизи деревень Друнки и Молочки, принадлежавших Овручскому римско-католическому аббатству, в болотах найдена была передняя часть большого корабля, окованная железом. Длина железа составляла 14 локтей (около 13 аршин). Оно было привезено в овручский монастырь, где его осматривали все жители Овруча и съехавшиеся в то время дворяне по случаю пограничной тяжбы между Прозорами и Оскеркой. Орачевский был викарным священником в овручском монастыре (впоследствии супериором добромильским), настоятелем же монастыря или аббатом был Иосафат Охоцкий».
Мы привели этот факт, как никому неизвестный и вполне достоверный. Описания отысканного корабля не имеется, как равно нет сведений, что с ним сделалось; но во всяком случае, самая длина железа, снятого с передней только части корабля, в 13 аршин, доказывает, что ежели это и не был корабль, то во всяком случае большое судно, и что теперешние болота составляли если и не море, то одно большое озеро. Деревни Дунки и Молочка расположены на окраине непроходимых болот, тянущихся по обеим сторонам Припети.
Собственно Полесье, т. е. долина Припети, занимает три южные уезда Минской губернии: Пинский, Мозырский и Речицкий; но, по однородности почвенных условий, к этому же Полесью относят все пространство, начинающееся за Слонимом, Слуцком и Бобруйском и тянущееся на юг до Ковеля, Клеваня и Радомысля, включая также всю местность от Буга до Днепра, между Кобрыном и Лоевым. Вся эта площадь называется Полесьем; она собственно и составляет котловину реки Припети, которой левая сторона называется Белорусским, или Пинским полесьем, а правый берег носит название Волынского полесья.
Весь бассейн Припети со множеством притоков, озер, ручьев, порождающих необъятную влажность, давно известен под общим названием Пинских болот. Громадная эта площадь граничит с юга с Волынскою губерниею и Галициею, с запада — с срединою Гродненской губернии, с севера — с возвышенною частью Минской губернии и с востока— с водоразделом по верховьям притоков Березины и Птичи. Длина её, с севера на юг, от верховьев реки Птичи до верховьев реки Случа, по прямому направлению составляет более четырехсот верст; с запада же на восток, от верховьев до устья Припети более 600 верст. Вся площадь долины занимает пространство до 24,000 кв. верст.
Река Припеть или как, другие пишут, Припять, имеет до такой степени свой отличительный характер, что ее справедливо причисляют к замечательнейшим рекам не только России, но и всей Европы. Она вытекает в двадцати верстах от Буга, недалеко от местечка Опалина, в Волынской губернии. Принимая в себя 123 реки и речки, множество болотистых ручьев, соединяясь посредством каналов с озерами, она течет неправильными изгибами, то разветвляясь на многие рукава, то опять соединяясь, на протяжении 770 верст Припеть даже названий имеет несколько. Так от озера Любять до озера Нобель, на протяжении 20 верст ее называют Пирок; потом Стоход, Струмень. Настоящее свое имя, уже неизменяемое, т. е. Припеть, она сохраняет от соединения её с Ясельдою, или Яцолдою, при деревне Коченовичи, близ Пинска, и потом от деревни Беречи, где она сливается с рекою Стыром. Таким образом, три реки Струмень или Припеть, Ясельда и Стыр, сливая свои воды, дают начало уже неизменяемому названию Припети. Берега Припети, низменные и болотистые, имеют грунт рыхлый, которого влажность никогда не высыхает. Есть однако некоторые исключения в отношении берегов. Так в Мозырском уезде, от деревни Дорошевичи, левый берег довольно высок и крут. Вблизи впадения реки Птичи, при местечке Скрыгалово, прибрежная местность с правой стороны делается крутою, ниспадая к реке обрывами. Ширина реки от 20 сажен при верховьях достигает 200 сажен. Глубина весьма различна и на небольших протяжениях часто изменяющаяся, так что от одного аршина глубина неожиданно достигает нескольких сажен.
Мы не можем исчислить здесь все многочисленные притоки Припети, реки, речки, ручьи, коими изрезана вся болотистая долина Припети. Укажем только на Ясельду, которая, принимает южную часть Огинского канала, между тем как к притоку её Пине примыкает канал Днепровско-Бугский; далее на Стыр, Горынь и Птич, как на весьма значительные по своему протяжению.
Ствига проходит по Мозырскому уезду 102 версты. Уборт течет на протяжении 240 верст, в Минской же губернии только 90.
О главных озерах, Выговичах и Князь или Жид мы уже упоминали. Выговичи входят в систему Огинского канала и расположены среди болот на такой возвышенности, что служат резервуаром как для Ясельды, так и для Шары, притока Немана, входящого тоже в систему Огинского канала. Но кроме этих озер, как уже мы знаем, находится множество другихър асположенных среди недоступных болот, а потому неимеющих даже названий.
Болота в долине Припети занимают ¼ часть всего пространства. Болота эти можно разделить на открытые и на поросшие лесом и камышем. Большая часть их совершенно недоступна, непроходима, с редкими исключениями во время сильных жаров или больших морозов. Вообще большая часть Пинского уезда представляет болотистую почву, так что пахатные поля и луга разбросаны только кое-где клочками среди непроходимых лесов и болот. Но большая часть этого же уезда, преимущественно южная, по низменному болотистому берегу Пины, особенно замечательна. Она называется Заречьем и заключается между рекою Пиною, частью Ясельды и Припети; с другой стороны, Стырь, Гнилая Припеть, Струмень, озера Нобель и Любять. Кроме того Заречье пересекается множеством рукавов Припети, реками Стоходом, Струменем, Стырем и мн. др. Все эти реки, речки, ручьи составляют здесь одну непрерывную сеть рек и протоков, лавирующих в разных направлениях на протяжении 1,400 кв. верст, или около 150,000 десятин. Можно себе представить характеристику этого Заречья, когда мы скажем, что на всем этом значительном протяжении, в северо-восточной части имеется едва около 70 небольших поселений, расположенных на песчаных холмах, возвышающихся среди болот и покрытых слоем наносной почвы. Легко наконец составить себе понятие, какова жизнь этих болотных обитателей, когда мы вспомним, что со вскрытием рек воды их сливаются с водами такого множества рукавов, притоков, ручьев и образуют одно громадное озеро, на котором кое-где только виднеются небольшие острова. Это-то и есть те холмы, о которых мы упомянули, с их несчастными жителями, в течение двух-трех месяцев совершенно отрезанными от всяких сообщений с людьми. Даже между собою эти жители холмиков с трудом, и подвергаясь нередко большой опасности, могут сообщаться на лодках. То же самое повторяется осенью, да иногда и летом во время продолжительных дождей. Единственное вознаграждение немногочисленных жителей Заречья за все претерпеваемые ими невзгоды—это богатство камыша или черета, употребляемого на крыши и на топливо, а также множество лугов, дающих хотя и болотное, но отличное сено, которого здесь так много, что по краткости времени нет возможности скосить и третьей части лугов. Обилие трав и сена представляет обитателям Заречья возможность содержать много скота, а потому и отлично удобрять свои небольшие пахатные поля, так что несмотря на все претерпеваемые беды и трудности замкнутой жизни— крестьяне здешние богаче и зажиточнее других частей Пинского полесья.
Противоположная Заречью сторона, с западной стороны, между Ясельдою и Пиною, представляет пространство более возвышенное, сухое и более заселенное. Здесь лежит Пинск, а за ним вся дальнейшая территория называется Загородьем.
Заречье представляется еще благодатным в сравнении с дальнейшими болотами. За Заречьем, к северо-востоку, по обоим берегам Припети, между устьями Стыра и Горыни с правой стороны и между Ясельдою и Смертью с левой, тянутся широкою полосою непроходимые болота и болотные леса на пространстве 860 кв. верст. Местность эта совсем почти необитаема. По окраинам только кое-где разбросаны селения, а внутри этой дикой долины находится едва четыре околицы, именно: Стахов, Березцы, Кудричи и Молодильчичи. Сообщение между ними возможно только водою. На берегах Припети устраивают, если есть возможность, временные корчмы, в роде куреней или шалашей, но и этих на всем громадном пространстве едва две, три.
Еще большее пространство, именно около 1,360 кв. верст занимают непрерывные леса и болота к югу от р. Шары, окружающие озеро Выговичи. Болота эти переходят с одной стороны в Гродненскую губернию, а с другой тянутся через южную часть Слуцкого и северную Мозырского, где соединяются с знаменитым болотом Гричин. Часть этих болот, идущая к востоку от озера Выговичи, называется Качай-болото. На всем этом протяжении 1,360 кв. верст находится только 7 населенных местностей, в том числе селение Хотыничи, лежащее на почтовой дороге из Минска в Пинск. Это единственный почтовый тракт, проходящий по этой безлюдной стране, но и то не во всякое время года доступный для проезжих. Других путей не существует вовсе, и сообщение возможно только зимою и в жаркое лето.
В южной части Слуцкого уезда, по обеим сторонам рек Цны, Лани, Морочи и Случи залегают леса и болота как продолжение уже описанных нами. Некоторые из этих болот имеют свои названия, именно: Стриж, Одрино, Жерново, Гайдзин, Гвозса, Одр. Самое значительное открытое болото, по обеим сторонам реки Мороча, называется Лютень, занимающее пространства около 130 кв. верст. Дороги, какие здесь существуют, даже летом покрыты водою.
В северной части Мозырского уезда, близ границы с Слуцком, частию и в Пинском находится знаменитое болото Гричин, величаемое заливом бывшого моря, о котором мы уже упомянули. Болото Гричин замечательнее других тем, что оно непрерывное, открытое и непроходимое. Поверхность его занимает не менее 500 верст. Иногда только в весьма жаркое лето оно доступно для сообщения, но и то только для опытных старожилов и не иначе, как по воде.
На протяжении 450 верст в том же Мозырском уезде тянется другое болото, начиная
Пинское болото.
от левого берега Случи в северной части Мозырского уезда. Среди этого болота находится озеро Князь или Жид, близ которого находятся селения Пуховичи и Ляховичи, единственные оазисы, оживляющие эту пустынную страну. На границах этого болота находятся селение Князь-озеро, деревня Дяковичи и четыре другие деревни. Между этими поселениями сообщение вообще весьма затруднительно и не всегда возможно.
Четыре пятых пространства Мозырского уезда составляют непроходимую низменность, покрытую лесами и болотами. Только левый берег Припети, а также окрестные места Мозыря и Гурова более возвышенны и удобны для жительства. В остальных же частях поселения удалены одно от другого на десятки верст и лишены иногда продолжительное время всякого с собою сообщения. Даже близ Турова, между границею Пинского уезда и рекою Убортью, на 5,680 десятин земли приходится едва одна деревушка. Местность же, прорезанная рекою Ствигою, покрытая непрерывными лесами и болотами, носящими название Волховых—вовсе не заселена, так что на пространстве 90 верст в длину и до 15 в ширину нет ни одного населенного места. Вообще в Мозырском уезде, на пространстве 1.468,000 десятин находится только 362 населенные местности.
В Речицком и Бобруйском уездах много болот, но как по занимаемому пространству, так равно и по почвенным условиям, они не столь замечательны.
Профессор Эйхвальд в своей геогнозии между прочим говорит: «Примечательна песчанистая степь в полесье, т. е. северной части Волынскй губернии, где, особенно в окрестностях г. Ковеля, встречается сыпучий песок, как на морском берегу Балтийского моря, и далее болотистая низменность по Пинскому и Мозырскому уездам. Вся эта непроходимая песчанистая и болотистая равнина составляет следы огромного озера, существовавшого там, во время Геродота, в земле древних Буддинов и соединявшого некогда ее с Балтийским морем.»
В самом деле, замечательно то, что в местах несколько возвышенных, рядом с большими болотами, находятся песчаные бугры. Из этого ясно, что самые болота составляют осадки ила и других веществ, нанесенных бывшею водою, заливавшею все это пространство.
Долина Припети, картину которой наглядно мы старались изобразить, представляет едва-ли не единственное не только в России, но и в Европе явление в том отношении, что как жители оной, так и местные власти весною, осенью, иногда даже летом лишаются всякой возможности правильного сообщения. Легко представить себе, что стоит здесь содержание и ежегодное исправление дорог, мостов, гатей, когда мы скажем, что, по исчислению статистика Минской губернии И. Зеленского, в течение 8 лет потребовалось на починку почтовых, военных и проселочных дорог, мостов и гатей—820,945 подвод и 1.228,393 рабочих! Каково здесь дорожное положение, еще убедительнее говорят следующие данные: почтовая дорога из Минска в Пинск и далее на Волынь идет на протяжении 353 верст; на ней 54 моста и 113 гатей, из которых мосты занимают 640 саженей, а гати 13,795 саж.—Дорога из Минска на Слуцк в Мозырь, на протяжении 324 верст, имеет 19 мостов в 284 сажени протяжения и 182 гати, коих протяжение 23,645 сажен. Надобно при этом заметить, что вышеприведенные дороги, выходя из Минска, не нуждаются в гатях, и что последние составляют принадлежность долины Припети. Мы приведем еще один пример: дорога от местечка Петрикова в Мозырском уезде, проведенная параллельно течению Припети до станции Лыщи Пинского уезда, составляет 218 верст. На ней 47 мостов и 83 гати. Мосты занимают 529 сажен, гати 14,406 сажен! Каждая весна, каждая осень изуродует эти мосты и гати до такой степени, что нередко даже почтовое сообщение совершенно прекращается. О проселочных дорогах и говорить нечего. Там дороги покрываются водою, гати размываются, мосты разрушаются и уносятся иногда на далекое расстояние. Дороги заранее обозначаются вехами, но и вехи уносятся водою. Местные жители хорошо знакомы с направлением дорог, но во время разливов и они не решаются подвергаться видимой опасности. Остается одно средство, сообщаться на лодьях, но во время бури и этот способ сообщения представляется крайне-рискованным.
Водные пути сообщения в долине Припети представляют гораздо более удобств для сплава и вообще доставки местных произведений в торговые пункты. Но и в этом отношении сообщения эти непостоянны и в сухое лето даже невозможны. Пути Днепровского водоема, как и везде, разделяются на сплавные, по которым производится движение только по течению рек, преимущественно плотами, и судоходные, по которым, кроме плавания по течению, суда могут ходить и против него. К первому разряду относятся все реки, впадающие в Днепр и главные его притоки; ко второму, кроме Днепра, принадлежит Припеть, Березина и Десна. Но отправители транспортов никогда не могут быть уверены в успешной доставке, так как таковая зависит от климатических условий. Судоходство но Днепру между Киевом и Кременчугом, начавшись с самого весеннего вскрытия вод, продолжается безостановочно до поздней осени, как на пароходах, так и на больших размеров байдаках, берлинках, барках. Между тем в Припети в сухие годы, нередко уже в июне месяце воды бывает так мало, что даже у Мозыря во многих местах открываются броды. По мере же приближения к Пинску, с минованием устья каждого из притоков Припети, вода до того уменьшается, что следование на парусах становится весьма неудобным.
Не смотря на все неудобства путей сообщения, как сухопутного, так и водного, значение Пинска в торговом отношении весьма важно, и при более благоприятных обстоятельствах, он может сделаться вторым Нижним-Новгородом. Случь, Горынь, Стырь представляют возможность своза в Пинск произведений Волыни; посредством же Припети сюда доставляются сырые продукты Киевской, Полтавской, частию Минской, как равно Черниговской, Могилевской и других губерний. К Пинску доставляются разного рода хлеба, назначаемые для заграничного отпуска через балтийские порты, а равно крымская соль, сало, пенька, лен, табак, овечья шерсть, сырые кожи, клепка, поташ и много других произведений.
Мы должны прибавить к этому, что, как известно, уже последовало утверждение проекта инженер-действ. стат. совет. Хржановского о постройке железной дороги из Брест-Литовска в Пинск, на протяжении 150 верст. Такое соединение с сетью наших железных дорог будет иметь самые благодетельные последствия, как для Пинска, так и для всей долины Припети.
Еще под конец прошедшого столетия Англичане обратили особенное внимание на Пинское полесье, которому предсказывали славную будущность. Образовавшаяся с этою целью компания приобрела покупкою Туров и уже начинала свои действия на основании широкой эксплуатации, но Император Павел I остановил Англичан и не дозволил осуществиться их дальновидным планам. Мы еще возвратимся к этому предмету, говоря о Турове.
Ежели мы успели познакомить читателя с природою этого мрачного и полудикого края, то легко себе представить, что и человек, живущий под влиянием этой природы, должен был сохранить свои отдельные черты, что в жизни его не мало этнографических особенностей, отличающих его от ближайших даже соседей Белорусов или Малоруссов. Вот почему мы бросим еще беглый взгляд на жизнь Полешука и его выдающияся особенности.
На пространстве 33,950 кв. верст (3.657,200 десятин, собственно только в уездах Пинском, Мозырском и Речицком), среди дремучих лесов и непроходимых болот, живет около полумиллиона так-называемых Полешуков, по несколько месяцев в году отрезанных от остального мира и только на ладьях, иногда с опасностью жизни, сообщающихся с своими ближайшими соседями.
Рассказывают анекдот, что, когда спросили Полешука: что ты за человек?—он отвечал: «я не человек, я Пинчук». Анекдот, положим, выдуманный, но не лишенный меткости в определении того исключительного положения, в котором живет этот не-человек, а Пинчук.
А между тем эти Пинчуки и вообще Полешуки — автохтоны этой страны, потомки древнейшого славянского племени Будинов, заселявших, по словам Геродота, всю страну от верховьев Припети до Дона. Ученые труды и изыскания проф. Эйхвальда и О. И. Сенковского достаточно в этом убеждают (Биб. для Чт., 1838, т. 27).
Жизнь этих людей, обреченных на вечную борьбу с природою и умеющих однако побеждать те жизненные препоны и затруднения, которые им ставит на пути эта природа, должна была сложиться иначе, нежели у их соседей. Она выработала особые черты, взгляды, понятия, выработала без всякого постороннего влияния науки, школы, даже живого слова, доходящого до слуха Полешука только в исключительных случаях. Не может же он часто посещать не только города и местечки, но даже соседние села и деревни, отстоящие одна от другой на пятьдесят и более верст. Христианство водворилось здесь крепко. Полешук религиозен, набожен, любит обрядность; но он не мог отрешиться от унаследованных в течение многих столетий суеверий, предразсудков и того поэтического настроения, которое сохранилось у него во взглядах на жизнь и атмосферические явления, присущих прапраотцам его еще во времена язычества. Вот почему наши этнографы так высоко ценят пинские песни и обряды, в которых еще так часто и так живо рисуется мифологическая подкладка.
Сама природа указала Полешуку пути для его неутомимой деятельности. Она сделала его земледельцем, скотоводом, охотником, рыболовом. Она же предоставила ему всевозможные средства к преодолению трудностей, поставляемых климатическими условиями. И, в самом деле, в сфере указанной ему деятельности он достиг возможного совершенства. А эти успехи не легко достались ему, они — следствие той неутомимой тысячелетней борьбы, которую он ведет с стихиею, следствие опытности, которая поставила его вне условий, обще-употребительных в других местностях, но неприменимых к его мрачной, полудикой природе. Поселите на берегах Припети из других стран поселянина, он пропадет. Полешук же, относительно, преуспевает. Полешук—консерватор по принципу. Он дитя своей природы, он верен заветам своих предков, как в нравах и обычаях, так в ведении своего хозяйства и прибавочных занятий, для него прибыльных и приятных. Заброшенный в бесконечные, дремучие леса, среди непроходимых болот и тундр, он не знаком ни с какими нововведениями и улучшениями; его обстановка, род занятий, привычек, даже самая наружность не изменились в течение целых столетий. Есть такие жители, которым не удавалось побывать даже в своем уездном городе. Только торговцы, разъезжающие по городам с своими произведениями, да жители местностей, ближайших к пристаням судоходных рек, или совершающие плавание на байдаках и барках—переняли кое-что от других; но они не имеют никакого влияния на большинство, на массы этих болотно-лесных обитателей, для которых самый мир оканчивается за пределами родного селища. Он даже дико посматривает на всякое нововведение и не верит в его целесообразность.
Жилища Полешуков незатейливы и у всех почти одинаковы. Избы у них курные, но просторные, потому что в одной избе помещается вся семья; здесь же и малые животные: теленок, поросята, домашние птицы и весь скарб крестьянский. Исключения весьма редки— только бывалые, прогрессисты, строят свои дома из двух изб и клети, или особой перегородки. У большинства же внутри избы главную роль играет громадная печь; к ней приделана вверху деревянная лежанка; затем полати, большой стол, длинные во всю стену скамьи; под потолком широкая полка, на которой сушат лучину; от печи до самой стены идет досчатый помост, составляющий общую для всех живущих в избе кровать. Вверху устроена особая перекладина, на которой вешают платье, белье для сушки и т. п. На полках, по углам, стоит разная посуда и утварь.
Освещение избы бывает различно. Полешук придумал для этого особый снаряд, именно лучник, сделанный из толстых лубков, с узким отверстием вверху и широким внизу. В потолке устроено отверстие, через которое во время топки выходит дым из избы. В это же отверстие вкладывают лучник узким концом и прикрепляют посредством особых крючков. К широкому же концу лучника прикрепляют железными крючками железную решетку, называемую посвет. На эту решетку кладут мелкие поленца и сердцевину смолистой сосны и зажигают. Выходит освещение очень яркое. Отверстие в потолке, когда в нем нет нужды, задвигается особым засовом. Этот способ освещения, дешевый и удобный, самый употребительный. Но другие устраивают иначе освещение. Лучник приспособляют из толстого холста, покрытого слоем мела, к которому привешивают посвет. Наконец во многих деревнях придерживаются обыкновенного в целой Белоруссии способа освещения, именно посредством лучины, воткнутой в железные вилки, прикрепленные к деревянной подставке.
Не много крестьян, не только в Белоруссии, но и в других местах, имеют такую обильную и даже прихотливую пищу, как Полешук. Мы уже упомянули, что он охотник и рыболов, а как для охоты, так и для рыболовства ему нет надобности ходить далеко. У него все под рукою. Вот почему у него за обедом вы встретите дикую утку, рябчика, бекаса, куропатку; продавать некому, в город идти далеко, да и не всегда возможно. Он и съедает в свое удовольствие, а ежели появится Еврей-покупщик, ему стоит только не много потрудиться—и дичи сколько угодно. Он скуп на порох и не считает дичь достойною зарядов. Заряды он прячет на лося, на дикого кабана или дикую козу. Для дичи он придумал иные способы. Для неё ему достаточно палки и сети. Он выдумал так-называемую манькуту, т. е. чучело, устроенное наподобие птицы, под которой посыпается зерно гречихи. Тетерева слетаются к манькуте и, когда их соберется десяток или два, Полешук затягивает их в сеть и потом бьет палкою. А то есть у него и другой способ. У него приспособлена ручная утка, которой лапки он прикрепляет к деревянному кружку, вокруг посыпает зерно и пускает кружок на воду, обыкновеннно в кустарники. Кружок прикрепляется длинною бичевкою к шесту, вколоченному в землю, а в кустарниках расставлено много силков. Ученая утка подымает гвалт, селезни летят к ней и падают в силки. Таким образом добывают десятки, даже сотни селезней. Их солят в боченках, коптят как ветчину и, если есть возможность сбыта, продают на месте, или же передают на коммиссию своим землякам, ежегодно отправляющимся для сбыта рыбы, дичи и т. п. в Вильно и другие города. Зайцев Полешуки не жалуют и редко убивают.
Полешук лакомится и лучшими сортами рыбы. Её так много, и она так дешева, что от продажи выручается очень мало; но и самая продажа возможна только при случае, когда Еврей завернет в деревню, ехать же для этого иногда за 50 и даже за 100 верст в город или местечко нет возможности даже летом. Зимою, на базарах, за лучших сортов мерзлую рыбу платят от 3 до 5 коп. за фунт. И несмотря на такую дешевизну, в местах, недалеко от базара отстоящих, рыболовы получают по сто и более рублей за одну рыбу. Этого мало. В местах, где представляется особенно удобная ловля рыбы, некоторые из поселян исключительно занимаются рыболовством и заготовляют сушеную рыбу в больших количествах. Вьюнов, отличающихся здесь особенным вкусом, нанизывают на тоненькие прутики, поджаривают на огне, а потом сушат. Этого рода торговцы развозят свою рыбу по разным городам, в особенности же едут в Киев и Вильно, где еще с XV столетия на Большой улице, в части, называемой амбары, Пинчуки продают свои товары, как-то: сушеную и копченую рыбу, свиное сало, окорока, разного рода ветчину, соленых уток в бочонках, сушеные грибы и т. п. Кроме того продают воск, мед, холст, особую тонкую ткань (по-польски называемую rzędzina) для завешивания окон для защиты от нападений мух и комаров, шляпы, картузы домашнего изделия, плетеные из мелких деревянных прутиков или пластинок, лук и разные огородные овощи. Жители Давид-Городка и Петрикова присылают своей работы непромокаемые сапоги, пропитанные дегтем, продававшиеся в прежнее время по рублю сер.! Из виленских доходных городских росписей за прежнее время видно, что торговля этого рода была весьма значительна. Но барышами пользуются преимущественно мещане, жители городов и местечек, коим крестьяне продают свои произведения, или же вручают на коммиссию. Жители более отдаленных мест, для которых сообщение затруднительно, вовсе не участвуют в этой розничной торговле, ограничиваясь только продажею дичи, рыбы и других предметов кочевникам Евреям, посещающим их деревни и от перепродажи получающим значительные барыши. Впрочем Евреи сбывают эти предметы на ярмарках христианам, мещанам торговцам, разъезжающим по большим городам. Ярмарки на Полесье вообще весьма оживленны, сосредоточивая все классы населения. Для людей замкнутых в тесной среде, не покидающих своих жилищ целые месяцы, понятно, ярмарка имеет особенный интерес и она даже весьма картинна.
Но возвратимся еще к рыбной ловле. Пинчуки и вообще Полешуки производят ее большею частью обыкновенным неводом, сетями разной величины, особенно придуманными удочками, называемыми рогульками, блеснею, дорожками, наконец вершами и остями, т. е. баграми. Самый замысловатый способ—это ловля в закат. Закатом собственно называюсь Полешуки приток реки. Орудие, употребляемое для ловли рыбы именно в притоках, называется также закатом. Во время половодья, известно, рыба стремится в приток, а когда вода начинает убывать, тогда и устраивается ловко придуманная западня. Закат состоит из деревянных пластинок, вышиною в четыре аршина, перевитых бичевкою. Его укрепляют кольями в самом узком месте притока. Этот способ весьма удачен и доставляет много пользы. Ловят еще посредством ез, составляемых из толстых брусков, вколачиваемых в виде свай в реку. К езу привязывают в средине прочную сеть, куда и попадаете рыба, а прикрепленный к сети колокольчик, при малейшем сотрясении звонит, и тогда рыболовы мгновенно затягивают сеть, после чего, конечно, добыча уже не уйдет. Езы впрочем устраиваются преимущественно на больших осетров, на реке Случе. Осетры направляются в Припеть, в которую Случь впадает близ Турова.
Может случиться, что у Полешука в неурожайный год не хватит хлеба, но в дичи и рыбе у него никогда не бывает недостатка. Прибавьте к этому необыкновенное обилие грибов, которые он сушит и солит, ягод разных пород, орехов, наконец обилие меду. В садиках у него водятся фрукты; в огородах — огородные овощи.
Из этого мы видим, что, несмотря на отчужденность Полесья от всего мира, на замкнутую его жизнь среди болот и водных разливов на целые месяцы, жизнь Полешука в материальном отношении вполне обеспечена и даже при существовании крепостного права предоставляла ему много средств заработка, особенно в прибрежных местах у пристаней и близ городов и местечек.
Способ обработки земли, орудия для этого употребляемые до сих пор еще немногим отличаются от времен первобытных. Никаких улучшений, нововведений в этом отношении не существует, да никто об этом и не заботился. Поля обрабатывают волами, случается и так, что запрягают вола и корову, а то и лошадь с коровою. Главный, самый тяжелый труд лежит на мужчине: он косит, пашет, сеет, молотит. Женщина жнет, обрабатывает огороды. Собирание сена—дело общее всех полов и даже возрастов.
Для склада хлебов устраивают досчатый пол на четырех столбиках с деревянными кружками на верху, для защиты от мышей; на них складывают хлеб в скирды, т. е. стоги. Другой способ склада хлеба замысловатее. Укрепляют в землю два высоких столба: между ними стелют перекладины, на таком одна от другой расстоянии, чтобы промеж них пролезал сноп, колосьями вниз и так далее, один сноп возле другого. Этот способ считают весьма практичным, ибо зерно защищается от мышей, от птиц и даже от дождя. Такое устройство называется озероды.
Лугов даже у самого бедного Полешука такое обилие, что он не всегда в состоянии собрать все сено. Только в местах ближайших к городам и местечкам сено имеет какую-нибудь ценность, до такой степени ничтожную, что за большой воз дают едва 10 фунтов соли.
Зато Полешуки, как мы уже говорили, вообще держат много скота. Местные условия дозволяют даже беднейшим крестьянам содержать много свиней. Любимая пища свиней, жолуди, здесь в изобилии. Замечательно то, что во многих местах хозяева на целое лето выгоняют своих свиней в лес и до глубокой осени вовсе не заботятся об них. Лесная природа, болота, жолуди—представляют для свиней всевозможные удобства. Они жиреют и плодятся в лесу. Оригинальна оборона свиней от волков и даже медведей. Свиньи всегда держатся вместе, ходят гурьбой; в случае нападения на них, они умеют так тесно сплотиться, образуя четыреугольник и забрав всех меньших в средину, подымусь такой рев, что и самые свирепые волки не решаются сделать на них нападение, а были случаи, когда одиночные волки были растерзаны свиньями.
Осенью для хозяев много хлопот возвратить в деревню одичалое стадо свиней. В этом успевают только женщины, которые прошлою зимою кормили их. Они умеют приманить их к себе, голос их узнают старые свиньи и после многих, иногда продолжительных ухаживаний, следуют за женщинами, а за старыми идут и молодые. Является мужская помощь, и таким образом, постоянно заманивая голосом и бросая ломти хлеба, приводят их в деревню. Пинчуковское сало и копченое мясо славятся в Литве и конечно доставляюсь хозяевам большие выгоды.
Местные условия содействуют также сильному распространению пчеловодства. Ульи содержатся обыкновенно в лесу, на соснах. Их защищаюсь особо придуманными западнями от медоедов, т. е. медведей. Об устройстве этих западней мы уже говорили в предъидущем очерке.
Как в жизни и домашней обстановке, так и в одежде, Полешук также консервативен. Он не любит нововведений и придерживается прадедовских обычаев. Кроме шапки да ради праздника сапог, вся его одежда домашнего изделия, а материалом для него служат лен, пенька, шерсть, овчина, лыко. Зимой и летом он носит суконный, очень толстый, совершенно белый зипун, т. е. свиту. Бывают однако зипуны и серые или пестрые. Это зависит от достаточности средств хозяина. У кого много белых овец, у того и свита белая, но у кого разношерстные овцы, у того и свита пестрая, до того пестрая, что напр. рукава черные, перед белый, а спина бурая. Свита да зимою полушубок составляют главную принадлежность одежды Полешука. Никаких особых затей, камзолов, платков—он не знает. Все носят красные пояса домашней работы. На голове летом поярковая шляпа, зимою шапка из серых барашков. С левой стороны у него висит шабета, т. е. калига с деньгами, кремнем, трутом и непременно складной нож. На ногах лапти с белыми онучами, обвязанными до колен ремешками или обыкновенными бичевками Сапоги надевают только в праздники, отправляясь в церковь, на ярмарках в городе или местечке. Одна пара сапог служит иногда целой семье, мужчинам и женщинам. Последние надевают их зимою, когда идут на речку для стирки белья.
Женщины носят синие или зеленые чугаи, юшки суконные, обшитые лентой, или из ситца. Многие носят запаски и плахты, состоящие из куска клетчатого домашнего изделия шерстяного толстого холста. Плахта эта обвивает все тело очень узко от стана, немного ниже колен. Такой наряд очень идет к красивым девушкам и молодым женщинам. На голове носят род высокого кокошника, называемого головой, которого передняя часть украшена цветною материей, а затем кокошник обвивается куском белого холста, которого концы спускаются сзади до пояса, спереди же, такой-же кусок холста окутывает щеки и уши, а концы загибаются между кокошником и верхнею обвивкою. Такой точно головной убор мы видим на прилагаемом рисунке. Собственно это типы мещан из Давид-городка, но женский головной убор совершенно схож с тем, который носят сельские жительницы. Впрочем, оригинальный этот убор уже начинает выходить из употребления. Как головные уборы, так и вообще костюмы женщин применяются к обычаям Белорусов или Малоруссов.
Казалось-бы, что климатические условия, вечная сырость, болотные испарения, туманы должны иметь самое вредное влияние на здоровье жителей. Между тем, глубокий знаток Полесья, Эремич, свидетельствует, что народ здесь здоровее, нежели в других местах. Несмотря на тяжелый труд, которым были обременены местные крестьяне во время крепостного права, Полешуки здоровы, сильны и долговечны. Столетний старец или старуха здесь не редкость. Чахоточных здесь почти не бывает. Лесной воздух, пропитанный смоляными испарениями, кажется, более всего содействует сохранению здоровья. Этому же вероятно помогает обильная мясная и рыбная пища, недоступная крестьянам в других местах. Холера действовала довольно слабо только на окраинах, где более частые сношения с соседними городами. Внутри же Полесья её вовсе не было.
Есть однако в долине Припети привилегированная, так сказать, болезнь—это колтун. Колтуном собственно называют сбившиеся в одну большую кучу волосы на голове, спутавшиеся, склеившиеся и образующие иногда в целый аршин длины безобразную массу, спадающую на плечи и обтягиваемую холстом, а кто побогаче—клеенкой.
Отчего зарождается этот колтун, есть-ли это, в самом деле, как полагают, принадлежность этой низменной и болотистой местности, или же просто образуется вследствие неряшества, которым грешат Полешуки—решить трудно. Многие ученые медики вовсе не признают колтуна особою болезнею. Но страннее то, что, по понятиям местных жителей, колтун считается скорее спасительным лекарством, освобождающим от худосочия, ломоты в костях, колотья, головных болей, язв и других болезней. Когда колтун совьется, все эти болезни уступают. Человек совершенно здоров и только ропщет на тяжесть, которую поневоле должен двигать на голове и плечах. Так продолжается иногда десятки лет, а потом колтун сам собою отделяется, под сгущенной, безобразной массой на голове вырастают волосы и тогда вполне созревший колтун отпадает. Иногда его отрезывают, что не всегда безопасно. Преждевременная отрезка возвращает прежние болезни и в особенности проявляется язвами на ногах.
Надобно еще заметить, что колтун вовсе не исключительная принадлежность Пинского полесья. С колтуном можно встретить людей из высшого круга как в Литве, так и Белоруссии, а также в Исправлена опечатка: Полынепольше и в Венгрии.
В нравственном отношении жители Пинского полесья во многом превосходят своих белорусских и малорусских соседей.
Скученная жизнь, представляющая возможность надзора друг за другом, придают этой жизни характер патриархальный, относительное довольство, покрайней мере в пище и одежде, а главное отсутствие соблазна, какой представляют города и местечки, Исправлена опечатка: помещаемыепосещаемые Полешуком очень редко — все эти условия, понятно, не допускают развиваться порокам. Пороки, конечно, есть, но и они порождаются местными условиями жизни и не всегда считаются даже пороками, напр. близкие соотношения полов, но отнюдь не из корыстных видов. За то разбои, грабежи, поджоги, святотатство, не знаем как теперь, но еще в недавнее время были совершенно неизвестны. Воровство случается, но очень редко. Ужаснейшим из преступлений по народным понятиям считается похищение меду из улья. Встарину же, как гласит предание, подобное деяние вызывало страшное, варварское наказание: похитителю вырезывали пуповину и приколачивали ее гвоздем к сосне, на которой стоял улей, из коего украден мед. Несчастного вора гоняли вокруг сосны до тех пор, пока он с диким, истерическим хохотом не падал мертвый. Похищение меду до такой степени приводит в гнев Полешуков, что даже и теперь старики, рассказывая об описанных нами выше омерзительных наказаниях, находят это в порядке вещей, по пословице,— по делом вору мука.
Набожность среди населения в Пинском крае очень сильна. Исполнение религиозных обрядов соблюдается повсеместно. И несмотря на это, христианская обрядность до такой степени перепутана здесь с древне-языческою, что народ не умеет даже отличить одной от другой. Духовенство не всегда озабочивается вразумлять и наставлять в этом отношении своих прихожан. Но нельзя слишком и винить духовенство, когда вспомним, что деревни и поселки отстоят от прихода на десятки верст и что прихожане на целые месяцы бывают отрезаны от своего пастыря во время разливов. Консервативное начало развито в народе так сильно, что он не посмел-бы даже нарушить в чем либо заветов прошлого и не исполнить того или другого обряда, установившагося обычаем. Народ поет разные священные песни, конечно, мало понимая их содержание; но в то же время, бессознательно и едвали понимая истинное значение—он поет песни с воззваниями к Черно-богу, как наприм.:
Быу на Руси Черный бог,
Пред ним стону Туров рог и т. д.
Или:
Пане круку, пане круку (ворон),
Черна бога, старший внуку!
Песни этого рода вы и теперь услышите в окрестностях Пинска, Турова и в других местах Полесья.
Мы уже познакомили читателя с большею частью здешних обрядов; укажем еще на некоторые, особенно выдающиеся.
Мы знаем, какое уважение питал первобытный человек к камню. Значение камня, в легенде, в песне, и до сих пор еще живо у всех славянских народов. Оно живет в целой Белоруссии и в долине Припети. Древние предания о камнях перепутались с христианскими легендами. Сказания о превращениях в камни, в главных основаниях, повторяются в разных местностях одни и те же. Так напр. в Вилейском уезде, недалеко от местечка Курженца есть камень, называемый Гомсин. Предание говорит, что на этом месте жил сапожник Гомсин. Народ, проходя мимо ко всенощной, приглашал и его с собою; но Гомсин отвечал, что если теперь наступает велик день, то он вместо одной сошьет две пары сапог. Когда же народ возвращался из церкви, то на том месте, где стояла хижина сапожника, лежал этот камень. Хижина и сам Гомсин превратились в камень, который с этого времени и называется Гомсин.
В Пинском полесье существует такого же рода легенда. Полешук в первый день Светлого Христова Воскресенья запряг волов и начал пахать землю, объясняя точно так же как Гомсин, что в велик день он вдвое больше вспашет поля. За это и он вместе с волами и сохой были превращены в камни.
Таких рассказов о превращении в камни очень много. Рассказывающие убеждены, что они видят на камнях человеческие лица, животных и т. д., слышат даже жалобные стоны, выходящие из-под камней, прибавляя, что отцы и деды их видели струившуюся кровь из камня. К поддержанию суеверных мнений о превращении в камни как людей, так и животных, даже неодушевленных предметов, много содействует то, что в особенности в Пинском полесье, в болотах, на берегах рек и озер действительно много камней, имеющих необыкновенные формы, которым досужая фантазия придает фантастические уподобления. Камни эти, действием вод, изборождены рытвинами, на других образовались выпуклости, или глубокие впадины, некоторые имеют округленные выступы, что им придает вид головы. Все это те же фетиши, которым первобытные люди придавали значение воплощенных божеств. Во многих местах народ бессознательно почитает их; известно, что некоторые камни скоблят, и образующийся от этого порошек служит лекарством.
И теперь, когда в поле заметят залом, или так называемую завитку во ржи, что конечно считается делом колдуна или чаровника, если и не самого чорта, то приглашают священника, чтобы он выдернул завитку и совершил молебствие. Вырванная же завитка сожигается непременно на щепах осины, разбитой громом.
Еще Геродот уверял, что Невры, жившие будто бы близ р. Пины и потом поселившиеся среди славянского племени Будинов, т. е. первобытных жителей долины Припети, все были волшебниками-чародеями, что каждый из них покрайней мере раз в год превращался на несколько дней в волка. Надобно думать, что существовал обычай носить шубу шерстью вверх и что это именно дало повод к предположению о мнимом превращении в волка. Неменее того, вера в такое превращение и теперь, по истечении 2240 лет, существует не только в Пинском полесье, но и в целой Белоруссии. Такой оборотень у Полешуков имеет даже свое название: вовкулак.
Мы не станем удивляться, что Полешуки, этот до сих пор младенческий народ, верят в колдунов, чародеев, волшебников, в бабу-ягу, о которой и теперь поют песню:
Баба-яга, косцяная нога,
На ступе едзець, тоукачом паганяець,
Мятлой сляды заметаець.
Все сверхъестественное, не находя существенного объяснения, поражает воображение младенчествующого народа; а люди поумнее умеют пользоваться суеверием, принимая на себя роль волшебников, доставляющую им выгоды.
Влияние таких знахарей, чаровников сильнее всякого другого. Чаровник умеет объяснять значение тех грозных явлений, которыми так обильна дикая природа. Объяснения же эти, конечно, направлены к тому, чтобы возбуждать еще больший ужас, чтобы мечтательный, суеверный Полешук не переставал верить в леших, русалок; чтобы в завывании ветра, в неистовом реве бури ему слышался то хохот русалок, то голос лешого, то стоны вампира (упира). А этот упир сосет кровь спящого человека. Ударит гром — это перун, или, по современному представлению Полешука, это Илья пророк, разъезжающий но небу в огненной колеснице и из-под копыт лошадей которого сыплются искры—молнии. Верование это общее всем почти Белорусам; но Полешук прибавляет, что каждая такая искра, упавшая на землю, убивает дьявола. Чтобы спастись, последний обращается в черную собаку, но искра небесная не щадит и оборотня.
Как повсюду в Белоруссии, так и здесь нельзя тушить пожара, возникшого от громового удара. Только богатый человек может потушить такой пожар, но не иначе, как заливая его молоком. Когда во время грозы вихрь образует столб пыли, это значит, что нечистая сила гуляет; если подобраться под такой столб и уткнуть острие ножа в землю, то из земли прыснет кровь. В страшных лесных ураганах, разрушающих сотни дерев, Полешук видит чортову свадьбу. Чаровник, глазу которого доступны все дьявольские проделки, объясняет народу, как над лесом мчится дьявольский свадебный поезд, показы вает, где сидит новобрачная, где дружки и т. д.; в то же время он обращает внимание на музыку, сопровождающую свадебный поезд, музыку, которую все слышат: это гул, завыванье, стоны урагана.
Любопытно сказание о происхождении медведя. Бог расхаживал по земле. Какому-то человеку пришла мысль напугать Бога. Он выворотил тулуп шерстью вверху закутался в него и на четвереньках подполз к Богу. Но Бог, конечно, не испугался, узнал проделку человека и в наказание определил быть ему медведем.
Холера, повальные болезни, не являются сами собою. Это последствия пришествия смертоносной девы, расхаживающей с огненным венком на голове, с кровавой холстиной в руках. Она проникает всюду, и где только появится, люди мрут сотнями.
Да и обыкновенные болезни пораждаются не случайностями, не естественным путем, но навождением голых, простоволосых ведьм, или знахарей, владеющих тайною наврочить, т. е. сглазить. Опытному знахарю очень легко испортить человека. Достаточно, если он подбросит под угол дома зачарованное яйцо или зелье, бросит в колесо телеги засушенную лягушку. Опаснее же всего, если напоит водкою, заправленною змеиным ядом. Такая водка кипит как на огне, почему знахарь обыкновенно и подносить ее в потьмах, чтобы человек ничего не заметил и выпил. Яд добывает знахарь от живой змеи. Поймав живую змею, знахарь умудряется вложить ей в пасть зерно боба, а затем сечет ее розгой до тех пор, пока не околеет. Вынутый из пасти боб, он сажает в землю, а цвет от него и служит страшнейшим ядом. Но это средство употребляет знахарь только в крайних случаях, когда ему нужно совсем извести человека.