Глава VIII (часть 3 из 3): современная версия
Глава VIII (часть 3 из 3). С. 253-274. Текст в современной орфографии.
Этот бунт православных, как очевидно, главнейшим образом религиозный, униаты обставили известиями, не оставлявшими, по их мнению, никакого сомнения, что Речи Посполитой готовится чисто гражданское зло, повторение уманской смуты. В их донесениях, обыкновенно, на первом месте, ставится воспоминание об ужасной, уманской резне и затем перед изложением современных событий говорится, что и теперь готовится та же смута, та же резня. Эти данные представила им в богатом количестве местность около Богуслава. Один из священников этой местности, поступивший после смерти жены в богуславский монастырь, взволновал народ в селе Десках; прихожане отказались от навязанного им униата; инок освятил им церковь и народ принял присягу, что не примет унии. За этим приходом отпал от унии и другой, давно искавший случая отделаться от униатского священника. Случай этот представился на Пасхе (1782 или 1783 годов), когда униатский священник по обычаю латинян пошел с крестным ходом по солнцу. Народ отказался признавать этого священника своим, стал обращаться с требами к безместному православному священнику, и на увещание ушатов отвечал одно: что будет дещанам, то и нам. В селе Мироновке прихожане сами отперли церковь, запертую униатом, уехавшим на конгрегацию, устроили ее по православному и ввели чиншового православного священника, который стал служить в ней. Униатского благочинного, который приехал восстановлять унию, они не пустили в церковь и, взяв за руки, отвели от неё. Приехал было какой-то управляющий и стал убеждать, но они не хотели его слушать, сказав ему лишь: так нам угодно. «Когда этим прихожанам сошло это дело с рук, – продолжает составитель донесения из Украины, – то подобным же образом отняла у униата ключи и громада медвинская. Наместник этого села сейчас же призвал ее в помещичий двор. Все толпой пришли к нему. Он их спрашивал, что это они делают? Они ему ответили: дайте нам веру. Он им говорил: вы имеете веру одну с нами, или разве мы неверные? Мы не знаем этого, ответили они.»
Во всех тех униатских известиях о настроении православного духовенства и народа того времени, какие нам удавалось читать, мы нашли указания только на два факта, которые, если справедливы, могли возбуждать серьезную тревогу. Православный священник, Иоанн Стоцкий, бывший сначала священником в Корсуне, а затем живший на чинше, виновен, записали униаты в 1782–1786 годах не только в том, что вооружает народ против унии, утверждая, например, что исповедь у униатского священника недействительна, так как в униате обитает, по его мнению, дьявол, следовательно, «како может, – говорил Стойкий народу, – сатана сатану розришиты», но виновен еще и в следующем преступлении: «в присутствии достойных веры людей, которые готовы быть свидетелями, если понадобится, он громко говорил: вы считаете Железняка резуном (мясником, головорезом), а я его признаю равноапостольным (!) и всегда полагаю за него частицу, когда служу обедню;..здесь была бы тьма, если бы он не ввел (!) православной веры.»925
Что этим хотел сказать Стойкий: то ли, что он считал резню пригодным средством для поддержания православия, или, что Железняк вовсе не был таким резуном, каким его представили поляки, неизвестно. Другое заявление, известное по униатским памятникам, было еще более дурного качества. Его сделала та же медвинская громада, о которой была речь выше. Когда управляющий, не удовлетворившийся воплем народа: дайте нам веру, и вероятно возмущенный отказом его признать поляков христианами, продолжал твердить: «что это вы делаете, ведь это вы начинаете делать бунт, как было во время резни (уманской)?» то на это они отозвались, продолжает составитель донесения о бунте народа около Богуслава: «будем може и ризати.» «Словом, – заключает составитель донесения, – нужно употребить все силы, чтобы задавить это восстание (против унии), потому что если (от чего оборони Бог) сойдет с рук дещанам это отступничество, то нет сомнения, что вся Украина пожелает сделать тоже.»926
Вся Украина действительно желала сделать тоже, но не бунт, не резню, о которых в действительности и не думала, а желала сделать то великое, историческое дело, за которое так достойно возвеличивается Богдан Хмельницкий. Украина желала вместе с православием восстановить свое народное единение с Россией, в чем ей так безжалостно и так долго отказывала запутанная, тогдашняя дипломатия.
Вот два обвинительных пункта, внесенных Смогоржевским, в числе других, в дополнение его донесения, в доказательство пагубных действий православных украинских священников, действий, которые в действительности имели совсем другой смысл: «1) на богослужении они торжественно провозглашают имена заграничных царствующих особ, да еще впереди имени царствующего в этом отечестве государя; 2) они подписывают и утверждают клятвой обязательство соблюдать верность, повиновение, тайну и даже подданство заграничному престолу.»927
При всех пунктах этого донесения указываются документы, из которых весьма многих нет, но документы, указываемые при этих пунктах, к счастью, сохранились в той же рукописной книге, в которой помещено и это дополнение донесения Смогоржевского. Первый пункт обвинения основывался на форме поминания лиц за обедней, доставленной Сушицким из Смилы, когда он там был на панихидах по жене Любомирского,928 и в ней действительно имена русских особ впереди польского короля, да еще к имени Екатерины прибавлено, т. е. оставлено, как было в русской форме: государыню нашу.929 Что касается второго обвинительного пункта, то он основан на присяге, приносимой русскими священниками при их рукоположении на верноподданство русскому государю.930 Таким образом, православные священники переяславского рукоположения были в действительности и русскими и польскими подданными, но русскими прежде.
Народ православный постоянно слышал эту новую теорию государственного устройства и, конечно, по простоте и цельности своего понимания и убеждений, признавал себя принадлежащим России, а не Польше. С польской точки зрения это, без сомнения, был величайший бунт, но с русской и даже просто исторической это было самое консервативное, строго историческое направление украинской жизни. Что было в этом направлении действительно дурного, чего нельзя оправдать никакими видами и затруднениями политики, это насильственная задержка этого направления и постоянное раздражение украинского народа польским фанатизмом многочисленных видов. Задержка эта выработала, между прочим, один тип людей, превосходно очерченных в одном униатском донесении, людей, которых набиралось с течением времени больше и больше. «Недавние отступники от св. единения, доносил один из униатских визитаторов, сидящие по деревням, лесам, на мельницах (безместные священники), на сколько я присмотрелся к их жизни, по всей справедливости могут быть названы лентяями страны, потому что они не знают ни заграничной, ни здешней власти над собою. Так в Грищинцах, в каневском благочинии один из них сказал мне: «колысь то я був благочестывы (православный), як була благочестыя, а теперь я ани благочестывы, ани униат, а сам соби и нидокого не належу. Другой в Ходорове, когда я его убеждал, чтобы он возвратился в унию, ответил: нехай но (пусть) соби еще погуляю, бо нас Переяслав (переяславский епископ) не переглядае, а до Радомысля (униатского митрополита) не належимо, и так я теперь никого не боюся.»931
Но это зло давно сознавалось православными, и они сами указывали на меру, необходимую для благоустройства православных дел Украины. Мы видели, что еще во времена Мельхиседека православные украинцы дурно отзывались о священниках волошского ставления. Если они держались их часто, то потому, что это было необходимо и потому, что эти священники поддерживали крепкий обычай украинцев, избирать самим своих священников. Но когда украинцы имели доверие к высшей церковной власти, как к Мельхиседеку, Гервасию, Иову они охотно повиновались их власти и даже вынуждали держать их под этою властью. Можно даже сказать, что едва ли где в другом месте России высшая духовная власть окружена была таким глубоким уважением и покорностью. Недаром правитель Кондрацкий с такою торжественностью указывал на указ переяславской консистории и так возвеличивал эту консисторию, называя ее пресветлою.
Желание благоустроить свои церковные дела, иметь полное духовное управление было глубоким желанием на Украине и разделялось даже теми самыми людьми, которые говорили: нехай но еще погуляю, ни кого не боюся. На это желание, как мы видели, указывал Сушицкому Любомирский, говоривший ему, что необходимо, чтобы на Украине у православных быть свой епископ. Любомирский говорил это, конечно, со слов самих православных. Смогоржевский, крайне дурно отзывавшийся о православных священниках и собравший против них в своем донесении множество обвинений, поставил, между прочим, и то обвинение, что они желают иметь неуниатского епископа в Польше.932
Перебирая эти известия о неодолимом противодействии украинского народа унии и об усилиях его сохранить и благоустроить свою православную церковь, невольно приходится останавливаться над вопросом: неужели никто из униатов не оценил беспристрастно этого законнейшего стремления украинского народа и не отнесся к нему с уважением и человечностью? Мы видели, что Смогоржевский вынужден был сделать важный, сравнительно с своими предшественниками, шаг вперед, признал законное существование древле православных, которых не думал трогать; но это признание было не искренним и в существе дела сводилось на одни православные, украинские монастыри, а все православные приходы объявлялись подлежащими принудительному переводу в унию.
Мы видели, что взгляд Любомирского на это дело был гораздо шире. Он признавал не только законным действительное пребывание в православии, но допускал и облегчал возвращение в православие насильно обращенных в унию и даже принимал во внимание желание народа быть православным. Что же касается унии, то он и её существование считал законным, допускал даже распространение её, но силою примеров доброй жизни и силою проповеди. В уме его зародилась даже мысль о примирении, объединении сердец разрозненного народа, православных и униатов. Мы знаем далее, что мысль о примирении, об единении сердец разделенного народа занимала и другого украинского пана, Станислава Понятовского, предложившего, как бы воспроизвести в Каневе киевскую святыню и дать в ней народу умиротворение унии и православия; но это было слишком внешнее, своекорыстное понимание дела и соединено было даже с обидой для Смогоржевского.
Смогоржевский, страстный охотник к постройкам, строил тогда в Варшаве униатскую церковь, готовя там, очевидно, средоточие церковного униатского управления и удобное местопребывание для себя. Понятовский колко заметил, что строиться бы нужно было не в Варшаве, а на Украине, в Каневе. Смогоржевский внес, как мы уже заметили, это предложение в число своих проектов, но не отнесся к нему с обычною своею страстностью. Конечно, он понял, что Понятовский указывает ему на самую его больную сторону, тягу к Польше, к латинству, причем, разумеется не могло быть речи о действительном примирении православных и униатов. Смогоржевский даже ввел новое название униатов, закрывавшее их существование, как людей особого вероисповедания, называл унию католичеством, а себя и всех униатов католиками. Люди, окружавшие его, были того же направления, те же католики. Мы видели, что даже Лисовский усвоил это название и, угождая Смогоржевскому, искал в среде белорусских униатов добрых католиков. Так далеко ушли униаты времен Смогоржевского от всего православного и русского!
Но чудовищность этого направления давала себя всюду чувствовать и заставляла иногда униатов лицемерно показывать, что они хотят идти обратно от Польши и Рима к России и православию. Так, в начале волнений в Десках, когда народ восстал против навязанного ему униата и показывал, что не хочет иметь священника безбородого, то униатский благочинный сейчас же согласился, чтобы дещанским приходом заведовал священник бородатый.933 Народ, разумеется, понимал эту хитрость и нередко обращал ее в ничто.934 Из множества униатов, окружавших Смогоржевского раздавалось на Украине, к изумлению украинского народа, и к ужасу последователей направления Смогоржевского, из уст только одного униата, на сколько известно по памятникам, именно из уст визитатора Туркевича,935 робкое слово о сближении с православием и даже с Россией.
Когда на радомышльской конгрегации 1782 года поднят был вопрос о визитации всех приходов униатской митрополии и об исправлении униатского духовенства, Туркевич был назначен визитатором областей, белоцерковской и каневской. Другие визитаторы занялись отнятием православных церквей, сбором с духовенства униатского не православного разного рода даней. Туркевич избрал себе главнейшим образом другое дело, проповедь народу. Вот, как он сам говорить об этом: «Напрасно наши священники жалуются на простой народ. На сколько я могу судить по этому темному, взбаламученному не униатами, пограничному углу (Каневщине), народ везде был бы очень хорошим, если бы имел надлежащее просвещение христианским учением, которое он с такою охотою и жаждою слушает, что, как везде почти я испытывал (и что собственно и было причиною всех моих неприятностей) рад бы слушать целый день и даже убеждается в истинности того, чему его учат. Так в одном месте народ, вышедши из церкви, говорил (это слышал каневский благочинный): повидают (говорят) униаты, а мы от благочестивых того никогда не чулы; от правду мовит, як в око коле. Но, об чем нужно горько сожалеть, это учение в этом углу, (не знаю, как в других местах) в совершенном пренебрежении. Из катехизических вопросов везде обнаруживалось до очевидности, что народ не знает даже самого необходимого и главными виновниками этого незнания он признает священников и жалуется на них, говоря: батьки (священники) нас не учили, бо и сами не умилы (не знали); священники нас не учат, а од когож мы моглыся научиты. В Германовке, когда я на катехизации изложил, что под страхом потери спасения должен знать христианин, то крестьяне сказали: когда б наши священники схотилы, за еден, велыки пост можна бы ся всего того научиты.»936
Что Туркевич действительно производил сильное впечатление на народ, об этом засвидетельствовал один из его врагов по убеждениям, доносивший на него Смогоржевскому. «Высокое, говорит он, образование украинского визитатора Туркевича, глубокое знание всегда будут достойны великой чести и уважения.»937
Но Туркевич действовал сильно на народ далеко не тем, что учил одним общехристианским истинам, как бы выполняя этим полоцкий проект Смогоржевского о катехизации помимо вероисповедных разностей, хотя, может быть, Смогоржевский и вызвал его на это дело. Туркевич не стоял на этом распутии. Занявшись народом, он сейчас же показал, что заботится об его благе. Вовремя визита он, по свидетельству вышеуказанного врага своего, ревностно настаивал, что бы священники проповедовали народу.938 Сам Туркевич тоже говорит об этом и так был убежден в необходимости понудить к этому священников, что призывал Смогоржевского объявить постановление, что священник, не обучающий народ необходимым истинам веры, будет отрешаем от прихода.939
Идя далее тем же путем, Туркевич смело затронул один из самых трудных и щекотливых вопросов униатского церковно-экономического устройства, вопроса о поборах духовенства с народа, неразрывно связанного с вопросом о поборах высшей иерархии с священников. Вопрос этот поднят был на радомышльской конгрегации (вероятно 1782 года), но не был решен. Туркевич вовремя визита увидел необходимость разъяснить частицу его, касающуюся исповеди, которая из-за даваемых при этом денег, превращалась часто в великое глумление лад христианским таинством и религиозным чувством человека.
Туркевич получал сведения, что при исповеди бывает часто колотая (ссора) из-за платы, и слышал просьбы народа: «нехай, пан отче, при сповиди святой колотни не буде.»940 Колотня эта иногда принимала крайне дурные формы. Так Туркевич указывает, что когда, дитя, собирающееся идти на исповедь, приходит в школу (помещение дьячка, пономаря, где иногда было и училище), чтобы получить билетик, дающий право подходить на исповедь к священнику, то его не спрашивают, знает ли оно символ веры, десять заповедей, а посмотрев, сколько дитя принесло денег за билетик, говорят: треба бильше, иды до дому, еще принеси для дьяка, для пономаря и прочее; что из-за денег нередко больные умирают без исповеди; что один священник бросил по церкви гроши бедной вдовы, не могшей принести всей, назначенной за исповедь платы. Исповедь даже превращена была в средство ко взысканию долгов. «Какие нечестивые бывают при исповеди колотни из-за долгов! Тут иногда бывает больше нареканий, брани и проклятий, чем при экзекуции у (несостоятельных) арендаторов. Приходят к священнику не только братчики и арестуют исповедь, но и арендарь (жид-корчмарь) идет к нему с бутылочкой водки и объявляет: пане господине, Иван мыни вынен (должен) рубли N; я арештую сповид и прошу, абы, вашець, пока мыни не отдаст, его не сповидав.»941
Туркевич свидетельствует, что эти то порядки, между прочим, побуждают униатский народ идти на исповедь в православные монастыри.942 В виду всего этого, Туркевич решился на шаг, который ему потом, дорого стоил. Он сделал этот вопрос открытым, стал рассуждать об нем с священниками, народом и даже предложил формальным оповещением на бумаге, чтобы священники заменили плату за пасхальную исповедь одновременным взносом крестьянами платы за всю семью.943 Униатские священники подняли вопль говоря, что им нечем будет платить податей (духовной власти и в пользу короля). Они подняли против Туркевича даже народ, воспользовавшись тем, что он предлагал, чтобы с двора платили, например, по рублю, что падало не уравнительно на малые и большие семьи.944 Наконец, они указали на такую опасную сторону действий Туркевича, которая должна была нанести ему самый больший вред. «Не униатские священники издеваются над этим, говорили они, и тщеславятся, что они и податей никаких не будут платить и от прихожан пользуются обычными доходами. Великое опасение, – продолжали они, – как бы зависть не овладела кем (из нас), и не отторгла от веры (унии).»945
Но в действиях Туркевича были стороны, несравненно опаснее всех подобного рода неудовольствий и зависти.
В своем отчете Смогоржевскому о визите Туркевич, между прочим, писал: «В этих пограничных местах я достаточно исследовал, почему простой народ льнет к не униатам? Единственно из-за древнего обряда в богослужении. Ни один крестьянин на вопрос: уния или благочестие (православие) было здесь прежде? не ответит, что «благочестью прымалы» или «по благочестывому вирылы», а скажет: «благочестыя правилася (по православному служили).» Вовремя визита, на вопрос, как древня церковь, какие при ней были первые священники и от кого зависели, старейшие крестьяне чаще всего отвечали: «перши (первый) священник наш належав до тутейшого консистора», или митрополиты и столове (подать столовая) тут отдавав, але (но) благочестыю еще правыв.» Я помню еще из моего детства, когда я был в Подбережье, что когда изданы были унеятские служебники, то между народом, а особенно между дьяками и более простыми священниками, поднялся великий ропот. «Вот уже издана уния», говорили они. И так, если, с одной стороны, это только нужно простому народу, а даже и священникам, и древнеправославным и недавним отступникам (от унии), как об этом говорили со мною некоторые протопопы, и этого лишь требовали и под этим лишь условием обещали перейти под власть вашего преосвященства; если, с другой стороны, апостольский престол в правление блаженной памяти Венедикта XIV этот обряд утвердил и всем предложил служить так, как это пространно излагает имеющаяся у меня энциклика того же блаженной памяти Венедикта XIV, то я не вижу, какое может быть препятствие восстановить этот обряд, как он уже восстановлен в пределах цесаревских (австрийских). Если имеется в виду соблазн поляков, то можно написать в Рим, представить уважительные причины, почему нужно так сделать и, наверное, Рим дозволит, а затем резолюцию его напечатать по-польски и по-латыни и всюду разослать. Преобразование это нужно бы прежде всего произвести в архиепископии (митрополичьей епархии), а потом обязать к этому и другие епархии. Если бы это было сделано, то я готов отдать душу про заклад, что все бы (православные) возвратились (к унии). Поручаюсь лишь за монастырки, потому что они больше любят свободу, нежели иноческое послушание.»946
Этими воззрениями Туркевич далеко ушел от большинства современных ему, интеллигентных униатов, особенно от партии Смогоржевского. Он примыкал, как видно и из его собственных слов, к галицким униатам, где в это время во Львове был епископом Петр Белянский, из не женатых священников, великий враг базилиан, которого готовность делать реформы доходила до крайностей, но при котором белое духовенство успело восстановить и исправить много церковных искажений, произведенных базилианами.947
Туркевич, однако, в вышесказанном донесении не только не верно изобразил воображаемое им безразличие народа к православию и унии, но и себя представил не верно. В действительности он гораздо дальше зашел. Донос на него Смогоржевскому от Сушицкого и собственные слова Туркевича показали, что в конце его проектов о преобразовании унии было православие. Те самые православные монастырки, за которых он не ручался, что они перейдут в преобразованную по его мысли унию, и в которых, по его словам, было больше любви к свободе, нежели к иноческому послушанию, привлекли его внимание и сочувствие. Он посетил знаменитейший из этих монастырей –мотронинский, теперь уже сильно упавший, и сблизился с его игуменом Иринархом. «Будучи в Мотренине, я узнал многое от присланного теперь архимандрита, как о некоторых делах я уже известил вас,948 – пишет Туркевич к Смогоржевскому, – а о других, если вы прикажите, расскажу лично. Когда я сказал архимандриту: напрасно вы не униаты беспокоите правительства; лучше было бы нам самим дружелюбно найти какой-либо способ к удовлетворению жалоб с вашей стороны и с нашей, то это ему очень понравилось, и он, целуя меня, говорил: «колы б вы схотилы, а мы готовы.» Затем он обещал дать обо мне хороший отзыв в Переяслав, своему епископу и всем своим друзьям.»949
С Переяславом у Туркевича были связи и помимо мотронинского архимандрита. Секретарем у Туркевича был Строцкий, сын православного священника. Смогоржевский, делая выговор Туркевичу за его действия по вопросу о пасхальной исповеди, высказывает, между прочим, досаду, что Строцкий не пишет ему донесений, хотя, вероятно, имеет не мало известий от своего отца.950 Строцкий, очевидно, дан был Туркевичу с тем, чтобы доносить, что делается в православном мире.951 Но, к крайнему своему изумлению и огорчению, униаты узнали, что Строцкий исполняет совершенно противоположные обязанности, он доносит православным обо всем том, что делается вовремя визиты и что секретно замышляется против них униатами.952 Мало того, униаты узнали, что сам Туркевич слишком уж часто сносится с Переяславом, что он слишком близок с переяславским земским подсудком Гурковским, что по совету этого Гурковского он оставил посещение белоцерковского и каневского благочиний, ездил в мотронинский монастырь, где игумен торжественно принимал его и, хваля его, говорил, что выхлопочет ему у киевского митрополита крест.953 Донос этот находил себе сильнейшее подтверждение в одном пункте донесения Смогоржевскому самого Туркевича. Это пункт об его отъезде в мотрененский монастырь, часть которого мы уже привели. Там говорится еще, что мотронинский игумен, обещая дать ему рекомендацию в Переяслав, «остерегал меня, – пишет Туркевич, – чтобы я, если буду в Киеве, не вступал в сношения с Мельхиседеком, но посоветовался бы об этом деле (миролюбивом устройстве дел между православными и униатами) с иноком-секретарем консистории, который родом поляк (из Польши), которого хвалят наши благочинные, и который действительно расположен к нам. Поэтому, не угодно ли вам, чтобы я выехал с кем-либо из благочинных за границу под предлогом, что еду с бумагами и для свидания с Гурковским, а в действительности для разведывания у них (православных), что они предпринимают против нас. Я желал бы совершить эту поездку перед прибытием (в Киев) светлейшей государыни (Екатерины) и прошу вас прислать паспорт.»954
«Сомневаться на счет ксендза Туркевича, – говорится в доносе, – представляет сильный повод не давно присоединившийся (к унии) священник Григорий Корнилович, который прежде был писарем у Туркевича и по его совету ездил в Переяслав рукополагаться, и действительно рукоположен. Об этом он сам говорил перед некоторыми.»955 Все эти намерения Туркевича были разгаданы вовремя и он, конечно, был удержан и от поездки в Киев и от других затей. Он подвержен был слабости (запивал),956 которая давала возможность во всякое, время взять его в руки. В ближайшее затем время (1786–87) мы встречаем его на более прямом пути к осуществлению его мыслей о преобразовании унии, встречаем в Белоруссии, подле Лисовского.
Туркевич как это мы надеемся показать в другом труде, обнаружил своими действиями направление, которое давно уже развивалось в среде униатов й которое потом уже не исчезало до самого конца западнорусской унии, как не исчезает и теперь в среде галицких и холмских униатов; но для Смогоржевского это направление не имело смысла. Он теснее и теснее завязывал связи с Польшей, латинством. С королем, нунцием, латинскими епископами Польши, даже с женщинами открытой распущенности, которыми был окружен последний польский король, он был в самых близких, задушевных отношениях.957 Во время пребывания своего в Варшаве, в конце 1782 года, он также, как и прежде, фанатически относился к украинскому православию и старался всеми силами укрепить в этом направлении польское правительство. В конце 1782 года он подал королю свое донесение о состоянии Украины, на которое мы уже не раз указывали. В этом донесении он представляет, что в Малороссии с древних времен была уния, но народные смуты истребляли ее, однако по прекращении их она опять стала процветать и все было мирно до того времени, когда в дела вмешалась иноземная духовная власть, а паны, по своекорыстным расчетам, стали поддерживать схизму, вследствие чего появилось множество отступников от унии, священников, и число их увеличилось рукоположенными в Переяславе и Валахии, которые приготовили известную уманскую резню и теперь готовят тоже. Прекращение иноземного духовного управления Украиной, внушение панам поддерживать унию и изгнание из Украины безместных православных священников – вот существенные задачи, которые предлагал Смогоржевский польскому правительству и от решения, которых он ожидал полного умиротворения и благоденствия Украины, но прежде всего следовало, по мнению Смогоржевского, обуздать главнейшего виновника украинской религиозной смуты, князя Ксаверия Любомирского.958
В этом же донесении есть основание для предположения, что Смогоржевский кроме польского правительства действовал и на польский суд. Он упоминает о полученном им известии, что люблинский трибунал поручил генералу Кошутскому действовать против Любомирского,959 что едва ли было сделано без участия Смогоржевского. По всей вероятности, он действовал и на частных лиц, особенно во время сейма. Можно даже думать, что для них то собственно и составлено было дополнение к донесению, поданное королю (10 января) 30 декабря 1782 года под названием извлечение (restrictus) из вышесказанного донесения. В этом извлечении или правильнее дополнении сделано существенное изменение. Вопрос об иноземной духовной власти совсем оставлен, а развиты лишь два вопроса, могшие иметь самое практическое значение. Все это дополнение состоит из обвинительных пунктов против апостатов (православных священников) и против князя Ксаверия Любомирского,960 и к нему сделано приложение, составлявшее описание содержания документов, подтверждающих эти пункты.961
В донесении Смогоржевского и дополнении к нему, можно сказать, изложен весь религиозно-гражданский катехизис, которым все должны руководствоваться на Украине.962 Катехизис этот неоспоримо был усвоен многими. Подчиненные Смогоржевского очень часто в эти времена (1783–84) обращались к разным панам и их управителям с просьбами в смысле того донесения Смогоржевского.963 Но этот катихизис принес зрелые плоды, как увидим, к концу жизни Смогоржевского (умер 1788 году). В 1783–84 годах он не мог произвести большего действия.
В то время сильно поднялась партия, враждебная королю, которая, при всем своем фанатизме к России и православию, не расположена была поддерживать Смогоржевского, столь близкого друга короля. Этим, вероятно, нужно объяснять какую-то нерешительность в действиях униатов и их друзей того времени. Подчиненные Смогоржевского, как мы видели, сильно боялись тогда за существование унии во всей Украине, а польские друзья их колебались принимать сильные меры.964 На это, впрочем, были и другие причины. Ксаверий Любомирский, выведенный из терпения смутой, какая у него происходила от постоянного превращения приходов из православия в унию и из унии в православие, придумал новую меру к прекращению её, меру, которая показывала, что он окончательно переходит на сторону народа и способен опередить Смогоржевского в изобретательности новых планов и тем вернее, что она ему не лично принадлежала, а шла из среды украинского народа. Любомирский предложил смилянскому протопопу Радзимовскому ехать с его губернатором (управителем) «по селам, публично и без принуждений спрашивать народ, чего он желает – православного исповедания или униатской религии и за спросом, кто чего пожелает, в том и до присяги привести.»
Извещенный об этом переяславский епископ Илларион высказал Любомирскому недоумение. Тогда Любомирский написал ему письмо, в котором объяснял, что до уманской смуты в его имениях везде было православие, но когда усмиряли эту смуту то, пока не возвратились в свои имения паны, господствовало военное право, т. е. насилие, и команды принуждали народ к унии и заставляли его присягать, что простой народ, не понимает неважности вынужденной присяги и, хотя теперь имеет православных священников, но смущается этой присягой, чем могут воспользоваться униаты и произвесть новое замешательство в народе его имений, что поэтому-то он решился вызвать народ на добровольное заявление своих убеждений и утвердить это добровольною присягою.965
Илларион представил это дело Священному Синоду и приложил подлинное письмо Любомирского. Синод решил, что «хотя и не следовало бы удерживать от такой желанной народом присяги, но к таковому распоряжению в иностранном государстве, без сношения с пребывающим в Польше российским полномочным и чрезвычайным послом графом Штакельбергом, приступить не можно, дабы иногда не последовало из того от римлян и униатов каких замешательств и православным большего притеснения.»966
Синод даже совсем уклонился от этого, действительно, трудного дела и предоставил Иллариону самому обратиться к Штакельбергу. Илларион пояснял, что ему самому сноситься трудно, что нужно платить за почту и неизвестно, доходят ли письма; но, без сомнения, Иллариона больше всего удерживала от этого уверенность, что это значило бы совсем погубить дело. Синод, однако, не нашел возможным изменить свое мнение967 и, по всей вероятности, Илларион тоже остался при своем мнении, не сносился сам с Штакельбергом. Смогоржевский не знал такого осторожного отношения к присяге и, как увидим, заботливо приглашал народ подписываться и присягать на унию.
Смогоржевский, давно и хорошо известный в Петербурге, не мог не обращать там внимания на себя своими делами на Украине. При дворе Екатерины не могли слышать его имени968 и все неблагоприятные для православных меры в Польше, и даже дурное направление политических дел приписывали ему.969 Ему стала грозить какая-то опасность. Какой-то русский полковник Фаддеев, бывший в 1783–84 году около Радомысля, крайне смущал его и приводил в страх.970 Может быть, Смогоржевский боялся захвата и ссылки. С этого же времени Смогоржевский заискивает у русского правительства.971 Насколько этому перевороту содействовал полковник Фаддеев – не знаем. С большею вероятностью можно предположить, что на это имело влияние заявление русского посла на сейме 1782 года, что Россия будет защищать короля против враждебной ему партии, но еще вероятнее, что эта перемена в Смогоржевском произведена новым поворотом во взглядах русского правительства на унию и украинское православие, поведшим к назначению униатского епископа в России и православного в Польше.
Примечания
925 Арх. ун. м., кн. К., XI, № 625.
926 Там же, кн. Г., IV, № 264
927 Там же, № 262.
928 Там же, № 319 litlr. JJ, § 20.
929 Вот эта форма: Благочестивейшую, самодержавнейшую, великую государыню нашу, императрицу, Екатерину Алексеевну всея России, и наследника ея, благоврного государя, цесаревича и великого князя Павла Петровича, и супругу его благоверную государыню и великую княгиню Марью Федоровну, и наследников их благоверных государей и великих князей, Александра Павловича, Константина Павловича, и великого державного короля нашего Станислава Августа и светлейшего князя Ксаверия (Любомирского) да помянет Господь Бог во царствии своем.. Дальше поминание святейшего синода, переяславского архиерея, священства, монашества, правительствующего синклита, военно-начальников, градоначальников, христолюбивого воинства, создателей храма и всех православных христиан. Там же, при № 232.
930 Там же, №№ 274 и 275; 315, подлинник.
931 Там же, № 214.
932 Кн. Г., IV, № 262, а также, № 319, litt. О. О., § 7
933 Кн. Г., IV, № 264.
934 Там же.
935 Туркевич, по его собственным словам, (увидим ниже) был родом из Подбережья (подольской области) и, видно, имел связи в Галиции. В 1768 г. он был официвлом луцкой епископии и принадлежал к львовской партии униатов. Замечательно, что в том же 1768 г. он получил из Украины известие о гайдамаках, что они соединяются с русскими войсками, чтобы вместе с ними идти против барских конфедератов. Арх. ун. м., связка 441 – письмо Туркевича из Варшавы от 15 июня.
936 Кн. Г., IV, № 215. Тут же Туркевич приводит примеры, до какой степени велико в народ неведение самых простых вещей. «Не раз случалось, что спрошенные на катехизации: что такое святая Троица? отвечали: Маты Божая; а кто такой Христос? Тройця святая. Или, как в другом месте: христианин ли ты? хрыстыанын; а веруешь ли ты в Христа? вирую; а кто же такой Христос? а уже того не знаю. Умрет ли душа? Бог ее знае. Возстанет ли тело на суд Господень? не встане, и так далее…. Что касается исповеди, то простой народ всю сущность ея полагает в том, чтобы священник прочитал с ними: Исповедуюся Господу Богу и проч., как и мне не раз случалось слышать, когда я спрашивал: говорил ли ты свои грехи на исповеди? мене священник не пытав о грехи, и я не казав. Словом, можно сказать, что точно об этой стране пророк сказал: люди во тьме сидящие». Там же. Туркевич слова малороссов приводит везде на малороссийском наречии и приводит удивительно правильно, хотя записывает их польскими буквами. Мы не встречали ни в одном памятнике такой правильной передачи русской речи польскими буквами. Туркевич, очевидно, был истый малоросс.
937 Там же, № при № 238.
938 Там же.
939 №215.
940 Там же, № 214., § 7.
941 Там же.
942 Там же.
943 Там же.
944 Г, IV, № № 214 и 238.
945 Там же, № 238.
946 Там же, № 215, параграф 6.
947 О Петре Белянск., см. № 1002, письма Левинск. от 21 декабря 1780 и письма Петра Белянского от 26 октября 1780, 7 февраля и 16 мая 1781 г., а также № 872; № 1005 – письмо его от 28 июля 1786 г., а также кн. В, III, № 115 – окружное послание Петра 1788 г.
948 К сожалению, мы не нашли этого письма.
949 Кн. Г, IV, № 215, параграф 7.
950 Там же, при № 238.
951 Смогоржевский обзаводился доносчиками в разных местах. Кроме упомянутых уже нами лиц в русском посольстве, приобретенных ему Левинским, тот же, Левинский в начале 1784. года получал тайно из Переяславля секретные донесения переяславского архиерея. Арх. ун. м. № 990 – письмо Левинского, от 15 января. Для этой же службы был призван и Строцкий.
952 Кн. Г, IV, при № 238, донос на Туркевича.
953 Там же.
954 Кн. Г, IV, № 215, параграф 7.
955 Там же, при № 238.
956 Там же, донос и письмо Смогоржевского.
957 Письма Левинского переполнены известиями об этих отношениях.
958 Арх. ун. м., кн. Г, IV, № 211 и 319.
959 Там же, № 211, параграф 11.
960 Там же, №262.
961 Там же, № 319. К сожалению, приложение это без конца. Оно было, как и теперь часть его, в конце рукописной книги и явно пострадало от перевозки. Оканчивается оно litt. В. В. В., тогда как в ссылках на него в дополнении к донесению указываются документы под liti. G. G. G. (два раза указываются).
962 Извлечение из представления митрополита об отступниках и о князе Ксаверие Любомирском, поданное светлейшему государю 10 января 1783 года. Отступники, одни рукоположены католическими (униатскими) епископами, а другие, родившись и выросши в католической вере, но, не имея возможности украсть в католичестве рукоположения, по своему происхождению из рабского состояния и по своему невежеству, бежали от родной своей веры, соединились с мятежными не униатами, и с вредом для веры, помещиков и своего пастыря, купили себе священство то в Переяславле, то в Валахии. Из них одни, движимые духом покаяния, возвратились в католическую овчарню своего пастыря, но другие, сильно поджигаемые заграничными не униатами, преследуют униатов и, пользуясь соблазнительным примером, а то и поддержкою помещиков, до сих пор держат церкви, забранные во время резни; рукоположены нередко гайдамацкие вожди. Они уже объявили, что по примеру монастырей не будут платить в казну вспомогательной подати. (Говорят), что теперь они лучше прежнего приготовились отнимать остальные церкви. Собирают подписи на защиту веры силою. Страшно глумятся над католическою верою. Желают иметь в Польше не униатского епископа. Смело объявляют по базарам и ярмаркам заграничные указы, даже к бесчестью посла (русского) и этим еще успешнее бунтуют народ. Провозглашают на богослужении имена заграничных, царственных особ, да еще прежде имени царствующего в отечестве государя. Подписывают и утверждают клятвою обязательство соблюдать верность, повиновение, тайну и даже верноподданство иностранному престолу. В церкви оситнячской, недавно отнятой у униатов, выбросили дары из цибория и из чаши и сожгли. К справедливому отмщению за это преступление благочестиво призывает всех вся околица с вице-бригадиром Гадзевичем во главе. Сами они должны признать, что отняли (у униатов) по крайней мере те церкви, которые поименованы в особых записях (панов); где не могли отнять самых церквей, там забрали, по крайней мере, половину утвари. Апостольствуя с палкой у церковных дверей, осмелились возвращать назад от униатской церкви народ. Осмелились без стыда уверять переяславского епископа, будто в Смиле насильно отнята на унию церковь, которую сам князь Ксаверий одною бумагою признал принадлежащею униатам, другой возвратил ее им и, наконец, убежденный в (правоте?) унии торжественным засвидетельствованием народа (панов?) сам мирно ввел в нее униатов и последовавшим в ней затем богослужением достохвально и необычайно обрадовал всех своих домашних католиков и гостей. Князь Ксаверий Любомирский разрушил в самом основании братскую доброжелательность и справедливость по отношению к св. унии. Пренебрегал заявлением прихожан в пользу католической веры (унии). Не обращал внимания на ясные в пользу не униатов презенты отца, братьев и панов (wspołobywatelskie). Издавал приказания отнимать у униатов церкви. Через своих подчиненных отрывал католического (униатского) служителя от алтаря и изгонял из села. Советовал отступникам подделать ключ, чтобы отпереть униатскую церковь. Дозволял не униатам брать половину униатской утвари из церкви. Раздавал за деньги униатские церкви более богатым отступникам и когда те требовали возврата денег (когда не получали церквей), то он и против своей волн, принужден был исполнять их желания. Учит и подущает апостатов не платить в казну вспомогательной подати, от которой они будто бы освобождены законом и трактатом. Сам желает, чтобы в Польше был дизунитский архиерей и отступникам советует (просить этого). Не наказал, а напротив хотел покрыть извинением и мировой позорное преступление отступников в Оситнячке по отношению к святейшей евхаристии, хотя хорошо знал об оном, как свидетельствует вице-бригадир Гадзевич, благочестиво взывающий о мщении со всею околицей. Объявляет и хвалится ко всеобщему соблазну, что для помещиков больше и вернее доход от отступников, нежели от арендаторов. Держать на чинше отступников, даже заграничных и через своих подчиненных содействует им поднимать бунт против униатов. Не имеет отвращения дозволять отступникам совершать их богослужение даже в собственном его дворце. Этого-то рода отступников он назначает к католическим церквам, которые по требованию здравой политики и по законам страны не должны бы быть терпимы в отечестве. Получает спасительные советы от хороших соседей, но не слушает их. . Не желает, как будто, понять явной и чисто статистической разницы между отступниками и не униатами. Хвалить, хотя не искренно, пастырские дела митрополита. Очернил его перед заграничным, переяславским епископом, а через него жаловался на митрополита русскому послу и, наконец, через это представил его виновным перед светлейшим государем. Неоднократно обещал, но до сих пор не присылает ни двору, ни митрополиту списка доказательств жалобы, поданной в Переяславль. Намерен был собрать в сентябре и уже собирал своих отступников для измышления и записи жалоб на униатов. Каким же образом до собрания и записи этих обид он мог доносить 12 марта переяславскому епископу об обидах, тогда ему еще неизвестных? Или: какие жалобы на униатов он может представить двору и митрополиту, когда при записывании их в сентябре он не нашел других обид, кроме единственной – бесправного будто бы взимания с отступников государственной подати? Замышляет и подготовляет униатам мщение за то, что они по долгу службы и совести верно доносят своему пастырю о насилиях и нечестии отступников. Кн. Г, IV, № 262.
963 Арх. ун. м., кн 72, №№ 13–19, а также 21; кн. Г, IV, №№ 259 и 268.
964 Там же, кн. 72, №№ 17 и 18.
965 Дело это, как нам известно, не было новым на Украине. Тоже делалось во времена Мельхиседека. Тоже делалось и теперь, помимо влияния Любомирского, например, в Десках и других местах около Богуслава.
966 Арх. св. с., д. 1783 г., № 326.
967 Там же.
968 Арх. ун. м., № 990 – письмо Левинского, от 22 апреля 1784 г.; № 991, письмо от 12 апреля 1785 г.; «хуже всего, что петербургский двор терпеть не может митрополита (Смогоржевского)». Там же, № 991, – письмо к Левинскому из Полоцка, от 17 апреля 1783 г.
969 Там же, № 1000 – письмо Ростоцкого, от 4 июля 1784 г.
970 Там же, № 989 – письмо Левинского, от 4, 8 и 9, 16 окт. 1783 г.; № 990, письмо его же, от 4 марта 1784. г. Фаддеев был при русских магазинах в Польше и, будто бы, ужасно всех обижал.
971 Арх. ун. м., № 991 – извлечение из письма Смогоржевского, от28 июня 1785 г.; № 1000 – копия письма к Штакельбергу, по всей вероятности, самого Смогоржевского, так как в нем – просьба представить Смогоржевского с хорошей стороны русскому генералу на Украине, Соллогубу, о сношениях с которым самого Смогоржевского упоминается в указанной выписке из его письма.