Br
Брестчина
Производит · Предлагает · Приглашает

Чтение XV (окончание). От первого раздела до Костюшко: оригинал издания

После первого раздела: православные Украины и Волыни, Четырёхлетний сейм, Пинская конгрегация 1791 года, второй и третий разделы и восстание Костюшко. С. 288-302. Текст в орфографии издания 1884 года.

Русскіе жители Украйны и части Волыни задумали было поправить рѣшеніе союзныхъ державъ, произведшихъ первый раздѣлъ Польши. ВЪ 1773 году они составили актъ великой исторической важности, къ сожалѣнію, остававшійся въ нашей наукѣ неизвѣстнымъ до послѣдняго времени. Это – полномочіе избраннымъ депутатамъ въ Петербургъ отъ имени жителей воеводствъ: кіевскаго, брацлавскаго, подольскаго и Волыни, т. е. отъ всей западной Малороссіи, просить Екатерину II, чтобы потребовала у Польши отмѣны стѣснительныхъ ограниченій въ трактатѣ 1768 г. правъ свободы совѣсти, т. е. права переходить въ православіе: „буде же польскій главный судъ не позволитъ на желаніе ихъ учинить удовольствіе, то они (малороссы) своимъ вѣрющимъ листомъ даютъ депутатамъ право поддать ихъ самодержавію россійскому подъ вѣчное защищеніе и подданство“. Но это была напрасная или, лучше сказать, преждевременная по тогдашнимъ соображеніямъ попытка. ВЪ Кіевѣ, куда депутаты прежде всего обратились съ своимъ актомъ, русскіе власти потребовали выбросить послѣднее условіе, и депутаты отправились въ Петербургъ только съ просьбой о защитѣ ихъ правъ на спокойствіе совѣсти.

Послѣ перваго раздѣла наступилъ какъ бы отдыхъ для Польши отъ долговременныхъ смутъ и тревогъ. Время этого отдыха продолжалось двадцать лѣтъ и ознаменовано въ исторіи послѣдняго времени Польши нѣкоторыми полезными дѣлами. Польша тогда испытала на себѣ силу сосѣдей и убѣдилась, что нужно жить скромнѣе. Съ другой стороны, освобожденная отъ значительной части лишнихъ, совершенно не польскихъ областей, она тѣмъ удобнѣе могла заняться своими внутренними дѣлами. Наконецъ, такому повороту много способствовало и то, что польскія партіи, убѣдившись въ своей несостоятельности, легче сдвигались въ одну и охотнѣе окружали своего злополучнаго короля, Станислава Понятовскаго. ВЪ самый годъ перваго раздѣла Польша уничтожила у себя по рѣшенію папы іезуитскій орденъ. Громадныя имѣнія его и капиталы теперь обращались на устройство училищъ подъ управленіемъ училищной комиссіи, во главѣ которой стояли очень умные люди, какъ Конарскій, Чацкій, Коллонтай. Тизенгаузенъ занимался приведеніемъ въ лучшее состояніе промышленности, сельскаго хозяйства. Король поощрялъ науки. При немъ писалъ польскую исторію Нарушевичъ, щедро поощренный и русской императрицей Екатериной II. Поговаривали тогда даже объ обезпеченіи положенія хлоповъ.

Но польская жизнь не такъ сложилась, чтобы поляки могли выработать дѣйствительное народное благо. Его не было и въ то, видимо счастливое время. Всѣми улучшеніями пользовалось только шляхетство, поднимавшее бурю при одномъ слухѣ о предположеніяхъ облегчить крѣпостное состояніе. Поэтому хлопство и теперь также страдало, какъ и прежде, особенно хлопство русское. Поляки живо помнили гайдамацкія дѣла, а русскій народъ, оставленный подъ властію Польши, въ свою очередь, видѣлъ, что часть его уже достигла цѣлей гайдаматчины и находится подъ властью Россіи.

Какъ только уніатскіе священники были выпущены изъ Бердичева (1773 г.) и русскіе войска стали выходить изъ русско-польскихъ областей, такъ сейчасъ же налегло на эти области старое иго – унія со всѣми жестокостями стараго времени. Православные священники подвергались опять изгнанію, церкви обращались въ уніатскіе и замѣщались уніатскими священниками, которые старались сугубо отомстить за недавніе свои невзгоды и иногда даже превосходили польскихъ мстителей за уманскую рѣзню. Такъ въ 1776 г. въ томъ самомъ городѣ Умани, гдѣ происходила эта рѣзня, цѣлая группа уніатскихъ духовныхъ замучила варварскимъ образомъ уманскаго протопопа, Кирилла Зельницкаго. Проповѣдники христіанской истины и любви выламывали этому протоіерею суставы, плясали на немъ, изломали грудь и выдавили внутренности. Вновь напуганный и давно уже измученный народъ по старому бросился на восточную сторону Днѣпра, жаловался, и искалъ въ тамошнихъ церквахъ христіанскаго утѣшенія. Но поляки устроили строжайшую стражу у Днѣпра и преграждали сношенія. ВЪ особенности они затрудняли присылку оттуда священниковъ въ приходы, занятые уніатами. Тогда народъ сталъ посылать своихъ кандидатовъ для рукоположенія въ Молдавію. Намножилось въ Украйнѣ безприходныхъ священниковъ, часто далеко не высокихъ качествъ по образованію, но какъ сталь твердыхъ въ православіи и народности. Они прятались по хуторамъ, мельницамъ; но производили такое сильное дѣйствіе на народъ, что образованнѣйшіе и хитрѣйшіе уніаты сознавались въ своемъ безсиліи побороть этихъ безприходныхъ священниковъ. Слухи въ Молдавіи о затрудненіяхъ въ Украйнѣ добывать православныхъ священниковъ вызвали оттуда на помощь украинцамъ бывшаго призрендскаго митрополита (въ старой Сербіи) Евсевія, великаго искателя приключеній и смутотворца, но въ тоже время весьма образованнаго человѣка и великаго ненавистника уніатовъ. Евсевій въ 1778 г. прибылъ изъ Молдавіи въ Украйну, утвердился въ Немировѣ, открылъ здѣсь въ родѣ епархіальнаго управленія и въ сопровожденіи вооруженной стражи изъ сербовъ, валаховъ, въ немаломъ числѣ населявшихъ Немировъ, объѣзжалъ свою, самозванно открытую епархію, и жестоко расправлялся съ уніатами. Много хлопотъ онъ надѣлалъ и польскому, и русскому правительству, и только въ 1781 г. его выжили изъ предѣловъ польскаго государства.,

Эта новая и совершенно неожиданная смута, безъ сомнѣнія, имѣла не мало вліянія на то, что Екатерина рѣшилась ускорить давнее уже предположеніе устроить новую православную епархію въ русскихъ областяхъ, оставшихся подъ властію Польши. Православнымъ епископомъ для этой епархіи былъ назначенъ въ 1785 г. слуцкій архимандритъ, Викторъ Садковскій. Но и эта мѣра не установила спокойствія, не смотря на крайнее миролюбіе русскаго правительства, не смотря даже на податливость передъ поляками новоназначеннаго епископа, который съ разрѣшенія Екатерины принялъ польское подданство и всѣми мѣрами старался жить дружно съ поляками и даже уніатами.

Назначеніе православнаго епископа для русскихъ православныхъ подданныхъ въ польскомъ государствѣ составляетъ любопытную страницу въ исторіи польскихъ понятій о свободѣ совѣсти. Оно произвело взрывъ негодованій и воплей. ВЪ перепискѣ того времени доказывалось, что это противно и опасно для католической церкви латинскаго и уніатскаго обряда и не должно быть терпимо. И не какіе-либо невѣжественные фанатики высказывали такіе мнѣнія, а образованнѣйшіе люди польскаго общества, окружавшіе короля, и въ числѣ ихъ самые, по-видимому, гуманные уніаты – уніатскій митрополитъ Смогоржевскій и его ближайшій повѣренный при польскомъ дворѣ, королевскій секретарь, потомъ луцкій уніатскій епископъ, Левинскій.

У уніатовъ, впрочемъ, негодованіе противъ назначенія въ Польшу православнаго епископа имѣло особый характеръ. Они боялись, что величественность православнаго архіерейскаго облаченія и службы будетъ подавлять ихъ – уніатовъ, и сознаніе, что они, исказивъ въ уніи православные обряды, уничижили и ее и Себя, было такъ сильно, что даже такой чистокровный по воспитанію и жизни полякъ, какъ Смогоржевскій, сталъ изучать православныя особенности устройства храмовъ, а Левинскій, когда его сдѣлали викарнымъ архіереемъ, сталъ просить дозволенія служить въ саккосѣ. ВЪ числѣ тогдашнихъ уніатовъ западной Россіи оказался еще болѣе сильный и, по всему видно, искренній реформаторъ уніи. Это священникъ Туркевичъ, задумавшій широкій планъ возстановленія въ уніи всѣхъ православныхъ обрядовъ съ цѣлью сближенія уніатовъ съ православными и возстановленія между тѣми и другими христіанскаго мира. Но планы Туркевича не нашли себѣ поддержки въ Малороссіи, гдѣ онъ ихъ развивалъ, и понятно почему. Не могла установить мира даже преобразованная унія тамъ, гдѣ ее отвергали въ самой сущности и желали прямо православія. Преобразованіе уніи въ смыслѣ сближенія съ православіемъ могло имѣть смыслъ и жизнь тамъ, гдѣ искаженіе уніи сливало ее почти всецѣло съ латинствомъ и грозило ей съ этой стороны гибелью. Такъ это было въ бѣлорусской странѣ и это дѣло тогда же, какъ увидимъ, поднималъ новый и первый въ Россіи уніатскій епископъ, Лисовскій. ВЪ Малороссіи планы примиренія уніи съ православіемъ надѣлали лишь бѣды и православнымъ и уніатамъ.

Поляки никакъ не могли себѣ представить, чтобы православный архіерей, хотя и принявшій польское подданство, не былъ преданъ Россіи и не дѣйствовалъ въ Польшѣ въ русскихъ интересахъ. Они окружали его цѣпью зорко слѣдившихъ за каждымъ его шагомъ наблюдателей, къ чему призваны были, между прочимъ, всѣ монахи уніатскаго базиліанскаго ордена. Эти наблюдатели обратили особенное вниманіе на то, что Викторъ пишетъ донесенія въ св. синодъ, и еще болѣе на то, что онъ поминаетъ русскую императрицу и празднуетъ русскіе торжественные дни, и даже такіе событія, какъ русскіе побѣды въ новой турецкой войнѣ (1787 г.). Все это имъ казалось очень подозрительнымъ. Подозрѣніе еще болѣе усилилось тѣмъ, что тогда, по случаю военныхъ дѣйствій, въ русскихъ областяхъ тогдашней Польши было опять много военныхъ людей и торговцевъ изъ Россіи, которые въ столкновеніяхъ съ поляками не затруднялись грозить имъ новою расправой съ Польшей русской императрицы. Полякамъ представилось, что готовится новый бунтъ народа, а объѣздъ Викторомъ въ 1788 г. своей епархіи представлялся имъ рѣшительнымъ съ его стороны шагомъ къ вызову этого бунта.

Польское правительство, находившееся подъ сильнымъ вліяніемъ начавшагося уже тогда, такъ называемаго четырехлѣтняго сейма, постановило принять рѣшительныя мѣры противъ воображаемаго бунта и столь же воображаемыхъ руководителей его. Сеймовые маршалы издали прежде всего универсалъ, предписывавшій всѣмъ выходцамъ изъ Россіи, – торговцамъ и монахамъ удалиться изъ предѣловъ Полыни въ теченіе двухъ недѣль подъ страхомъ подвергнуться заключенію въ крѣпости, а всѣ мѣстныя духовные должны были принести присягу на вѣрность польскому королю и рѣчи посполитой и впредь не поминать на богослуженіи царскихъ особъ иноземныхъ. ВЪ тоже время данъ былъ приказъ арестовать Виктора. Онъ и былъ арестованъ съ нѣкоторыми членами его слуцкой консисторіи, но въ началѣ же ареста отъ Виктора и его консисторіи потребовали издать духовенству указы, согласно вышеупомянутымъ требованіямъ. Это было исполнено, и Викторъ затѣмъ препровожденъ въ Варшаву для слѣдствія и суда, гдѣ и просидѣлъ въ тяжкомъ заключеніи до 1792 г.

Приводить въ исполненіе указы Виктора и его консисторіи взялись сами поляки, и стали приводить къ новой присягѣ не только духовенство, но и народъ. При этомъ многіе изъ нихъ развернули поразительныя свои способности вызывать бунты и, во всякомъ случаѣ, тиранить невинныхъ людей. Такъ, въ Бѣлоруссіи особенно отличился польскій поручикъ Мировскій. Онъ изобрѣлъ свою присягу, требовавшую вѣрности не только польскому королю и польскому государству, но и мѣстному папу и его преемникамъ, и призывавшую всѣ бѣдствія и казни на присягавшаго и его домъ, если онъ преступитъ эту присягу. Но кромѣ того Мировскій и другіе исполнители сеймоваго распоряженія касательно присяги предлагали присягавшимъ подписывать какіе-то, неизвѣстные имъ пункты. Отказъ вызывалъ казни, для чего заблаговременно приготовлялись розги, палки, а Мировскій возилъ съ собою даже палача и объявлялъ, что имѣетъ надъ всѣми право жизни и смерти.

Подобный образъ дѣйствій особенно былъ опасенъ въ Малороссіи. Народъ тамъ съ трудомъ привлекали къ присягѣ; по съ подписями на какіе-то пункты дѣло было еще труднѣе. Народъ думалъ, что ему предлагаютъ подписываться на унію и рѣшительно отказывался отъ подписки. Все русское населеніе Польши приведено было этой присягой въ страшное броженіе, которое распространилось даже на уніатское населеніе волынской области. По крайней мѣрѣ, чины польскаго правительства были въ этомъ увѣрены, производили разслѣдованіе, арестовывали и угрожали страшными муками многимъ уніатскимъ священникамъ.

Цѣлая комиссія работала надъ разборомъ данныхъ о бунтѣ русскаго народа, написала и издала цѣлое сочиненіе объ этомъ, и представила сейму, который разобралъ его, призналъ, что зло захвачено во-время и 2 апрѣля 1790 г. маршалы сейма универсалами пригласили гражданъ польскаго государства возблагодарить Бога за избавленіе отъ угрожавшаго бунта. Вслѣдъ за тѣмъ польскій сеймъ преложилъ гнѣвъ на милость, призвалъ представителей православія на совѣщаніе объ устройствѣ ихъ самостоятельнаго церковнаго управленія, составленъ былъ проектъ, затѣмъ созвана въ 1791 г. пинская конгрегація, которая подъ руководствомъ польскихъ комиссаровъ рѣшила установить для православныхъ Польши національную церковь съ зависимостію отъ константинопольскаго патріарха, съ архіепископомъ, тремя епископами и многосложною низшею организаціей, напоминавшей и протестантскія общины, и уніатскіе конгрегаціи, и польскіе сеймики, сеймы. Но этой національной, сложно организованной церкви строго запрещалось самое существенное въ ее жизни – общеніе съ единовѣрною, русскою церковью. Это послѣднее запрещеніе, противорѣчившее самымъ основнымъ началамъ православія вообще, и было главнымъ вызовомъ ко всей этой сложной работѣ по устройству русской церкви въ Польшѣ. Наконецъ, среди болѣе крайнихъ ревнителей о возстановленіи силъ Польши стала бродить даже мысль объ облегченіи хлопа. Но это подняло цѣлую бурю среди пановъ. Изъ среды пановъ, изъ полоцкаго, напримѣръ, воеводства, посламъ на сеймъ даже дана была инструкція, чтобы они всѣми силами старались не допускать этой перемѣны, потому что хлопство необходимо для шляхетства, шляхетство погибнетъ при малѣйшей волѣ хлопства.

Событія показали, что и среди вышеупомянутыхъ ревнителей широкой польской свободы крестьянская воля представлялась лишь какъ средство повредить Россіи. Они видѣли и иные изъ нихъ прямо высказывали, что Россія владѣетъ умами и чувствами русскаго народа въ Польшѣ. Поэтому они думали, что если дать свободу русскому хлопу въ Польшѣ, то можно не только оторвать его отъ Россіи, но идти съ нимъ воевать самую Россію и разрушать ее. Очевидно, они думали повторить пугачевскую исторію.

Вотъ, подлинная исторія Польши того времени внизу, въ русскомъ народѣ этого государства. Изъ нее можно видѣть, каковы были задатки благъ жизни для этого народа и какіе въ ней были настойчивые для Россіи вызовы взяться опять за дѣла Польши и рѣшить ихъ по указаніямъ этой исторіи внизу, въ самомъ народѣ.

Но кромѣ этой ясной и указывающей безповоротное рѣшеніе русско-польскаго вопроса, была еще другая, польская исторія наверху, въ шляхетской средѣ, которая и тогда ослѣпляла у многихъ глаза для наблюденія и уразумѣнія дѣйствительнаго хода дѣлъ, и до сихъ поръ ослѣпляетъ.

Во время вышеописанныхъ событій происходилъ четырехлѣтній, чрезвычайный сеймъ, завершившійся майской конституціей 1791 г. и затѣмъ вторымъ раздѣломъ Польши.

Польша, значительно объединенная въ своихъ партіяхъ, значительно ожившая въ своемъ шляхетствѣ, естественно пожелала завершить зданіе своихъ улучшеній, и рѣшилась выработать новую политическую жизнь. ВЪ 1788 году составился для этой цѣли сеймъ, который превращенъ въ безсмѣнный, и четыре года работалъ надъ новою своею конституціей, которую наконецъ выработалъ и принялъ въ 1791 г. 3 мая. По этой конституціи Польша дѣлалась монархическою страной съ усиленной властью короля и его правительства и съ болѣе правильнымъ парламентарнымъ устройствомъ, т. е. допущено рѣшеніе дѣлъ но большинству голосовъ, а не по единогласному согласію, которое давало возможность самому негодному и даже подкупленному шляхтичу закричать: nie pozwalam! (не дозволяю), и весь сеймъ разстраивался.

Поляки превозносятъ свою майскую конституцію. Конечно, она имѣетъ достоинства, особенно въ сравненіи съ прежними порядками польской государственной жизни. Но считать ее образцомъ совершенства могутъ только одни польскіе шляхтичи. ВЪ ней сразу бросаются въ глаза два капитальныхъ недостатка. ВЪ ней нѣтъ свободы совѣсти. Латинство въ ней признается также фанатически господствующимъ, какъ и въ старыя времена. Иновѣрцамъ дается только частная, личная свобода въ предѣлахъ вѣротерпимости, очевидно, по подражанію вѣротерпимости въ Россіи, но гораздо уже ее, т. е. безъ равноправности въ государственной средѣ. Затѣмъ, въ ней нѣтъ свободы хлопству. Допущено только облегченіе, напримѣръ, въ томъ, что хлопа нельзя было убить безнаказанно, какъ въ старыя времена. Но извѣстно, что это постановленіе сдѣлано было еще на радомскомъ сеймѣ и сдѣлано по настоянію представителя Россіи, князя Репнина.

Мы знаемъ, въ какіе бѣдствія повергли многочисленные сеймовые сочинители конституціи русскаго хлопа и всѣхъ русскихъ польскаго государства передъ обнародованіемъ этой конституціи и съ какимъ законнымъ правомъ русская императрица должна была теперь возстать противъ Польши, не смотря ни на какіе ее конституціи, и освободить отъ нее русскій народъ западной Россіи, который Польша теперь не только отрѣзывала отъ Россіи, даже въ дѣлахъ вѣры, но и собиралась поднять его противъ нее.

Русское правительство вполнѣ тогда сознавало и это свое право и его обязательность. Никогда прежде Екатерина II не дѣйствовала но отношенію къ Польшѣ съ такою рѣшительностію и въ такомъ русскомъ, народномъ направленіи, какъ теперь. Она быстро заняла русскія области Польши для окончательнаго присоединенія ихъ къ Россіи. Когда послѣдовалъ въ 1793 г. такъ называемый второй раздѣлъ Польши, то Екатерина велѣла отчеканить медаль съ изображеніемъ карты отнятыхъ областей и съ надписью кругомъ ее: „отторженное возвратихъ“. Эта надпись была справедлива въ томъ смыслѣ, что въ отнятыхъ теперь у Польши областяхъ не было ни одной мѣстности, не принадлежавшей когда либо Россіи, и что въ этихъ областяхъ, какъ увидимъ, жизнь возстановлялась съ такою быстротой и силой, что не могло возникать никакого сомнѣнія въ прочности сліянія съ остальною Россіей этихъ, нѣкогда отторгнутыхъ и теперь возвращаемыхъ областей. Но эта надпись не вѣрна въ томъ смыслѣ, что второй раздѣлъ не возвращалъ Россіи всѣхъ русскихъ областей Польши. По второму раздѣлу къ Россіи отошли только часть Бѣлоруссіи по Динабургъ, Минскъ и Пинскъ, и часть западной Малороссіи отъ Пинска до Каменецъ-подольска почти по прямой линіи. Остальная часть Бѣлоруссіи до Нѣмана и дальше, и Волынь до Галиціи и холмской области остались за Польшей. Не говоримъ уже о сейчасъ упомянутой Галиціи, а также части холмской области, остававшихся еще отъ перваго раздѣла за Австріей.

Неестественность втораго раздѣла Польши еще больше увеличена была самими поляками и дипломатіей того времени и увеличена до того, что совсѣмъ закрыла собой живое, историческое дѣло, – разрѣшеніе русско-польскаго вопроса.

Послѣ обнародованія майской конституціи многіе поляки, поборники старыхъ польскихъ порядковъ, стали жаловаться сосѣднимъ правительствамъ на незаконность преобразованій, произведенныхъ въ Польшѣ четырехлѣтнимъ сеймомъ, и призывали ихъ возстановить этотъ старый порядокъ съ историческимъ польскимъ правомъ кричать: nie pozwalam! КЪ честнымъ поборникамъ польской старины сейчасъ же присоединились поляки продажные, для которыхъ деньги замѣняли и всю нравственность, и все, что есть дорогого въ родинѣ. Дипломатія, т. е. собственно прусская, тѣмъ болѣе обрадовалась этимъ жалобамъ, что еще въ 1768 году ей удалось навязать Польшѣ тягостное и беззаконное обязательство – не измѣнять своего внутренняго управленія. Это давало предлогъ и Пруссіи и Австріи поживиться теперь на счетъ Польши.

Такимъ образомъ, все дѣло второго раздѣла Польши перенесенное въ область шляхетства и дипломатіи, переставало быть исключительно русскимъ дѣломъ, какимъ ему слѣдовало быть, обращалось въ общее дѣло сосѣдей Польши, и раздѣлу подвергалась уже и чисто польская земля, съ польскимъ народомъ, на историческую гибель въ чужомъ, германскомъ мірѣ. Понятно, что разсматриваемый съ этой шляхетской и дипломатической точки зрѣнія второй раздѣлъ Польши представлялся дѣломъ измѣны дурныхъ поляковъ и еще больше дѣломъ дипломатическихъ интригъ и неправдъ.

Поляки послѣ этого раздѣла пришли въ крайнее ожесточеніе и стали въ положеніе людей, которые, постоянно теряя, сами вызываются на дальнѣйшія потери и отчаянно защищаютъ послѣднюю мелочь. ВЪ 1794 году они собрали оставшіеся у нихъ силы, увлекли и своего короля Станислава, и возстали противъ Россіи и Пруссіи. Извѣстный Костюшко сталъ во главѣ возставшихъ и даже кликалъ кличъ, но напрасный, къ польскому простому народу. Союзники опять подавили поляковъ, причемъ особенно много сдѣлалъ нашъ знаменитый Суворовъ.

Польша подверглась въ 1795 г. третьему раздѣлу, и на этотъ разъ раздѣлена уже вся. Россія получила западную часть Бѣлоруссіи и восточную Литвы до Нѣмана и Вильны и Малороссію по западный Бугъ. Пруссія прибавила себѣ за-нѣманскую Литву, большую часть сѣверной половины Польши съ Варшавой, и съумѣла ворваться даже въ предѣлы бѣлорусскаго племени – Подлѣсье и врѣзалась даже далѣе на юго-востокъ, въ нынѣшній бѣлостокскій уѣздъ гродненской губерніи. Австрія пріобрѣла югъ Польши – краковскую область, радомскую губернію и тоже еще болѣе врѣзалась въ русскую землю – холмскую область.

Польша кончила свое старое существованіе. Самое имя ее было уничтожено. Надъ ней совершился историческій приговоръ, давно заявленный исторіей и давно требовавшій раздѣленія ее, какъ польско-русскаго государства, на двѣ части: русскую и польскую. Это былъ неминуемый приговоръ. Но къ этому приговору, который могъ бы и не касаться политической жизни чисто польской части Польши, Пруссія прибавила свою давнюю страсть живиться западно-славянскими землями, а примѣру Пруссіи послѣдовала и Австрія, которая, какъ извѣстно, вся сложена изъ различныхъ кусочковъ и для которой все равно, какіе получаются кусочки чужой земли, лишь бы получались.

Погибло польское государство, но не погибъ польскій народъ, хотя и безмолвно присутствовавшій при погибели своего отечества. ВЪ слѣдующій разъ мы увидимъ, какъ вырабатывалась снова польская государственность и вырабатывалась ли она изъ польскаго народа и на польской ли землѣ?