Очерк I. Исторические условия литературного движения, часть 3, с. 38-51: современная орфография
Люблинская уния 1569 года и православие Великого княжества Литовского: язык и народность, ополячение знати и заграничная учёба, патронат и упадок церковных учреждений, реформация и иезуиты, князь Константин Острожский, братства и братские школы, протесты против Брестской унии. С. 38-51. Текст в современной орфографии.
По правилам этого устава, – «в школе учат только наукам и добродетели»86; поэтому запрещается ученикам иметь какие-либо инструменты и ими заниматься, а также для приобретения и соблюдения истинных добродетелей, основывающихся на православии, они не должны иметь у себя никаких иноверческих и еретических книг».... Ученики делились на три отделения: одни учились «литерами и складам», другие «читали на память», третьи «выкладывали, рассуждали, разумели». Утром, после молитвы, каждый должен прочитать свой вчерашний урок перед учителем и показать ему свою тетрадь, на которой он переписал дома тот урок, – «затем должен учиться, под руководством учителя, псалтыри, грамматике и другим наукам»... Учитель обязан выдавать ученикам «в записках учета от св. евангелий, посланий апостольских, пророков, св. отец, философов, поэтов, историков и проч.» Суббота употреблялась на повторение пройденного в течение недели; кроме того в этот же день «учились пасхалии и лунного течения и церковному пению».. В дни воскресные и праздничные «учитель должен рассказывать детям о празднике и учить воле Божией, после же обеда объяснять Евангелие и Апостол того праздника»... Из числа учеников выбирали на каждую неделю двоих или четверых, по очереди, чтобы они подметали и отапливали школу, сидели у дверей и замечали поздно приходящих и рано выходящих, также не знающих уроков, шалунов – в классе, на улицах и в церкви». Часто опускающих классы в школу не принимали... Порядок преподавания был следующий: «научивши учеников складывать литеры, начинали обучать их церковному пению и вместе грамматике; затем приступали к риторике и диалектике, которые должны были излагаться на языке славянском; а списавши по русски риторику и диалектику, можно было переходить к другим частям философии»87. Ученики каждый день должны были говорить по-гречески или по-славянски, а не простою мовою88. Из языков, кроме русского и славянского, в братских школах, по крайней мере в некоторых из них, как видим, преподавали греческий и латинский. Более или менее обычным названием школ в королевских грамотах было «греко-латино-словенские». В 1604 году Иов Борецкий, будучи ректором львовской школы, преподает в ней латинский язык89. В 1619 году виленское братство, как мы видели, сожалело, что у них «латинская наука иноверными (скудости ради своих) немцами чтется»90. Когда в 1591 году митр. Михаил Рогоза прибыл во Львов и посетил здешнюю братскую школу, – ученики школы приветствовали его греческими и славянскими стихами.91 «О довольно широком применении греческого языка в южно-русских школах свидетельствуют, замечает проф. Голубев, дошедшие до нас памятники на греческом языке, принадлежащие перу наставников и воспитанников южно-русских школ (Греческая грамматика, изд. 1591 г. во Львове, Просфонима и друг. панегирики на греческом языке). Самые названия учителей – дидаскалами, а учеников спудеями нельзя не считать признаком значительного преобладания в означенных школах греческого элемента»92. Преподавания латинского языка также существовало в западно-русских школах, – как об этом свидетельствуют неоднократные указания вышеприведенных письменных памятников и актов; но было поставлено, очевидно, гораздо ниже преподавания языка греческого. Возвышение уровня преподавания латинского языка, как и всей вообще «латинской науки» в истории западно-русского образования принадлежало Петру Могиле. Сильвестр Коссов в своей защите вновь устроенных Могилою училищ – в частности должен был защищать и необходимость преподавания в них латинского языка. «Первая причина, писал он между прочим, почему нашему народу потребна латинская наука та, чтобы нашей Руси не называли глупою Русью. А то поедет бедняга русин на трибунал, на сейм, на сеймик, в городской или земский суд, – смотриш, без laciny, placi winy: ни судьи, ни стряпчего, ни ума, ни посла; глядить только то на того, то на другого, вытаращив глаза, как ворона»93... Что вообще в братские школы уже рано стала проникать «латинская прелесть» – в виде не только латинского языка, но и других латинских наук, косвенным свидетельством этого являются нападки на латинскую науку со стороны Иоанна Вишенского, который писал в Зачапке: «Боячися, жебы есте дети своя хитростью и ересью латинскою не отравили и не поморили, залецаю вам православным правоверную школу, и пораду даю, чого ся учити имеют, чтобы дети ваши спасли, и по вас благочестие задержали и христианство своей веры не стратили. Во-первых ключ, или грецкую, или словенскую грамматику да учат. По граматице же, во место лживое диалектики (з белого в черное, а из черного в бело перетворяти учащее), тогда бо учат богомолебного и праведнословного часословца; во место хитроречных силлогизм и велеречивое риторики, тогда учат богоугодна молебный псалтырь; во место философии, надворнее и по воздуху мысль разумную скитатися зиждущее, тогда учат плачивый и смиренно-мудривый охтаик, а по нашему церковного благочестия догматы, осмогласник: таже конечное и богоугодное предспеяние в разуме дельное богословие; тогда учат святую евангельскую проповедь, с толкованием простым, а не хитрым, не слухи (речь упремудривши токмо) чесати словом проповедным, але силу св. Духа влагати в слышащих сердца»94...
Вообще курс преподавания в братских школах был, как видим, по крайней мере в некоторых, довольно обширным. Во многих из школ преподавались: арифметика, грамматика, поэзия, риторика, диалектика, а иногда – и «другие части» философии95. В некоторых, «высших», курс преподавания, по-видимому, расширялся даже до полного объема так называемых семи «свободных наук»; королевская грамота 1592 года дает львовскому братству право содержать школу «pro tractandis liberis arlibus96 (под семью «свободными науками» разумелись: грамматика, логика, риторика, география, арифметика, астрономия, музыка). Но вообще главнейшее внимание, в братских школах обращалось, по-видимому, на преподавания св. Писания, изучение творений отцов церкви, церковного устава, чтение и пение. Главной целью этих школ было низшее, первоначальное образование; правда, братства, по-видимому, употребляли все силы на то, чтобы расширить и поднять уровень преподавания в своих школах, но часто встречали непреодолимое препятствие к этому – в крайнем недостатке способны православных учителей97... Позже, во второй половине XVII в., в православные братские школы переходит обычай польских и местных иезуитских училищ – устраивать в школе, при участии самих учеников, театральные представления духовного содержания, мистерии и диалоги; так, в 1689 году в львовской школе было дано такое представление, – «с великою пышностью, при многочисленном стечении зрителей98...
Но каково бы ни было устройство этих школ, каков бы ни был уровень преподавания в них, из сохранившихся отрывочных указаний мы можем заметить, что уровень этот в общем был далеко не ничтожным; братские школы имели огромное значение для края. Довольно того, что эти школы были первыми школами для западно-русского православного населения, первыми рассадниками среди него образования. Другим весьма важным достоинством западно-русских братских школ была их общесословность, – доступ в них был свободно открыт для всех сословий, духовных и светских, богатых и бедных, даже нищих. До нас сохранились списки учеников некоторых школ, с указанием званий каждого из них; в одном из таких списков (львовского братства, 1588 года), например, значится: «Катерина вдова дала (в ученье) сына ея Юлка – нищий»99.... «Богатые пред убогими – говорилось в школьных уставах – ничем не могут быть выше, как только наукою. Ибо все мы братия о Христе, все мы члены одной главы, Христа, и ни один член, напр. глаз руке и рука ноге не может сказать: «ты мне не нужна»100…
Вместе со школами в пределах юго-западной Руси к концу XVI в. разрастается и книгопечатание. Типографии быстро возникают одна за другой. Печатание славянских книг началось еще с конца XV в., и заграницей. В 1490‒1491 годах, в Кракове, некто Швайполт Феол, «мещанин краковский, из немец, немецкого рода», напечатал первые славянские книги: Осмогласник (октоих), Часословец, Псалтирь с восследованием, Триодь постную и Триодь цветную. В 1493‒1512 гг. несколько богослужебных славянских книг было издано в Венеции, Цетинье, Угровлахии. В 1517‒1519 гг. в Праге, некто Франциск Скорина, «доктор врачебных наук, з Полоцка», предпринял издание всей Библии на «русском» языке, – держась отчасти латинской библии Вульгаты, отчасти – библий чешской и греческой101. Издания выходило отдельными выпусками, которых вышло 22. В 1517 году им же, в Праге, издана была Псалтирь. В 1525 году Скорина перенес свою типографию в Вильнюс, и напечатал здесь Апостол и Малую подорожную книжицу, – в последнюю вошли. Псалтирь, Часословец, акафисты, каноны, Шестодневец, Святцы краткие и пасхалия. Типография Скорины была первою типографией в литовской Руси. Местные западно-русские типографии начинают возникать с половины XVI в. Так, в 1562 г. мы видим типографию в Несвиже (местечко слуцк. уезда, минск. губ.), где были напечатаны Катихизис и Оправдание грешного человека пред Богом Симона Будного, в литовско-русском переводе. В 1569 году открыта типография в Заблудове (местечко в белостокск. уезде, гроднен. губ.), в именьи гетм. Г.А. Ходкевича, где нашли себе убежище изгнанные из Москвы, Иван Фёдоров и Петр Мстиславцев, первые русские книгопечатники; на средства Ходкевича они издали здесь в 1568‒1569 гг. Учительное Евангелия. С 1573 г. открывается типография во Львове и скоро переходит в ведение братства. В 1575 г. заводится новая типография в Вильнюсе. В 1580 г. кн. К.К. Острожский открывает на свои средства типографию в Остроге, несколько позднее в Дермани. Ок. того же времени возникаеть типография некоего Тяпинского, и т. д. В первых годах XVII в. мы видим действующими в юго-западной Руси уже целый ряд типографий – в Эвю, Крилосе, Стрятине, Киеве102, Могилеве, Почаеве, Рахманове, Луцке, Кутеине103....
Несколькими годами позднее, как существенное дополнение к возникавшим повсюду братским школам, а также и для их дальнейшей поддержки и развития, – в 1631 году, в Киеве, «труды и тщанием» киевск. митр. Петра Могилы, основывается «коллегие», или «академия», высшее училище для образования православных. Мы не будем останавливаться на истории возникновения Киевской академии; мы ограничимся приведением лишь нескольких сохранившихся свидетельств, дающих понятие о том характере и объеме преподавании наук, какие введены были в ново основанной школе уже на самых первых порах: этих данных, думаем, будет достаточно, чтобы видеть, как значительно отличалась основанная Могилою коллегие – и кругом преподаваемых в ней наук и самим характером и методом преподавания – от прежних братских школ. Особенно важной в этом отношении является небольшая книжка, изданная в Киево-Печерской лавре в 1632 г. под заглавием Евхаристирион албо вдячность и пр., – поднесенная к пасхе этого года Петру Могиле «спудеями» основанной им школы. Книжка представляет собою ряд приветствий Митрополиту. Петра Могилу приветствует – Геликон, «сад умеетности первый, осм корений вызволеных наук в собе маючи, през пречестнейшего его милости господина отца кир Петра Могилу в России новофундованый», и Парнас – «сад уместности вторый», который «стараньем и коштом ясне превелебнейшего в Христе его мил. госп. о. к. Петра Могилы архим. киевского, воеводича земль Молдавских, под час весны особливое ку народови Российскому ласки Божеи, десят летораслей наук вызволеных юж з себе выпущает». Из «вызволеных наук» первой приветствует «грамматика» («учит слов и мовы»), – за нею «реторика» («учит слов и вымовы»), – далее «диалектика» («учит разумного в речах познаваня»), «арифметика» («учит личбы»), «музика» («учит спиваня»), «геометриа» («учит земле размерена»), «астрономиа» («учит бегов небесных») – наконец, «корень и верх всех наук и уместностей, феологиа» («учит бозских речей»). Все эти науки, в лице «спудеов», каждая отдельно, приветствуют Петра Могилу. Очевидно, все они уже преподавались в заведенном училище... В конце августа 1633 года, Исаия Трофимович Козловский, ректор новой коллегии (переведённый перед этим из Киево-Печерской лавры в Киев и соединенной с существовавшим там братским училище), в одном письме к митрополичьему наместнику сообщает: «мы першего сентевриа зачинаем по старому: я курс философии, отец Косов реторики, которий уже и священником зостал; отец Пацевский поетику, которой также юж священником зостал; и прочии у своих школах»104. – Основанная академия значительно расширяла дотоле известный в братских школах круг наук. Имея своими профессорами людей с западно-европейским образованием, академия развивала, и в обществе, и в литературе, серьезное научное направление, знакомила общество с западною наукою, западным методом изучения, западными идеями... Нельзя, впрочем, к сожалению, не прибавить, что все это вносилось в той мертвой, схоластической форме, которая господствовала в то время на западе. Упомянутая сейчас книжка «Евхаристирион» с этой стороны получает особое значение: ее содержание, как справедливо замечает проф. Голубев, «служит красноречивым доказательством того, что тот внешний блеск схоластической науки, те риторические фразы и «хитроречие», которые были присущи западно-европейским, в особенности иезуитским коллегиям, – сразу же пустили глубокие корни и в могилянском гимназиуме».
Деятельность западно-русских православных братств не была единичной, изолированной; напротив, она как нельзя лучше отвечала общему религиозному возбуждению края.
Деятельность православных братств отчасти предшествуется, отчасти сопровождается деятельностью совершенно отдельных, частных лиц, которые или тесно примыкают к братствам, находятся с последними в постоянных, тесных сношениях, или стоят отдельно от них, предшествуя своею деятельность развитию их деятельности... Главными из таких лиц были: кн. А.М. Курбский, кн. К.К. Острожский, – из духовенства: Гедеон Балабан, Елисей Плетенецкий, Петр Могила... Не говорим о других лицах, сочувствовавших и содействовавших борьбе – о лицах, которые, напр., давали средства на издание православных книг, на заведение школ и т. п.105. Не говорим также о целых монастырях, иноки которых принимали нередко также посильное участие в общем умственном движении. Во главе западно-русских православных монастырей стояла в это время Киево-Печерская лавра, остававшаяся до самого конца XV в., в сильном запустении, но к концу XVI в. сделавшаяся самой богатой обителью в юго-западной Руси. С этого-же времени Лавра примыкает и к общему, возникшему в стране, религиозному движению. Ее архимандриты, как Никифор Тур (1593‒1599), Елисей Плетенецкий (1599‒1624), Захарий Копыстенский (1624‒1627), подготовили в ней своею просветительной деятельностью почву для деятельности Петра Могилы (1627‒1649)106. Елисей Плетенецкий собрал около себя целое общество ученых иноков; в конце XVI–нач. XVII вв., мы видим в Киево-Печерской лавре заведующими печерскими изданиями – Захария Копыстенского, Памву Берынду, Стефана Берынду, Тарасия Левонича Земку, Лаврентия Зизания Тустановского, Иосифа Кириловича, Гавриила Дорофеевича, Филофея Кизаревича, Александра Митуру, Тимфоея Александровича Вербицкого и нкр. др. Почти все эти лица, по словам Копыстенского, «были згромажены на святое месце» (в Киево-Печерскую лавру) Елисеем Плетенецким; им на этом месце держаны и як духовным так в изобилии и телесным выхованем пестованы и загреваны»107. Иногда эти лица, как напр. Гедеон Балобан, временно находились, в силу особых, личных причин, во враждебных отношениях к братствам, – но это было исключением; вообще же деятельность названных лиц везде и всюду направлялась к одной и той же цели, которую имели у себя и братства – к поднятию просвещения в среде православных, к борьбе с разными антиправославными мнениями, в обилии распространявшимися в крае, и особенно – к борьбе с католической пропагандой, все более и более усиливавшейся. Труды этих деятелей, труды отрывочные, случайные, тесно примыкая, по своему характеру и по своим целям, к более широкой деятельности братств, имели в высшей степени благотворное значение в смысле еще большего усиления этой деятельности, в смысле поддержки и развития общего возникшего в стране умственно-религиозного движения. Энергии, напр., одного из таких лиц край был обязан, как мы видели, возникновением среди него центра высшего образования для православных. Да и с многими из названных лиц историк литературы не раз должен встретиться при изложении истории образования в юго-западной Руси XVI и XVII вв., при обозрении литературы, возникшей в стране в это время. Все названные лица были деятельными работниками в той и другой сфере...
Это была пора особого религиозного возбуждение. Западно-русская православная церковь находилась в то время в исключительном положении, и лучшие люди края не могли не видеть этого. «Кто захочет с какой-либо стороны коснуться XVI века, – замечаеть, один исследователь, – должен иметь в виду религию; она была в то время главным вопросом, главным интересом. Кто обойдет ее, тот по необходимости останется или односторонним или непонятным»108. Возбуждение особенно усиливается к концу века, к моменту брестской унии, – и вслед за нею. Как сильно было это возбуждение, показывает, длинный ряд горячих протестов, со всех сторон раздавшихся в Великом Княжестве Литовском, при первых известиях о готовящейся совершиться унии, – а также в самый момент брестского собора и после него109. «Вопросы веры, говорит историк этого времени – делались насущными вопросами дня и все лучшие люди считали своею священною обязанностью принимать в решении их самое живое, непосредственное участие»110.
Западно-русская литература конца XVI–перв. пол. XVII вв. была отчасти спутницей, отчасти являлась дальнейшим развитием и результатом того широкого умственно-религиозного движения, которое, в виду приблизившегося могущественного и грозного врага, католичества, охватывает собою всю юго-западную Русь к концу XVI–началу XVII вв., – того горячего одушевления и любви к своей религии и народности, которыми полна была просветительная деятельность и целых братств и частных отдельных лиц....
Сноски
86. Учитель должен был быть, «благочестив, смиренномудрен, кроток воздержен, не пьяница, не блудник, не лихоимец, не сквернослов, не гордый, не басносказатель, не пособник ересей, но споспешник благочестия, во всем представляющий собою образец благих дел». В учителя братских школ допускались и иностранцы, но это было вообще исключением. Голубева, Ист. Киевск. дух. ак., I, 212.
87. «...Школы славенское наука починается: напервей научившися складов литер, потом грамматики учат, при том же церковному чину учат, читаню, спеваню.., а так тому научатся, до больших приступаючи, к диалектяце и риторике... и иным философским письмам школе належащим»... (устав луцкой школы). О преподавании в львовской школе учения грамматического, диалектического и риторического, еще до 1592 года – см: А. Зап. Р., IV, № 24.
88. «... Также учат на каждый день, абы дети един другого пытал по грецку, абы ему отповедал по словенску, а тыж пытаются по словенску, а бы и отповедал по простой мове. И тыж не мают з собою мовити простою мовою, ено словенскою н грецкою» (устав луцкой школы). Пам. Киев. ком., I, отд. I, № 10, стр. 63‒115.
89. Голубев, Ист. Киев. дух. ак., I, стр. 213.
90. Акты зап. России, т. IV, № 217, стр. 506.
91. Голубев, Ист. Киев. ак., I, 207.
92. Ист. Киев. дух. ак., I, 184.
93. Голубев, – ib., 1, 186.
94. «Зачанка» напеч. Голубевым в приложениях к исследованию: Киевск. митр. Петр Могила и его сподвижники, I, стр. 67, 108.
95. В 1590 году киевский митр. Михаил в своей «клятвенной грамоте» на львовских мещан Рудька и Билдагая, отлучая их от церкви, писал: Маем того ведомость, иж вы соединившися з епископом львовским, тамошнему братству львовскому храму Пречистыа Богоматере повазнился на них самых и на школьное их учение, будучи противни непомалу книгам святым распространению и слова Божего проповеди священического учения, и много стропотных слов с козногласием от хульного научения в единомыслии зле ревнующи, и глаголющи на братство тамошнее всяко неправду, причитаючи им нешто в несовершенной науце пустошного и растленного и малопотребного от них учения, запрещаючни своим злым науком до них приходити, граматыческого, диалектического и риторического учения и церковного согласия научатися, многим людем до их соборнее школы»... Акты зап. Рос., IV, № 24, стр. 33.
96. Журнал Мин. Нар. Просв. 1849, май, отд. II, стр. 64.
97. Уже в 1592 г. кн. Острожский, в письме к львовскому братству, жалуется на скудость в своей школе учителей и на великий вследствие этого научный голод (письмо нап. у Максимовича, Собран, сочин., I, 199). «Все ваши попытки поднять просвещение не удаются», – писал, обращаясь к православным, М. Смотрицкий, после своего перехода в унию: «Плохи были ваши школы прежде, а теперь стали еще хуже. Где училища острожское, львовское, брестское и другие? А виленское? Много было потрачено на него кошту (издержек), а пользы мало; вот уже сколько лет из него, как из камня, – ни огня, ни воды... Дети в ваших школах только и получают тот прибыток, что из телят становятся волами» ... Голубев, П. Могила. I, стр. 433. Любопытные, данные для характеристики братских школ 20-х гг. XVII ст. представляет послания к львовским братчикам александрийского патр. Кирилла Лукариса, нап. у Голубева, ib., I, стр. 197‒208.
98. Журн. Мин. Нар. Просв., июнь, стр. 122.
99. Голубев, Ист. Киев. ак., I, 209.
100. Голубев, ib., I, 209. Восставая против сословной заносчивости, Иоанн Вишенский писал, обращаясь к людям, с высока относившийся к горожанам и крестьянам: «Пытаю тебя, ругателя имени, чим ты лепший от холопа? албо ты не таяж материя глина и персть, ознай ми? албо ты не тое тело и кровь? албо ты не тая жь желчь, харкотина, слина и тление? или ты от каменя утесан и не маешь кишок и слюзу холопского? ознайми ми... А егда показати не можешь, яко ты каменный, костяный или навет в золотый, только такий же гной, и тело, и кровь, яко и всяк человек чим же ты ся лепшим показати можеши над хлопом? Явно, ничим другим, только хулою и величанием гордости пред человеки, а пред всевидящим Оком окаяннейший и всех тварей бесчестнейший еси»... Акт. Южн. и Зап. Рос., т. II, стр. 105. – О первых зап.-рус. братск. школах см: Флерова, О православных церк. братствах и пр., стр. 107‒116. Линчевского, Педагогие древних братских школ и преимущественно древней Киевской академии. Тр. Киевк. дух. акад., 1810, III, стр. 104‒154. Голубева, Ист. Киевск. дух. акад., I, 176‒212.
101. Викторов, Замечательное открытие в древне-русском книжном мире. Беседы в Общ. Люб. Рос. Слов., М., 1867, кн. I, стр. 9‒10. 11; см. также – ниже.
102. Типография в Киево-Печерской лавре была заведена Елисеем Плетенецким, ок. 1616 г., купившим стрятинскую типографию бед. Балобана после его смерти († 1606). Плетенецкий устроил для типографии и свою бумажную фабрику. Петр Могила, ок. 1633 г., расширил типографию, снабдив ее и польским шрифтом. Кроме лаврской, в 1625‒1630 гг. в Киеве существовали еще две типографии: Тимофея Александровича Вербицкого и Спиридона Соболя. Голубев, Киев. митр. Петр Могила, I, 271. 375.
103. П. А. Гильтебрандта, Киевские и волынские старопечатни. Древн. и Нов. Россия. 1380, № 1. Малевича, – Литов. Епарх. Вед., 1879. Голубева, О начале книгопечатания в Киеве. Киевская Старина, 1382, № 6. Его же, Киев. митр. П. Мог., I, стр. 386‒412. Впрочем, многие из возникших типографий были кочевыми, типографы ездили по знатным панам, печатали в их маетностях и, переменяя выходные и посвятительные листы, подносили одну и ту же книгу разным патронам. Против этих кочевых типографов особенно вооружался Петр Могила. Богатые монастыри, как кутеинский, оршанский, уневский, черниговский, елецкий и др., старались заводить у себя собственные типографии. Строев, Опис. Книг гр. Толстого, стр. X‒XI. Рядом с печатанием, продолжалась и прежняя переписка книг, уже напечатанных; так издатель «Псалтыри», напечатанной в Вильнюсе в 1575 году, прося снисхождения к своему труду, замечаеть: «Хотящии же преписовати или прочитати книгу сию»...
104. Голубев, П. Могила, I, прилож., стр. 539. Ср. в Анфологион, слова Петра Могилы: «мне желательно, чтобы в тех школах не только преподавались высшие науки, а еще более и выше всего воспевалось и вкоренялось в сердцах ваших благочестие» .... – Евхаристирион сполна перепечатан в прилож., к исслед. Голубева, Ист. Киев. Дух. Ак., I, стр. 46‒68.
105. Иов Борецкий в своем советовании о благочестии, в 1621 г., убеждает современное православное духовенство «возбуждать и приготовлять ко святому мученичеству как самих себя, так и сердца народа... Писать и печатать, в защиту благочестия, книги... В церквах, каждый воскресный и праздничный день, должна быть проповедь... Заводить по городам школы».. (Пам. Киевск. к., 1548 г., I, стр. 224‒251). Гетман Сагайдачный († 1622) в своем духовном завещании отказывает львовскому братству 1500 злотых «на школу братства, на науку и на цвиченье бакаларов учоных, на выхованье учоного маистра, в греческом языку беглого, церкви Божой и деткам христианским народу российского потребного»... (Максимовича, Сказание о гетмане Петре Сагайдачном. Собр. соч., I, 377 слд.) Весьма характерной личностью близкого к этому времени является Афанасий Филиппович († 1648). Личность Филипповича, справедливо замечает Станюкович, – являет собой «совокупность всех наиболее крупных черт, определяющих весьма точно настроение сторонников православной веры в первой половине XVII столетия... Частные, единичные меры не удовлетворяют Филипповича: его идеал, цель всей его жизни – «груптовное» устроение православие во всех польских владениях, и полное, окончательное уничтожение унии. Филиппович был по-своему человек очень образованный. Многочисленные, уцелевшие до нашего времени, его рассуждения, суплики и мемориалы об унии, о бедственном состоянии православной церкви, о неустройствах в церкви римской и т. п., свидетельствуют о том, что он хорошо знал польский, латинский и греческий языки, обладал громадной начитанностью в литературе богословский, знал наиболее выдающиеся сочинения не только восточных церковных писателей, но и многих западных (у него находятся ссылки на «св. Августина», Феофилакта, Хризостома, Альфонса де Кастр, Метафраста, и «инших гисториков», на «Липсиуса и Дионеза философов», на «Длугоша и инших летописцев» и т. д.), имел хорошие сведения по истории философии и всеобщей истории, короче сказать, был человек с значительным и многосторонним по тому времени образованием». Об Афанасии Филипповиче см: Левицкого, в Киев. Унив. Известиях 1878, № 5. А. Маркевича, Холмско-Варшав. Епархиал. Вестн., 1879, №. № 22, 24; 1880, №№ 2, 6. А. Станюковича, Игумен Афанасий Филиппович и шляхтич Ян Луба. Пам. Русск. Старины, VIII, Спб., 1885, стр. 400‒452.
106. Голубев, Петр Могила, I, 255‒288, 386‒412.
107. Голубев, Петр Могила, I, 271‒278.
108. Rychcicky, Piotr Scarga и wiek iego, II, str. 15.
109. Прежде всего протесты раздалась со стороны лучших представителей православной литовско-русской аристократии. 24 июня князь К.К. Острожский обнародовал горячее воззвание ко всем православным обитателям Литвы и Польши, духовным и светским, в котором призывал всех к защите родной веры (Акты зап. Рос., IV, № 71; пр. Макария, Ист. Рус. Церкви, IX, 584‒586). В Вильнюсе, лишь только стало известно, что митрополиты и епископы изменили своей вере и составили акт об унии (в июне 1594 года), тотчас-же протесты заявлены были со стороны виленских православных бурмистров, радцев и лавников, со стороны виленского духовенства и троицкого братства (пр. Макария, IX, 579‒580; 590‒592). Вслед за тем движения начали обнаруживаться во Львове (ibid., IX, 586‒590), Вильнюсе (ib., 590‒92), Новогродке (ib., 592). Из Вильнюса, от православных, бурмистров, радцев, лавников, 13 июля отправлены были послы к виленскому воеводе, – с заявлением, что «в народе русском, для которого теперь настало несчастное и плачевное время, происходит тревога и волнение от старших его в законе греческом, от владык и самого митрополита, и притом не в одной только Вильнюсе, но и во всех панствах его королевской милости» (ib., IX, 591). В тоже время священники виленского троицкого братства н особенно дидаскал братской школы Стефан Зизаний разглашал в народе, что митрополиты и владыки продали свою веру (ib., IX, 591‒592‒611‒615). Протесты их вызвали строгие грамоты изменника – митрополита в июле и августе 1595 года (А. з. Р., IV, № 73, № 84); но грамоты эти мало действовали на виленское духовенство: не смотря на угрозы, духовенство обращается (в ноябре 1595 года) с протестом к новогродскому воеводе Скумину (Акты зап. Рос. IV, № 90; пр. Макария IX, 611‒615). В Новогродке противником унии явился сам воевода Скумин, который просил кн. Острожского ходатайствовать перед королем о назначении собора для рассмотрения церковных замешательств (письмо Скунина к Острожскому в А. з. Р., IV, № 74). Тогда-же, по распоряжению Острожского, рассеяны были по всей Литве «листы», напечатанные с его именем в Остроге, – с обличениями митрополиту, который прямо назывался отступником и Иудой-предателем (–IX, 608). 24 сентября заявило свой протесте против унии братство львовское (ib., IX, 615‒616). Тогда же решительно восстали против унии члены братства брестского (ib., IX, 648). Несколько десятков протестов против предполагавшейся унии было прислано и на брестский собор 1596 года (ib., IX, 664). О многочисленных протестах православных говорит и автор «Апокрисиса», который некоторые из них приводит в своей книге. Так, на варшавском сейме (в начале 1596 года) были поданы протесты земскими депутатами воеводств киевского, волынского, минского, новогродского, полоцкого и др. (пр. Макария, IX, 638‒639). На том-же сейме особую протестацию подал кн. Острожский (ib., 639). Раздражение против изменника-митрополита выражалось и в других формах (пр. Макария, IX, 645‒647, 648)... О протестах литовского населения против унии см. также: Кояловича, Лит. церк. уния, I, 146‒147. 151. 155. 157‒158; примет. 399. – Прискорбные последствия брестской унии очень скоро сделались ясными для современников, не только православных, но и католиков. В 1622 году, не задолго до своей смерти, в прощальном письме к королю, Сагайдачный между прочим писал: «..Монаршие вашего королевского величества нозе смиренно обнявши, покорне и слезне прошу, дабы.... уния, за милостивым вашего найяснейшого королевского величества позволением теперь з Руси через святейшего Феофана патриарха Иерусалииского внесенная, абы впредь в той-же Руси никогда не обновлялася, и своих рогов не возносила. Мают або вем отци иезуити и все духовенство костела римского (и без нас православных), кого до унии своей наворочати и присвояти, тых народов, которые отнюд не ведают и не верят Христа Господа, плотию в мир пришедшего. А мы, православныи, древних святых апостолских и отеческих преданий и догматов, без жадной унии, и схизмы придержащися, не отчаваемся нашего спасения и блавенного живота вечного» ... (Максимовича, Сказание о Гетмане Петре Сагайдачном. Сочин., I, 375. Ср. его же статью: Исследование о гетм. Петре Конашевиче Сагайдачном. Сочин., I, 336‒357). «Уния проклятая, говорить другой современник, так потурбовала панство тое спокойное, же не тылко в краинах, в князствах, поветах, в местах местечках и селах селянян з селянами, мещан з мещанами, жолнеров з жолнерами (бо и з козаками внутрная непотребная война о том была) – панов з подданными, родичов з детками, а и духовных з духовными, на остаток монахов з монахами – до гневу непогомованого (неукротимого) приводила, приводит и нещасливе разжаривает» (Рус. Ист. Библ., IV, 113. 114). Точно также отзывается о последствиях унии литовский канцлер Лев Сапега в своем письме к Иосафату Кунцевичу (Голубева, Петр Могила, I, 82), и т. д.
110. Голубев, Петр Могила, I, стр. 60‒61.