Глава III (часть 1 из 2): современная версия
Глава III (часть 1 из 2). С. 34-58. Текст в современной орфографии.
Глава III
Униатский официал Мокрицкий затрудняет сношения православных украинцев с Переяславом. Он призывает православных на суд. Униатский декрет против православных. Наезды на них. Польское войско на Украине. Сбор народа у Сольшаны. Ловля православных священников. Положение Мельхиседека. Арест его и страдание в плену у униатов. Страдание других православных узников. Страдание украинского народа за православие, страдания: телепинцев, мученичество Даниила, страдания жаботинцов. Торжество униатов. Попытка на Украине к восстанию против них. Силы, сдержавшие народ от восстания. Нравственный подъем измученной Украины. Влияние Мельхиседека. Влияние Гервасия. Действие их помощников.
Для противодействия обхватившему всю Украину православию униатский митрополит выслал давно известного Украине фанатического и жадного официала униатской митрополии Григория Мокрицкого. В начале великого поста (1766), т. е. в самый разгар православного движения, Мокрицкий утвердился в Корсуне146 и отсюда стал развертывать план своих действий.147 Он призвал к себе на помощь военную государственную власть и уговорил пограничную польскую стражу ловить священников и мирян, отправлявшихся в Переяслав или возвращавшихся оттуда, отнимать у них письма и деньги и доставлять пойманных к нему,148 т. е. он думал пресечь главный, по его мнению, источник оживления и благоустройства православия на Украине, и показывал всем, что считает эту Украину по-прежнему принадлежащею униатской церкви и признает за собою право наказывать виновных за нарушение обязанностей по отношению к ней. Всех этих виновных, по его мнению, т. е. присоединившихся к православию, он призвал к себе на суд в Корсунь, и, так как всем было ясно, что православные монастыри, особенно мотронинский, участвовали в этой вине, то он и их призвал на суд и послал им 3 апреля приглашение явиться к нему.149
Представители православных монастырей, конечно, не явились, и напротив погрозили самому Мокрицкому судом и вообще дурными последствиями за присвоение себе не принадлежащей власти.150 Не явились на суд и приходские священники, воссоединившиеся, а тем менее миряне. Явились к Мокрицкому лишь униатские священники, не принявшие православия и большею частью скрывавшиеся от народного негодования. Они-то, вероятно, и были обвинителями и свидетелями при составлении Мокрицким следственного акта для униатской консистории. Некоторые, однако, из этих обвинителей и свидетелей сами тогда-же поплатились за то, что явились к Мокрицкому. Он увидел у некоторых из них длинные волосы и бороды и вообще признаки схизмы, приказал их стричь, брить и наказывать розгами даже публично.151 Следственное дело отправлено было в Радомысль, в униатскую консисторию, и около 17 мая получен был Мокрицким декрет. Декрет этот сохранился в очень неисправном списке, но и сквозь безграмотность переписчика видны следы того, что и в исправном виде он был не многим лучше и, очевидно, писан лицом, потерявшим спокойствие духа и здравомыслие. Декрет этот, вышедший из духовной униатской среды, объявлял осадное положение для Украины. Православным монастырям в нем дается право существования, но они должны заплатить за свои действия страшную пеню; Мельхиседек должен явиться в Радомысль с надежными поручителями, с повинной, и просить прощения; затем, только те монастыри могут существовать в стране, которые докажут законные на это права, и те иноки могут быть терпимы, которые имеют надлежащие виды; те же иноки, которых поймают без видов и объяснений их прибытия в известную местность, должны быть задерживаемы и доставляемы в Радомысль. Все, принявшие православие священники, должны в назначенный срок явиться с повинной в Радомысль и тогда получат прощение; туда-же должны с тем-же прислать депутатов и приходы, виновные в отступлении от унии; в противном случае, священники подвергаются аресту и насильной присылке в Радомысль, а прихожане – жестокому штрафу и наказанию от панских дворов, а церкви их запечатываются. Некоторые из священников смилянской области сразу объявлялись лишенными сана, предавались проклятью и должны были в течение трех дней быть представленными на окончательный суд, т. е. очевидно на расправу, к Мокрицкому в Корсунь. Все государственные власти и все управители имений приглашались содействовать исполнению этого декрета, и одному из них, именно смилянскому комиссару, сейчас же поручалось дело – доставить вышеупомянутых смилянских священников, под угрозою подпасть суду киевской латинской консистории, очевидно, за содействие ереси. Декрет этот приказывалось пересылать от прихода в приход с самою большею скоростью и не держать его на одном месте более двух часов.152
В декрете этом поражает нас преувеличенное до невероятной степени представление силы униатской власти, которой должны немедленно оказать повиновение и православные монастыри, и администрация страны, и панские управители, и воссоединенные священники, и все малороссийские громады. С другой стороны, в нем останавливает внимание усиленное старание составителя или составителей налагать побольше штрафы, равносильные настоящей конфискации всего имущества виновных. В действительности так и было. Православные того времени сохранили нам свидетельство, что Мокрицкий выезжал из Корсуня, в сопровождении нескольких десятков (панских) казаков, нападал разбойнически на разные места, и высылал своих униатов разорять православные церкви, народ и священство.153 Униатский историк уманской смуты прямо приписывает Мокрицкому мысль о конфискации имущества украинского духовенства и в поразительной картине изображает, как осуществляли эту мысль разосланные Мокрицким его инстигаторы. Вот эта картина: «(Мокрицкий), написав декрет, объявляющий конфискацию всего имущества священников, послал с казаками двоих, крайне безрассудных и бессовестных своих инстигаторов – Глинского и Соколовского, и доверил их совести забирать и грабить имущество священников. Эти инстигаторы не только забирали у виновных и невиновных священников, раздавали встречному и за бесценок продавали волов, коров, овец, пасеки, коней, хлеб из сараев и другие важнейшие вещи, но даже в их домах портили печи, били горшки и миски, выбивали окна или раздаривали кому либо, и делали другие несказанные обиды, только что не выворачивали самых домов.»154
Совершенно очевидно, что Мокрицкий вызвал в себе и в других самые дикие, разрушительные инстинкты и нет ничего удивительного, что для этого истинно варварского нашествия на православную Украину, для этой настоящей гайдаматчины он нашел себе пособников в мелкой польской шляхте, в штате корыстолюбивых членов панской челяди и даже в управителях, славившихся долго и после, даже в панской среде, единодушием с жидами, для одного общего дела – ограбления народа.155 Только весьма немногие из польских панов Украины остались чуждыми этой неистовой польской гайдаматчине против русского народа. По свидетельству униатского историка уманской смуты «помещичьи дворы, особенно (смилянский губернатор) Дворжанский, тайно внушали народу, что можно держаться, какой кто желает веры.156 Есть также известие, что Любомирский и княгиня Сангушкова сожалели о православных и были недовольны действиями униатов.157 Но это были слишком слабые заявления человеколюбия и правды. В большей части поляков того времени всей Польши пробужден был самый неистовый фанатизм против иноверцев.
Когда Мельхиседек уезжал из Варшавы, там с новою силою поднимался вновь вопрос диссидентский, поддерживаемый почти всею Европой, в особенности, Россией и Пруссией. Летом 1766 года собирались по областям польские сеймики, обсуждали этот вопрос и, сообразно настроению большинства, выбирали послов на сейм, который должен был открыться осенью, в начале октября. Большинство это было настроено самым враждебным образом по отношению к иноверцам и подготовляло, как увидим ниже, удар защитникам человеческих прав иноверцев Польши.
Униатские власти Украины весьма искусно воспользовались этим настроением поляков. Под предлогом усмирения бунтов, вызван был на Украину отряд из нескольких тысяч так называемой украинской партии, под начальством Воронича. Православные говорили и, вероятно, не без основания, что это войско призвано и даже нанято униатским митрополитом Филиппом Володковичем.158 Войско польское шло на Украину с определенным, строго выработанным планом действий. В этом плане с поразительным искусством совмещены были задачи гражданские и религиозные. Неистовое варварство и неистовый фанатизм соединились здесь в одно. Самые низкие страсти вызваны были на полный простор, и все это покрыто было покровом испорченной цивилизации – кажущеюся правдою, кажущимся беспристрастием и кажущеюся благовидностью.
9 июня 1766 года это войско вступило в средину Украины, в смилянскую область, остановилось у местечка Олыпаны, и стало строить прочный военный лагерь с разнообразными приспособлениями для удобного и долговременного пребывания. К этому времени из областей или, как тогда называли, губерний: Мошенской, Черкасской, Смилянской и Чигиринской, «изо всех местечек и сел согнано было до одиннадцати тысяч народу с подводами и семьсот пеших» для устройства обоза на подобие, как говорили тогда православные, города, с разнообразными строениями, домами, амбарами, конюшнями, и четыре недели работал согнанный народ над этим укрепленным лагерем в то время, когда была самая рабочая пора в делах хозяйственных, а церковь призывала к посту, молитве и говению в Петров пост.159 Затем, лишенная рабочих сил страна должна была давать и доставлять в этот лагерь продовольствие, при сборе которого не было ни меры, ни правильности, – брали что хотели, когда хотели и с кого хотели.160
При первом взгляде на эти дела польской военной силы, представляется необъяснимым, для чего пришло это войско, где те враги, которых оно собирается поражать, и для чего оно так обременяет народ собственного государства? Когда пришло это войско, говорят нам одни из современных свидетелей, то вместе с ним прибыли и униатские власти.161 Между тем, как согнанный народ устроил лагерь под Ольшаной, официал Мокрицкий, говорят другие из этих свидетелей, разослал, в сопровождении польских отрядов, своих инстигаторов и других чиновных из своего духовенства ловить православных священников.162 Ловля эта могла затрудняться в опустевших поселениях разве плачем женщин и детей, да еще тем, что православные священники с женами и детьми убегали в леса, горы, степи, в окрестные страны,163 и приходилось расставлять стражу по дорогам, посылать летучие отряды для розыска по сторонам.164 Пойманные священники подвергались телесному наказанию, остригались и обривались, и в колодках отправлялись в сборный пункт – в Корсунь; имущество православных священников подвергалось разграблению, уничтожению; церкви запечатывались.165 Мокрицкий с поразительною быстротой перелетал с места на место, то являясь в польском стане, то в разных местах производя наезды, то возвращаясь назад в свою, так сказать, главную квартиру – Корсунь.166
Здесь он устроил настоящую инквизицию. Пойманные священники, иноки наказывались сотнями ударов за православие. Кроме того, они насильно преображались в униатов, если не были преображены до того времени. Им стригли головы, брили бороды, надевали униатскую одежду. При этом их убеждали и в душе быть униатами, сопровождая эти убеждения новыми побоями и всякого рода глумлениями. Наконец, нераскаянные отсылались на новые муки в Радомысль к униатскому митрополиту, куда направлялось и награбленное имущество их.167
Во время этих разъездов и хлопот, Мокрицкого занимала главнейшая мысль, главнейшая забота – поймать первого руководителя православных малороссов – игумена Мельхиседека. Еще на возвратном пути из Варшавы Мельхиседека стали окружать злоба и злоумышление поляков. Поляки низшего разбора, – шляхта, мелкие чины, не могли вынести мысли, что им напоминают о праве, о законе, о власти короля. Они еще на пути из Варшавы арестовали Мельхиседека в Городище, глумились над ним и его бумагами и ясно показывали, что его жизнь зависит от мановения воли шляхтича.168 Обнародование привезенных бумаг, новое оживление народа естественно еще более усилили их озлобление против Мельхиседека. Мотронинский монастырь стали чаще и чаще посещать фанатические шляхтичи и уже прямо грозили Мельхиседеку смертью.169 Страх напал на благочестивую обитель. Разбегались слуги, писцы. Мельхиседеку трудно было писать бумаги. Тревога проникла и в крепкую душу самого Мельхиседека. «Для меня и монастыря очень худой слух; однако, я еще в конец не малодушествую», писал он Гервасию 14 июня 1766 года.170 «Людям всем смертный страх мечтается и все лишения имущества и живота ожидают. Правители (духовных правлений) по совету общему выступили на границу, в шанец Могилев. Я остаюсь в монастыре за всех страдать и ответствовать», писал Мельхиседек в конце июня.171 Но расправа с Мельхиседеком в самом мотронинском монастыре почему-то казалась полякам неудобною, вернее всего, опасною. Они стали подстерегать его на путях в Переяслав, куда, как им хорошо было известно, Мельхиседек должен теперь особенно часто ездить. Пограничная стража, давно уже настроенная Мокрицким и давно уже ловившая и православных священников, и православных мирян, сделалась особенно бдительною с конца мая, когда к Украине приближалось польское войско «Шляхи (дороги) все в гору (к Днепру) заперли: ане человека, ане жида не пускают. На Росе реке все човни (лодки) порубани, с чего очень худий знак», писал Мельхиседек тогда же, в конце июня.172 Но в действительности Мельхиседек и в это время не был одинок, и ездил в Переяслав даже при этих, по-видимому, неодолимых преградах. Над ним бодрствовали и его провожали верные друзья. Их находил Мельхиседек в ближайшем к монастырю городе Каботине, и во главе этих друзей стоял доблестный ревнитель православия Жаботинский сотник, Харько. Он с другими двумя лицами в мае проводил Мельхиседека тайно ночью дальним объездом в новороссийскую губернию. Поляки узнали об этом. Воронич потребовал Харька под Ольшану, и без суда приказал отрубить ему голову в конюшне и там же зарыть его. Остальные товарищи Харька в страхе бежали из Жаботина, оставив жен с детьми и имуществом.173
Но даже и после этого путь для Мельхиседека между мотронинским монастырем и Переяславом оказывался открытым. Мельхиседек возвратился назад в свой монастырь, и в половине июля опять поехал в Переяслав. Поляки гнались за ним, добежали до него, когда он был на пароме, еще не отчалившем от берега, но его окружало множество народа, и поляки, «опасаясь этого множества людей, не начинали более ничего, да только сим свое злоухищренное намерение загладили, что якобы де только для свидания со мною», говорит сам Мельхиседек, «прибегали.»174 Поймали поляки Мельхиседека только уже 23 июля на возвратном его пути из Переяслава, и то благодаря шпионству и бурной стихии. Какая-то пани из Переяслава дала знать польской страже о выезде оттуда Мельхиседека, а дурная погода задержала его при переправе. Униатский инстигатор Пейский, в сопровождении польских казаков, арестовал его на перевозе в деревне Секирной.175 Даже и теперь Мельхиседек смущал собою поляков. Начальник польской, пограничной стражи, к которому привели Мельхиседека, смутился, дрожал, не мог говорить, и поспешил сдать его униатам, – отправил в Корсунь к Мокрицкому.176 Смущение это, впрочем, по всей вероятности, выражало не одно личное малодушие поляка при встрече с этою русской, нравственной силою. Польский королевский чиновник, вероятно, смутился от того, что участвовал в аресте русского подданного, получавшего рескрипты от русской государыни и привилегии от польского короля и признанного всеми представителем украинского православия.
Несколько дней Мельхиседеку пришлось ждать Мокрицкого. 26 июля Мокрицкий наконец прибыл в Корсунь и здесь встретились два представителя совершенно противоположных начал религиозной и личной их жизни, – спокойный и твердый на краю гибели, православный игумен, и страстный, необузданный униатский официал. Злоба закипела в Мокрицком при виде Мельхиседека, сквернословие полилось из уст его. Под крепким караулом Мокрицкий отправил Мельхиседека в Радомысль, и вскоре сам отправился за ним. С самого начала этого пути обнаружилось, что Мокрицкий был не хуже других униатов, окружавших его и стоявших рядом с ним у ступеней архипастырского престола униатского митрополита. В нескольких верстах за Корсунем Мельхиседек был насильно переодет в униатскую одежду, притом еще узкую и короткую для него, и в этом новом виде сопровождавший его прокуратор приветствовал его: «ныне радуйся царю схизматицкий.»177 По приезде в Радомысль, Мокрицкий даже явился как бы защитником Мельхиседека, – удержал митрополичьего комиссара Каменского от намерения наказать Мельхиседека розгами. Сейчас же, впрочем, оказалось, что это была хитрость. Мокрицкий и Каменский стали ласковыми словами убеждать Мельхиседека принять унию, а когда это не подействовало, то под видом дружбы дали ему какого-то меду, от которого он заболел, и подозревал, что в этом меде была отрава. Вскоре затем явились новые защитники Мельхиседека, брат официала Мокрицкого, суррогат Василий и один из прокураторов – Феодор. Они защитили его от буйства митрополичьего племянника, который, притворившись пьяным, стал ломиться в избу, в которой заключен был Мельхиседек, и делал выстрелы, показывая намерение убить его.178 2 августа Мельхиседеку было объявлено решение ехать далее, в митрополичий замок Гродек. На пути к этому новому месту мук Мельхиседека подвергли обыску и забрали все, что можно было взять, а в Гродке засадили в каменную избу и объявили, что приказано заделать его в этом заключении. Мельхиседек был тогда жестоко болен от вышесказанного меда, и доктор объявил, что нет надежды на его выздоровление. Это заявление, казалось, смягчило сердца мучителей; приказ заделать Мельхиседека был отменен,179 но, как оказалось, для новых мук и злоумышлении. «В том заключении, от 6 августа до 20 сентября, я нижайший, пишет Мельхиседек, страдая невинно, разнии неудоботерпимии беды и мучительства претерпевал, гладом, хладом и другими прекращающими живот средствами был угнетаем, котории одним только божиим о мне благоволением без смертного заключения пройшли; при всех же тех удручениях многии от оного митрополита Володковича и из сторон приездили унеяти, и многими неправими доводами и вымыслами своими лстили пристать на унею, обнадежуя притом от всех злоключений свободою.»180 Твердость Мельхиседека вызвала вторичное покушение отравить его. Питомица митрополита Володковича, крещеная еврейка, жена его управителя, под видом милосердия, поднесла ему какое-то питье, от которого ему сделалось так дурно, что, сторожа, видя его при последнем издыхании, выволокли из-заключения на воздух.181 «При оном моем страдании множество тогда собравшегося народа будучи, ужасались, да и те сами съехавшись (униаты), тоже ужаснувшись, без дальшего какого произвождения, оставив по-прежнему мене, разъехались.»182 Наконец, когда Мельхиседек немного оправился, его отправили в новое место заключения, – в униатский монастырь дерманский, в котором он страдал еще две недели.183
Во всех этих делах униатских властей по отношению к Мельхиседеку поражают не столько грубые формы, в которых высказался их фанатизм, не столько даже двукратная попытка отравить Мельхиседека, которая, по всей вероятности, была мгновенным взрывом этого фанатизма, сколько строгая, выработанная и, как видно, привычная система терзать подсудимого, доводить его до высшей степени телесного и душевного изнурения, и в этом ужасном состоянии вынуждать его давать нужные показания и обещания.
Система эта, так старательно приложенная к Мельхиседеку, ясно показывает, как далеко в то время представители унии ушли в усвоении иезуитства и как они, не смотря на свое восточное по обрядам вероисповедание, не смотря на одинаковое происхождение с русским народом западной России и не смотря на свою русскую речь, которою говорили многие из них, в действительности были чужды этому народу. Сохранившиеся в небольшом числе в архиве униатских митрополитов бумаги о Мельхиседеке дают еще большее подтверждение этому выводу и освещают все мученичество Мельхиседека новым светом.
Кроме желания довести Мельхиседека до принятия унии и этим смутить весь православный украинский мир, у властей униатских была забота добыть у Мельхиседека такие признания, которые бы, и помимо его согласия на унию, достигали той же цели –смущения православных и, на случай ответственности за его арест, давали бы им возможность оправдаться. Интересы унии в этом случае переплетались у них с домашними и даже личными счетами в среде униатской. Еще в Радомысле с Мельхиседека снято было показание. В этом показании униаты могли находить для себя лишь выгодным показание Мельхиседека, что православие поддерживали некоторые из украинских губернаторов и сами обращались к Гервасию и к нему с просьбами – освятить такую-то церковь, назначить такого-то православного священника.184 Показание это казалось униатскому митрополиту Володковичу неудовлетворительным. В первых числах августа 1766 года он написал к дерманскому игумену Александру Иодке письмо, в котором, между прочим, говорит: «прошу вас приехать в Гродек и с моим секретарем узнать от Мельхиседека: по какому праву и по чьему внушению он себе так много позволил и наделал столько зла (униатам).. кто был к нему особенно близок из числа разных лиц, – поссессоров, экономов и прочих, каким образом он склонил к этим делам священников, и кто из них были главными. Хотя мы имеем уже от него показание, но не добьетесь ли вы от него чего-либо большего. Не упомянет ли он кого-либо из благочинных, миссионеров (униатских), потому что всегда дело начинается от тех, которые кажутся набожными. Роза цветет прекрасно, но в ней бывает яд.» Вместе с тем Володкович поручает Иодке взять Мельхиседека в свой дерманский монастырь и не жалеть для него монастырской пассии, под которою нужно разуметь все меры монастырской строгости по отношению к виновным и в том числе даже телесное истязание.185 На это письмо Иодко отвечал, что он был в Гродке, но не мог исполнить поручения митрополита по причине болезни Мельхиседека, и затем говорит: «я должен был возвратиться назад в Дермань, но мы условились с его преподобием ксендзом секретарем, чтобы Мельхиседек, как только, хотя немного, оправится, приехал ко мне – и чтобы было сделано то, что не сделано – т. e. и чтобы было сделано то, что не сделано.» Эта двусмысленная фраза, вероятно, не даром написана в польском письме Иодки на латинском языке. Она могла означать и то, что Иодко и митрополичий секретарь потребуют от Мельхиседека показать и то, чего вовсе не бывало. В тех же бумагах действительно сохранилась безграмотная копия этого второго показания Мельхиседека, подписанного будто бы им. По всей вероятности, это копия проекта показания, составленная Иодкой и митрополичьим секретарем. В этом показании не только увеличен список панов, сочувствовавших Мельхиседеку, но поименованы главнейшие священники, присоединившиеся к православию и приводившие народ к присяге на православие, и, наконец, показано, что униатские миссионеры, как, например, Любинский, брали с православных деньги и позволяли им исповедовать свою веру.186 Что Мельхиседек не показал, кто из священников принял православие и особенно успешно действовал на народ – это едва ли требует доказательств. Сомнительно также, чтобы он поименовал теперь, как и в первом показании, расположенных к нему панов. Сомнительно даже, чтобы он теперь показывал что-либо против униатских миссионеров. Сомнение это подкрепляется тем, что эти миссионеры очень были ненавистны униатскому митрополиту. Они были независимы от него. Во главе их стоял Львовский главный официал Примович, уполномоченный папой, и отказавшийся, вероятно, не по капризу, участвовать в допросах Мельхиседека, когда это ему было предложено.187
В тех же униатских бумагах мы находим еще новое освещение мученичества Мельхиседека. Об этом мученичестве знал польский король, Станислав Понятовский, и принимал в нем участие заодно с униатами. Показания с Мельхиседека снимались для него; по его же внушению Мельхиседека увозили в Дермань, – глухое, уединенное место. Это делалось с тем, чтобы затерялись следы его похищения, и чтобы удержать его в этой неизвестности до окончания сейма, который тогда собирался.188 Посредником между Володковичем и королем был полоцкий униатский архиепископ Ясон Смогоржевский, с которым мы еще часто будем встречаться.189
Та же иезуитская система действий, только еще с большею смелостью, была употребляема и по отношению ко всем священникам и инокам, свозимым в Радомысль. Как только их сюда доставляли, сейчас же подвергали наказанию, которое иногда доходило до 800 ударов.190 Затем, если наказанный мог двигаться, его приставляли к тачке и заставляли раскапывать какой-то холм и отвозить землю.
На ночь осужденные запирались в тесное, холодное помещение, иногда в то, которое до того времени занимали свиньи.191 По временам производились допросы, увещания принять унию и, в случае неудовлетворительности ответов, а иногда даже независимо от них, телесное наказание возобновлялось.
Вот, например, истязания нескольких священников по рассказу Иосифа Морозовского, священника молодого, любимого народом и защищаемого им уже после прихода польского войска. Морозовский был арестован 5 июля при содействии военной силы и тотчас острижен, обрит и отослан в Корсунь, куда доставили и другого священника, отца Филиппа. Здесь Мокрицкий приказал Морозовскому снять одежду, спустить с плеч рубашку, стать на колени и инстигатор Гленский бил его дисциплиною, «сделанной с сирици (суровья), а на концах дротом (проволокою) обмотанной, и так нещадной немилосердно бил, что до самой почти кости тело мое, писал Морозовский, точно как кнутом, тоею дисциплиною повыривал на плечах и по всей спине, от чего я, лишившись всей мочи и, не стерпев такового мучительства, падал на землю, а после мене и оного священника Филиппа так же тиранско били; потом заковав обоих в место (вместе) в един кандал по одной ноги, а в добавку того мне еще на другую ногу наложив колодку, а скрипици (ручные оковы) как мне, так и Филиппу на руки наложивши, при двоих козаках и единому ляху и погонщику отправлено нас в Радомысль.»
По приезде туда с них на ночь сняли скрипицы, но на следующий день избили на них 12 пар розог, «потом в черную работу тачками землю возить определени (мы) были», пишет Морозовский. «После того, спустя точию с неделю, 21 июля, виведши в тамошнюю замковую браму, – продолжает тот же Морозовский, – и там такоже немилосердно розгами так били, что восемь пар розог избили, и порознь уже обоих в кандали заковав, по-прежнему в тюрму и к черной работе землю тачками возить отослали, в которой я нижайший горестно, разние обиди и нужди: глад, холод, ноготу и мраз претерпевая, по самой отпуск страдал. А между тем .. декабря уже 23 и 24 чисел, тамошнего униатского консистору писарь, мирской еще, по их названию, клирик, Павел Урбановский, приходя к нам в тюрму и сидя с нами чрез не малое время, поучал правилам римские своея западния церкви, склоняя и насильствуя всех нас тамо страждущих, монахов благочестивых мошногорских, а паче священников исповедаватся в (у) их попов и приобщаться в косциоле. Но понеже оной писарь урбановских монахов к тому не столько принуждал, то они, чем могли, отказались и свободились от того, а нас нижайших священников, яко то: мене, другого оного священника Филиппа, третьего, православного чигринского Максима, духовного чигринского правления правителя, четвертого благочестивого священника Феодора суботовского, пятого благочестивого священника Демина села Войтового, седмого благочестивого священника Андрея таиплицкого, кои вси после уже мене, сентября последних чисел, туда же в Радомисль привезены, до тех пор нудили и стращали опять таковым мучением, пока мы, а особливо я, будучи по выше писанному боем так измучен, что не осталось и силы к терпению, принуждени склонились, по их велению, к исповеди и сообщению их унеятскому... По каковом сообщении однако ж нам никакова послабления в оковах не учинено; но в тех же оковах в тюрьму отправлены, в которой и содержались все, отправляя по-прежнему черную оную работу сего (1767) года до марта месяца.»192
Мошногорские иноки, о которых упоминает священник Морозовский, писали о себе, между прочим, следующее: «.Привели нас нижайших (их было 12 человек) пред суррогата и писаря митрополичего, кои, не произведя о нас, как надлежит по порядку, дела ни письменного, ни словесного, но точию называя схизматиками, еретиками, гултаями (ленивцами) и бродягами, приказали всех розгами бить и, покладая по единому, так немилосердно и тиранско били, что не счисляя ударов, примечали только то, сколько которой может стерпеть, и били, пока кто кричал, а как умолкнет, помертвеет так, что только дрожить, то в те поры переставши мучить и водою облив отводили, а после того особо каждого в кандали позаковував в тую же тюрму засадили, где уже и содержались под крепким караулом; содержуясь же ежеденно к черной работе тачками землю возить гонимы были всякий день, до сход солнца безроздоху до захода солнца, и ночи часов по два и по три, в которой работе мучими были без всякого милосердия недель через седмь, претерпевая глад и хлад, ибо препитание нам точно круп гречаних по два раза на день, да хлеба по такой частотке давано, что противу обыкновенной братерской порции как бы третяя часть.»193 Перед отпуском на волю их тоже били.194
Кроме этих, так сказать, общих описаний мучений сохранилось очень много свидетельств об особенных терзаниях схваченных православных священников и иноков. Так: придумывали иному забивать руки в колоду столь длинную, что несчастный должен был держать руки распростертыми; иногда заключенных вгоняли в такое тесное помещение, что они должны были стоять плотно друг подле друга; иногда во время наказания Мокрицкий спрашивал наказываемого, какой он веры и, получив ответ, что греческой, кричал: а нуте ж, нуте, еще лучше того грека;195 иногда тот же Мокрицкий дозволял себе хулить православную веру и православных угодников, даже киево-печерских, признанных уже тогда самой униатской церковью.196
Все эти свидетельства принадлежат самим пострадавшим, взяты нами из их жалоб, и потому очень естественно возникает вопрос, не преувеличены ли, не разукрашены ли в них эти страдания? Очень может быть, что тут есть и преувеличения, особенно в частностях, но в существенном, главном они верны. Жалобы эти поражают своим согласием при изложении одних и тех же событий, и едва ли это можно объяснить одним предположением, хотя оно вероятно, что жалобы эти записывались в переяславской консистории? Кроме того, они высказывались не только пред православной духовной властью, но и перед польским правительством, в виде публичных заявлений, и в этих последних – тоже самое.197 Униаты имели возможность и даже необходимость опровергать их, однако их опровержений мы не знаем, хотя в униатских же делах находим некоторые из этих жалоб.198 Наконец, мы знаем, что ближайший, главный виновник страданий православных священников и иноков, официал Мокрицкий, как увидим, хлопотал устроить мировую с Мельхиседеком.
Последствием всех этих действий было отнятие у православных огромного числа церквей. Униаты имели в это время на Украине 2000 церквей.199 Но это была еще только одна часть страшной картины бедствий, постигших Украину. Почти одновременно с нею развертывалась другая, еще более ужасная.
Когда ловля священников, иноков зашла далеко, когда руководители народа одни были схвачены и заточены, другие разбежались, кто куда мог, а народ был разоряем и повергаем в ужас, униаты выступили на новый труд, принялись за народ и придумали для него новые страдания. Они в сопровождении польских отрядов стали направляться к тому углу Украины, откуда началось православное движение, обхватившее всю Украину, и, восстановляя унию, – поселяли униатских священников, отпечатывали церкви и призывали народ начать вновь униатскую жизнь. Особенное их внимание обращено было на те места, в которых когда-либо происходил сильный взрыв народного негодования против униатов.
В этих местах вождь униатов, Мокрицкий счел нужным показать особенным образом торжество унии. Первым таким пунктом избрана была местность, оставившая в Мокрицком самые тяжелые воспоминания. Это Черкассы, лежащие у Днепра, где Мокрицкий успел уже хорошо настроить и пограничную стражу, и польских управителей. Мокрицкий, в половине июля или около этого времени,200 приехал в Черкасы, собрал народ и ласково предложил ему принять унию. «Хочай нам всем и житие отберете, то не хощем быти в унии», ответили черкасцы. Тогда «губернатор с стражниками и войсковыми жолнерами начали людей бить, так что роти раздирали, ноги и руки выворачивали и к смерти почитать троих человек прибили». Затем губернатор и Мокрицкий послали в польский лагерь под Ольшану сказать, «дабы войско пришло всю громаду до обозу брати». Мужчины в страхе разбежались по лесам и лугам, оставя на произвол судьбы жен и детей. Мокрицкий запретил совершать в Черкасах какия бы то ни было требы и в том числе похороны, которые естественно были чаще после такой жестокой бойни. По городу трудно было ходить «из-за смрада», доносил Мельхиседек201. Это был первый крупный опыт расправы униатов с народом, при содействии польской военной силы. Для повторения этого опыта избрана была другая местность, еще более ненавистная Мокрицкому и многим из его подчиненных, — Телепин, где, если верить униатам, была освящена Мельхиседеком первая церковь, построенная по благословению ун. митрополита,202 где в конце прошедшего года разогнан был с великим позором униатский съезд203 и где народ повторил тоже в начале 1766 г., когда униаты вторично поехали туда204. Мокрицкий объявил декрет, по которому все жители села Телепина, и старые и малые, осуждались на смерть. Телепинцы сначала не верили, чтобы такой безразсудный декрет был приведен в исполнение, но вскоре они увидели, что это не пустая угроза. Воронич прислал к ним пятьсот солдат и телепинцы секретно узнали, что эти солдаты прибыли к ним для казни, и совершат ее 27 июля. Народ в ужасе послал депутатов к Вороничу с мольбою о помиловании и с заявлением, что принимает унию, и снабдил своих депутатов подарками для Воронича. Польский вождь преклонился на милость, и Мокрицкий торжественно вступил в ненавистный ему Телепин, собрал в церковь телепинцев и над их головами прочитал разрешительную молитву205.
Чтобы украинцы не думали, что с ними шутят, как с детьми, через несколько дней после того, т. е. 29 июля, у польского стана совершена была действительная казнь, напоминавшая своею лютостию времена Нерона, Диоклетиана, — казнь над самым благочестивым жителем местечка Мглеева, стариком Даниилом Кушнером, давно уже содержавшимся под стражей по ложному обвинению в кощунстве, которое в действительности заключалось в следующем. Еще в марте 1766 года, во время общего стремления народа к православию, жители Мглеева убеждали своего униатского священника, Василия Гдышицкого принять православие. Гдышицкий не только не согласился на это, но еще жестоко бранил их, охуждал православных архиереев и хулил православие. Прихожане, чтобы лишить его возможности служить в их церкви, собрались все в церковь и сложили все облачение, книги, сосуды в нарочно для этого сделанный сундук. При этом встретилось затруднение. На престоле стояла дарохранительница с запасными дарами, к которой никто не считал себя в праве прикоснуться, но которую опасно было оставить, потому что в таком случае униат священник имел бы возможность приобщать больных. На приходском совещании мглеевцы решили избрать из среды себя самого чистого, благочестивого прихожанина и ему поручить снять и спрятать дарохранительницу с св. дарами. По указанию атамана (старосты) Кирика, выбор пал на благочестивого старика Даниила Кушнера. Даниил повиновался воле прихода и с благоговением приступил к этому делу, — положил пред престолом три поклона до земли, обернул свои руки церковною завесою, взял дарохранительницу, поставил в сундук, который затем спрятан был под колокольней. Гдышицкий принес на это жалобу мошенскому униатскому протопопу, Афанасию Гдышицкому — своему отцу и показал, будто Даниил, по одним известиям, вырвал во время службы чашу из рук Гдышицкого,206 по другим, будто он принес чашу в корчму, пил из неё водку и с водкой съел дары,207 и по третьим униатским известиям, будто бы топтал дары ногами.208 По настоянию Гдышицкого-отца Даниил был арестован, закован в кандалы и посажен в смилянский замок. Множество православного народа, по словам записки о мученичестве Даниила, видя старика безвинно-страждущего, обращалось к протопопу Гдышицкому с просьбами освободить страдальца и даже собирались деньги, чтобы откупить его. Гдышицкий соглашался на это под одним условием, чтобы Даниил принял унию. Православные передали это страдальцу. Даниил отказался, советовал православному народу крепко и ненарушимо содержать православное исповедание и просил не хлопотать об нем больше, говоря: «я готов за веру православную и умрети, а на унию пристать не хочу.» Разъяренный этою решительностью Даниила, Гдышицкий-отец настоял, чтобы Даниила доставили в польский лагерь под Ольшапой, и там с своим сыном Василием и другими сыновьями, вопреки всем законам, как замечается в записке, делал судебное разбирательство, и приговорил Даниила к лютой смерти, – жжению рук и отсечению головы. Лютость этого приговора поразила даже поляков Ольшанского лагеря, и они просили Гдышицкого заменить эту казнь обычным телесным наказанием. Гдышицкий не согласился. К Даниилу послан был униатский священник, чтобы приготовить его к смерти. «Я вас униатов отрицаюся, сказал Даниил, учения вашего и исповедания слушать не хочу, я уже на то приготовился и святых тайн приобщился, а вы делайте надо мною, что хощете, и проговорив сам слова исповедания, сколько мог знать наизусть, отдал себя на волю их.» На эту казнь согнан был для устрашения народ с разных сел.209 Данилу обвили руки паклей, облили их смолой, и палач зажег их..»210
«Оний страдалец от великой болезни не утерпел и вопил болезненно, сказуя: Господи Боже мой! что сие подал ми еси; воля твоя святая на мне да будет; говоря притом: о, Боже мой! ириими дух мой! а потом взирая на православный народ окрест его стоящий во множестве.. говорил: православные христиане! не веруйте вы униатам, они проклятии и вера их проклятия.»211 Поляки вторично смутились от этой лютости и просили Гдышицкого отпустить страдальца, по Гдышицкий настаивал, чтобы Даниилу отсечена была голова, говоря: «ежели ему головы не отсечете, то мне отсекут.» Чувство жалости проникло и в душу палача. «По какому Гдышицкого велению, когда, завязываючи оному невинному мученику очи, палач сказал: не бойся старичок! Бог с тобой; то оний мученик, при последнем уже своем издыхании, говорил палачу: я не боюсь, а ты делай то, что тебе велят. И тако и главу ему вдруг отсек, и, отсекши, встромил на палю (столб) и пригвоздил гвоздем большим, железным посреди головы до пали.» Наконец тело мученика было сожжено. Православные вырыли небольшую могилу и «загребли» пепел и кости. «Каковое мучительство видя приходивший для исповеди сего мученика Данила улом (юродивый) некоторый униат, много говорил вслух всем людям и войску, окрест тамо собравшемуся: напрасно сему человеку такое мучительство причинили.»212
Это мученичество, как увидим, было для народа Украины великою оживляющею силою; но униаты не предвидели этого, а напротив думали, что об нем нужно напоминать народу почаще и посильнее. Для этого избрана была местность, самая ненавистная униатам, ближайшая к тогдашнему средоточию украинского православия – мотренинекому монастырю, известная самоотверженной привязанностью к Мельхиседеку и уже принесшая за это кровавую жертву в лице доблестного сотника Харька. Это местечко Жаботин. Еще в первое время пребывания польского войска под Олыпаной жаботинцы были вынуждены «как бы в гостинец» региментарю Вороничу сделать разорительную складчину. Какой-то доверенный от Воронича комендант собрал для него с жаботинцев: «жита сто осмух, пшеницы пятьсот, гречки пятьдесят, ячменю и овса по сту осмух, птиц: курей, гусей, утят, индюков также до несколько сот, скота: яловиц десять, баранов восемьдесят, масла фасок десять, сала пять, денег готовых пятьдесят рублей.»213 Жаботинцам после того естественно было думать, что они задобрили Воронича и могут жить спокойно. Но на деле оказалось другое. В первых числах августа, ночью вступил в Жаботин польский отряд около тысячи человек «и за приходом (его) по квартерах во всякого имущественного и бедного хозяина поставлено по четыри человека, кои постояли, нарочно пред народом ругаясь з благочестия и уставленних святых постов, чрез ввесь тот пост сквернии вимисли делали, чтоб всякого дни достаточно было мясива и других такових вещей, а притом чрез всю свою бытность для себя и для лошадей таковии в требованиях своих излишний вимисли и издевки делали, что иной бедный человек, не имея чего в себе, а на стороне за остатнюю копейку покупая, в такое разорение и убожество пришли, что и по ныне дневной пищи лишаются; не довольствуясь же и таковыми издевками и не имея в сердце страха Божия, не боясь власти своея и не стыдясь народа, явно к беззаконию насильствовали не только мужатих жен, но и младолетних девиц и престарелых удов (вдов), так что многие единственно чрез таковии насильства вечно и здоровья лишались.»214 «После того ужасный понесся слух по всему местечку Жаботину, что в следовавший тогда праздник – Преображения Господня день конечно имеют всех нас нижайших, писали жаботинцы, того местечка жителей смертью казнить, и все постояльцы начали инии в квартерах, инии в ковальнях на точилах, а инии по над рекою везде на кладках шпаги острить, явно притом и вслуг всему народу сказуя: вот де вам утро последний уже конец.»215 Весьма вероятно, что поляки делали эти приготовления в действительности не для жаботинцев, а на случай появления гайдамацких шаек, которые легко могли появиться в этом углу Украины. Достоверно известно, что они не посылали из Жаботина летучих отрядов для поисков в окрестностях скрывшихся священников и их имущества, как это делали в других местах, а насильно снаряжали для этого самих жаботинцев,216 поэтому можно думать, что в этой лесистой и гористой местности они сами боялись нападения; но жаботинцы не могли так смотреть на дело; они необходимо должны были думать, что эти приготовления делаются на них. «От (польского) командира повеление строжайшее всему народу учинилось, чтоб на самый оный праздник Преображения Господня, то есть на другой день рано, к нему в двор собираться; почему от таковых явно мечтающихся смертных бед, хотя и следовало уже в конечном будучи отчаянии нам нижайшим устрашаться и искать помилования, однако мы по неотметной своей к Богу ревности, все единодушно, благодаря Бога, твердое имели намерение за истинную, православную, греко-российскую, святую веру и церковь не щадить и последней капли крови своея, и на том твердо согласись, других никаких средств ко спасению от таковые напасти и безвременния смерти не сыскивали, но кои были между тем отошли в благочестивий мотронинский монастырь, для сообщения святых тайн, то и тем зараз известили, и оттудова, иной причастившись святых тайн, тотчас настигли в доми, и утро в праздник Преображения Господня, оставив едва точию жени с детьми в домах, все собравшись и, как надлежит, един с другим попростились, призивая в помощь и долготерпении Создателя своего, пошли в двор к прописанному комендиру с неотменним тем намерением, что хотя и смерть принять за благочестие, а на унию не приставать.»217
Предположение жаботинцев, что их зовут на мучение, подтверждалось очевидными, грозными предзнаменованиями. Они, без всякого сомнения, видели, как собирались и куда пошли их постояльцы – польские солдаты; видели они, конечно, также, как за солдатами отправлялась польская шляхта, вероятно, жаботинская или из окрестных мест. «За приходом (в двор) множество шляхетства и войска, пишут жаботинцы, во всем войсковом приборе, как надлежит, с пистолями, с оружием и шпагами в дворе застали.»218 При этой грозной обстановке начальник польского отряда «ласкательно и как будто с доброусердием», предложил жаботинцам принять унию. Жаботинцы объявили, что «на едность» (унию) не желают приставать и никогда не пристанут, а желают на основании объявленного им обещания их владельца князя Любомирского и на основании королевских привилегий и трактата России с Польшей «свободно и беспрепятственно греческое исповедание содержать.» Польский вождь пришел в гнев и разнообразно и скверно ругая, с великим азартом и отважностью говорил: теперь де так уже не будет, как вы или князь и король вам желает, но будет так, как мы Речь Посполитая хочем и сделаем.»219 Таким образом, стали друг против друга, с одной стороны, мирная, опиравшаяся на убеждение совести, законы и признанную власть, сила русская, с другой, вооруженная фанатизмом, бесправием и оружием Речь Посполитая польская, и собрались в не большем местечке решить великий вопрос о своем существовании. Русская сторона приготовилась решить этот вопрос мученичеством, спасая силу своего народного духа, польская готовилась стяжать легкую, материальную победу и опозорить себя во веки. Поляки не решились на такое крупное дело. Они предпочли приобретать меньшие победы и меньший позор отдельными, небольшими наездами и мучением не такого большего числа людей и притом столь решительных. Польский вождь погрозил лишь жаботинцам приходом большего войска и прогнал их со двора.220
Примечания
146 Арх. к. ч. 1, т. 2, стр. 638.
147 Там же, т. 2, стр. 279.
148 Там же, стр. 178, 274, § 5, 318–319, 640 § 5.
149 Арх. к. ч. 1, т. 2, стр. 277, 280, пункт 11.
150 Там же, стр. 171–173.
151 Докум., стр. 452.
152 Арх. к. ч. 1, т. 2, № LV; слич. стр. 275, 640 § 6.
153 Арх. к. ч. 1, т. 2, стр. 279, 638; т. 3, стр. 310–311.
154 Докум., стр. 452–454.
155 Арх. ун. м. № 441 (номер связок). Excerpt z manuskryptu о podrozy J. 0. X. Stanislawa Poniatowskiego w r. 1779 odprawioney.
156 Докум., стр. 454.
157 Apx. к. ч. 1, т. 2, стр. 562
158 Арх. к. ч. 1, т. 2, стр. 558.
159 Арх. к. ч. 1, т. 3, стр. 93; т. 2, стр. 281.
160 Там же.
161 Арх. к. ч. 1, т. 3, стр. 287.
162 Арх. к. ч. I, т. 2, стр. 324–325.
163 Арх. к. ч. 1, т. 2, стр. 281; т. 3, стр. 371, 177, 284 и 514.
164 Арх. к. ч. 1, т. 2, стр. 325.
165 Там же, стр. 281–288.
166 Вот некоторые сведения об его разъездах: 8 июля он был в Корсуне (Арх. к. ч. и, т. 3, стр. 106); около 26 июля в с. Телепин (т. 2, стр. 389 – 390); 26 июля в Корсуне (т. 2, стр. 373; т. 3, стр. 16); затем ездил в Радомысль (т. 2, стр. 377–378); 29 августа прибыл в Корсунь из-под Олыпаны (т. 3, стр. 72–73); 23 сентября был в Смиле (т. 3, стр. 181); в конце сентября в Чигирине (т. 3, стр. 123–124); в первых числах октября в Корсуне (т. 3 стр. 144).
167 Арх. к. ч. 1, т. 2, стр. 323–329, 374–375; т. 3, ст. 15–17, 36–37, 72–73, 106, 124–126, 142–146, 158–163, и другие жалобы священников, схваченных униатами и заключенных в Радомышле, помещенные в 3 т. к. Арх.
168 Арх. к. ч. 1, т. 3, № I § 18, 19, 30.
169 Там же, §20 и 21.
170 Арх. к. ч. 1, т. 2, стр. 216.
171 Там же, стр. 281–282.
172 Там же, стр. 281.
173 Там же, т. 3, стр. 11–12. О времени смерти Харька см. там же, т. 2, стр. 383 § 1.
174 Там же, т. 3, стр. 13.
175 Там же, стр. 13 – 14; Докум., стр. 422. Секирна – недалеко от Мошен.
176 Там же, Арх. стр. 15, § 30.
177 Там же, §§31–37.
178 Там же, §§37–39.
179 Там же, §§ 39–44.
180 Там же, § 44.
181 Там же, § 45.
182 Там же.
183 Там же, §§ 46–47.
184 Арх. к. ч. 1, т. 2, стр. З59. Самое показание – Арх. ун. м. кн. Г. IV, № 140.
185 Арх. ун. м. кн. И. IX (номеров нет).
186 Там же.
187 Арх. к. ч. 1, т. 2, стр. 365, 378.
188 Там же, Арх. ун. м., письмо Володковича к Иодке.
189 Там же. Письмо Смогоржевского к Володковичу.
190 Арх. к. ч. 1, т. 2, стр. 324.
191 Показание бывших в заключении в Радомысле. Арх. к. ч. 1. т. 3, стр. 130–131, 150, а также см. ниже показание свящ. Морозовского.
192 Арх. к. ч. 1, т. 3, № XVI; Киевск. епарх. вед. за 1864. г., ч. неофиц., стр. 307–310. Морозовский после этого пленения не возвратился на приход, а умер в изгнании в 1778 г. Там же, Киевск. епарх. Ведом., стр. 310.
193 Там же, Арх. к., стр. 76–77.
194 Там же, стр. 81.
195 Там же, стр. 144.
196 Там же, стр. 74–75.
197 Манифест православных 1767 г. – Арх. к. ч. 1, т. 3, стр. 343; Докум. стр. 418.
198 Тот же манифест 1767 г. находится в Арх. ун. м. к. X № 595.
199 Арх. ун. м., кн. Г. IV, № 142.
200 Известие об этом деле находится в донесении Гервасию от Мельхиседека, которое не могло быть написано раньше 20 или 21 июля, хотя в Арх. к., где оно напечатано, показано под 28 июля (см. ниже), когда Мельхиседек уже был арестован (23 июля) и не мог писать донесений.
201 Арх. к. ч. 1, т. 2, стр. 286—7, т. 3, стр. 345, Докум., стр. 422—4.
202 Арх. ун. м. печ. брош. № 17.
203 Докум., стр. 442—448.
204 Арх. к. ч. 1, т. 2, стр. 317, 383, Арх. ун., № 957.
205 Арх. к. ч. 1, т. 2, стр. 383—4, 389—390. На этом торжестве Мокрицкий получил известие, что арестован Мельхиседек, и поспешил в Корсунь. Там же, 375.
206 Арх. к. ч. 1, т. 2, стр. 38S, 391; 3 т., стр. З4; Докум., стр. 427.
207 Арх. к. ч. 1, т. 2, стр. 393.
208 Докум., стр. 454.
209 Арх. к. ч. 1, т. 2, стр. 393.
210 Там же, стр. 391, 385.
211 Там же, стр. 398.
212 Там же, стр. 399; Киевск. епарх. вед. за 1864 г., ч. неоффиц., стр. 346–363.
213 Арх. к. ч. 1, т. 3, стр. 94.
214 Там же, стр. 94–95.
215 Там же, стр. 96.
216 Там же, стр. 95, § 8.
217 Там же, стр. 96–97.
218 Там же, стр. 97.
219 Там же, стр. 98.
220 Там же, стр. 97–98.