Очерк I. Исторические условия литературного движения, часть 1, с. 1-20: современная орфография
Люблинская уния 1569 года и православие Великого княжества Литовского: язык и народность, ополячение знати и заграничная учёба, патронат и упадок церковных учреждений, реформация и иезуиты, князь Константин Острожский, братства и братские школы, протесты против Брестской унии. С. 1-20. Текст в современной орфографии.
28 июня 1569 года, в Люблине, на общем сейме, в присутствии польских сенаторов и короля Сигизмунда Августа, могущественнейший представитель Литвы, Юрий Ходкевич, староста жмудский, во главе других литовско-русских депутатов, прибывших на сейм, от имени всего литовско-русского народа говорил польскому государю: «Светлейший, милостивейший король! Мы пришли сюда к вашему величеству, чтобы покончить это дело (дело политического объединения Великого Княжества Литовского с Польшей). Мы соглашаемся на него, но с великою болью и стеснением сердца, по приказу вашей королевской милости, повинуясь воле вашей. Как все это нам больно, невозможно выразить того словами. Ведь мы обязаны нашему отечеству, как верные сыны его, заботиться о его благе, на сколько есть у нас сил. Призываем во свидетели ваше королевское величество и все настоящее собрание: отечество свое мы защищали здесь столько, сколько могли! Мы не в силах довершить этой защиты, и пусть это будет приписано препятствиям, судьбе, времени... Нам приходится уступить, и мы уступаем, вверяя наше дело милости вашего величества, как исполнителю законов и общему нашему законному государю... Благоволите, ваша королевская милость, так привести к концу это дело, чтобы оно не было соединено с нашею неволею или посрамлением нашим или наших потомков... Не допустите, ваше величество, посрамить нас. Пусть этот акт так совершится, чтобы на нас не было ни одного пятна! Будьте сами, ваше величество, стражем и умирителем совершаемого дела... Было бы очень больно нам или внукам нашим, если бы пришлось вспоминать о сегодняшних событиях с сожалением, вместо радости, или обвинять нас, что мы не видели своей неволи... Мы уже доведены до того, что должны броситься с униженной просьбой к ногам вашей королевской милости («тут, замечает современный акт, все с плачем пали на колени»), – умоляем вас, ради самого Бога, благоволите припомнить нашу службу, нашу верность и кровь нашу, которую мы для твоей царской славы проливали. Благоволи так нас устроить, чтобы это было для всех с честью, а не с унижением, с сохранением доброго имени нашего и твоей царской совести»1. Недаром литовские депутаты на коленях взывали о милости к польскому королю, не даром они соглашались на унию «с великою болью и стеснением сердца»: совершившееся через два дня после этого событие – люблинская уния 1569 года – надолго самым решительным образом изменила судьбы литовско-русского края. Юго-западная Русь, составлявшая дотоле самостоятельное Великое Княжество Литовское2 – с этого момента была непосредственно присоединена к Польше.
Находясь под литовскими князьями, край этот по крайней мере не утрачивал своей народности. Его язык быль языком государственным, языком княжеского дома, языком законодательства и управления. Почти все государственные акты и грамоты Великого Княжества Литовского писались по-русски; на русском же языке изданы были Судебник Казимира и Литовский Статут. В «Статуте», даже прямо узаконялось: «писарь земский мает по русски, литерами и словы русскими, вси листы, выписы и позвы писати, а не иншым языком и словы».3 Но что еще важнее, уже с XIV века, русский язык в самой Литве начинал делаться языком простонародным, языком всего литовского народонаселения, как православного, так и католического. Андрей Василло, первый католический епископ в Вильнюсе (Вильна), вынужден был сознаться, что в Литве, и по введении в ней католичества, продолжает господствовать русский язык и русская грамота; в своем латинском завещании он и сам приводит несколько русских слов, замечая, что его слова простонародные4... Литовско-русский край продолжал оставаться политически независимым от Польши: он имел отдельную территорию, особые органы законодательной, судебной и административной власти. Уния 1386 года имела значение лишь политического союза, как и понималась в официальных актах XIV‒XV вв.5 Русское населения, представляя более девяти десятых всего количества народонаселения, оставалось и могло оставаться православным. Мало того; православное населения, как господствовавшее по численности, начинало уже оказывать заметное влияние на населения литовское, в собственной Литве. Помимо языка, влияние это начинало сказываться и в сфере религиозной. В литовской столице, в Вильнюсе, уже в XV веке половина жителей были православными6. Православие начинали исповедовать здесь не только в низшей массе, где оно больше всего распространялось, но и в высших слоях, в среде литовских вельмож и князей. В XIV–XV вв. сами литовские великие князья нередко переходили в православие... Вместе с этим, влияние проникало и другими путями. Весь общественный быть Литвы постепенно все более и более складывался под влиянием русским. Особенно этому способствовали весьма нередкие случаи родства литовских князей с русскими великокняжеским домом: этим путем русские вносили в литовское общество свои общественные понятия, нравы, обычаи. Литовцы учились у русских военному искусству, уменью строить и защищать крепости, русские часто занимали у них высшие общественные должности, нередко были правителями целых областей, и т. д...
Уже Ягелло, актом соединения Литвы и Польши в 1386 году, нанес сильный удар распространения и упрочению русской народности в Литве7; теперь, с момента люблинской унии 1569 года, – началось окончательное порабощение русского, православного, населения польским, католическим.
Господствуя официально, Польша начинает теперь открыто стремиться к подавлению и уничтожению в присоединенном крае национальной и религиозной самостоятельности. Поляки наводнили теперь Литву «як чорна хмара», – по выражению одной малорусской песни. Они чувствовали себя полными хозяевами, и действительно были ими. Литовские должности быстро очутились в руках поляков. В силу договора, поляки могли иметь теперь в Литве поземельную собственность, и не замедлили воспользоваться своим правом, явившись вскоре владетелями целых литовско-русских областей. Им даже могло принадлежать право патронатства над местными православными храмами и монастырями. Юго-западная Русь и Литва должны были теперь составлять с Польшей одно государство, иметь один сенат, одни финансы, одно войско. Сеймы стали смешанными, и чаще стали бывать в Польше; представители Литвы смешались с представителями Польши. Два различных народа – различных по языку, вере, общественному строю, обычаям и симпатиям, – теперь, в силу искусственно придуманных обязательств, должны были превратиться в один народ, нераздельный и единодушный. При этом само собою подразумевалось, что юридическая равноправность обоих государств должна быть фактической гегемонией Польши...
Перевес, впрочем, должен бы склониться и сам собою на сторону более культурную. Более образованная, более близкая к западной Европе, Польша не могла не охватить Литовскую Русь своим влиянием. Последнее шло преимущественно через высшие слои, а за ними тянулось и среднее дворянство, быстро начавшее превращаться в польскую шляхту. Превращение часто делалось само собой: мелкое западно-русское дворянство, в силу договора, уравнивалось с польской шляхтой, – у этой шляхты ему приходилось теперь учиться своим новым правам, и тем самым, незаметно для себя, сближаться и сродняться с новыми, польско-католическими, обычаями и нравами. Рядом с всемогущей силой культуры, образования, шло и подкупающее влияние простой внешности. «Русское дворянство из потребности просвещения, всеми силами стало стараться быть похожим на польское. Лях для русского стал существом высшим. Богатые паны, литовские и русские, завели у себя при дворах притоны для приходивших ляхов цивилизаторов... В домашней жизни, в приемах обращения, в нравах – все, составлявшее признаки русской старины, стало по современным понятиям признаком грубости и невежества; все польское и западное – служило вывеской образованности и хорошего тона»8... Влияние сказывалось, говоря характерным языком Иоанна Вышинского, – «во многых мисах, полмисках, приставках чорных и шарых, чирвоных и белых юхах и многих скляницах и келишкох и винах мушкателах, малмазыях, алякантох, ревулах, медах и пивах розмаитых, – в барилах з медами, барилках з винами, шкатулах з фляшами, наполненными вином, малмазыею, з горелкою горко дорогою, в гордых бадавеях, валахах, дрыкгантах, ступаках, едноходниках, – колысках, лектыках, брожках, карытах... в обилии слуг.»9... Старинные русские однорядки казались теперь безобразными, и быстро заменялись вычурными польскими нарядами, старинные помещения русских панов также сделались неудобными – их стали заменять пышные палаццы, построенные и убранные во всевозможных вкусах Польши и западной Европы».
Вместе с влиянием бытовым, шло влияние в сферах нравственной и умственной. Половина и конец XVI века было временем перелома в умственной жизни Польши. Это было время, когда «все реформаторы, все новаторы, преследуемые за вольнодумство, религиозное или политическое, бежали в Польшу и находили здесь себе спокойное пристанище и последователей. В ничтожнейших селениях и деревушках основывались типографии, которые отпечатывали и пускали в обращение несметное количество книг и брошюр, политических, богословских, научных, полемических»10. Польша тянула к западу и стремилась впитать в себя и переработать по-своему образованность романских и немецких народов. Связанная политически с Польшей в одно неразрывное целое, Русь, в лице своего высшего класса, должна была идти невольно за Польшей».11 Влияние польской образованности на литовско-русскую аристократию особенно облегчалось развившимся к этому времени обычаем поездок молодых людей в западноевропейские страны и долгого пребывания их в западно-европейских университетах. Влияние было тем сильнее, что и дома, за отсутствием собственных средств к образованию, приходилось или отдавать детей в польские иезуитские училища или держать домашних учителей, также в большинстве случаев поляков или иезуитов. Вместе с польским, и вообще иностранным, воспитанием невольно являлась привязанность ко всему польскому, иностранному, и отчуждение от своего родного, русского. Молодые литовско-русские аристократы, воспитанные поляками и иезуитами, долго странствовавшие потом по западным университетам, невольно разучивались в своем родном языке, делались равнодушными к родной вере, – на все начинали глядеть глазами своих воспитателей, во всем, что являлось особенностями русской жизни, начинали видеть противоположность просвещению, нечто такое, чего нужно не только избегать, но и стыдиться... «Очистите церковь от всяких прелестей и забобонов еретических, – без пестроты, в простоте сердца, Бога хвалите; латинский смрад песней из церкви иждените, простою нашею песнию русскою поюще Бога благодарите... Еретичество и неверие всякое от себе отвержите. Иконное поклонение с учтивостю почитайте, и в домех, идеже пребываете, образ Матере Божие с предвечным ея Младенцем на стенах в конци трапезы вашей пригвоздете. Крестом Христовым, до церкви пришедши, креститесь, – не соромете. Або вем, ныне христиане Малые России все поеретичили, яко креста Христова, славы своея соромеються. И не толко в церкви, але и на трапезу седаючи крестом знаменайте. Если бы и латина или еретики быти с тобою ся прилучили, не соромейтеся... Иноческого чину не поруговайте...; ныне вы помудрели, Бога отгнали и благочестие стратили, и з иноческого чина ся смеете, и духом проклятого дьявола хулите» – укоряет современников И. Вишенский. «Поеретичехом вси обиталници Малой России, жалуется он, – от Бога устранихомся далече, к неверию и зло житие припрагше... Русине, бывший благочестивый христианин прежде и целомудрец – с ляхи живущий ныне одетинел еси, разделился на папежника, евангелиста, нововыкрещенца... От главы и до ног острупели есте, – от начальник, от священник и до простых онечистели есте, осмраднели есте гноем миролюбия, образ Божий огноили есте, несть места целого от греховного недуга, – все струп, все рана, все пухлина, все гнилство, все огнь пекельный, все болезнь, все грех, все неправда, все лукавство, все хитрость, все коварство»12... Правда, Иоанн Вишенский был слишком суровый обличитель; но самая крайность обличений, резкость их тона, не может не свидетельствовать о силе новых иноземных влияний в среде западно-русского православного общества.
Всеохватившее влияние польской культуры особенно скоро сказалось на языке. Русский язык стал или заменяться польским, или ощущал на себе со стороны последнего столь сильное влияние, что делался неузнаваемым. В конце XVI века многие русские Литовского Княжества по-польски говорили и писали больше и охотнее, чем по-русски. В частной переписке чаще всего употребляли польский язык, хотя нередко польские слова писали русской азбукой.13 Присланную от Курбского в славянском переводе беседу Иоанна Златоуста кн. К. К. Острожский считает, «лепшого ради выразумления», необходимым перевести на польский язык14. Во времена Курбского в Литовской Руси, по-видимому, легче можно было найти человека, знающего греческий или латинский язык, чем знающего язык славянский; по крайней мере, такое мнение выражал сам Курбский».15 В одном памятнике конца XVI века читаем «Учение святых писаний зело оскуде, паче же словенского российского языка, – вси человецы приложишася простому несъвершенному лядскому писанию, сего ради в различные ереси впадоша, не ведуще в богословии силы совершенного грамматического словенского языка»16. На тоже жалуется Иоанн Вишенский. «Славянский язык, пишет он в одном из своих посланий, омерзел многим, его не любят и хулят»17... Славяно-русский язык казался ничтожным, бедным, в сравнении с языком польским, и особенно латинским, на котором писалась тогда вся научная литература. О литературе на славянском языке никто не говорил, да ее мало и знали... Писатели-католики указывали на бедность литературы на славянском языке, на плохое знания языка самими западно-русскими православными, и последний упрек был не совсем не справедлив. «Еще не было, писал в своем сочинении «O jednosći kosćioła Bożego» Петр Скарга, – на свете академии, где бы философия, богословие, логика и другие свободные науки преподавались по-славянски. С таким языком нельзя сделаться ученым. Да и что это за язык, когда теперь никто не понимает писанного на нем? На этом языке нет ни грамматики, ни риторики, да и быть не может. Сами священники православные не понимают теперь этого языка, и спрашивают объяснение по-польски. Благодаря славянскому языку, у православных нет других школ, кроме самых элементарных, для обучения чтению. Этим и ограничивается вся их наука. Отсюда – общее невежество и заблуждения. Да и естественно: с славянским языком выходит – слепец слепца водит»18... В виду этих нападков, вопрос о славянском языке волновал многих и был предметом оживленной полемики. Западно-русским православным приходилось серьезно говорить о праве и славянского языка на существование, о его важности и необходимости. «Книгы церковные все и уставы словенским языком друкуйте», – пишет Иоанн Вышенский. «Што некоторые наши на славенский язык хулят и не любят, – да знаеш запевно, яко того майстра (дьявола) действом и рычанием, духа его поднявши, то творят. А то для того дьявол на словенский язык борьбу тую мает, занеже есть плодоноснейший от всех языков и Богу любимийший: понеже без поганских хистростей и руководств се же есть граматик, риторик, диалектик и прочих их коварств тщеславных.., простым прилежным читанием, без всякого ухищрения, к Богу приводит»19... «Суть нецыи глаголюще, чесо ради словеньская письмена, – читаем в Сказании како состави св. Кирилл Философ азбуку славенску, приложенном к виленской грамматике 1621 года – ни бо тех Бог сътвори, ни ангел, ни суть законни, яко жидовская и елинская, иже от закона суть и приятны Богом. И мнять таковии, яко единем им сътвори Бог письмена, и не ведать, что глаголют окаяннии, яко треми языки токмо Бог повеле книгам быти, реша, яко же и в Евангелии глаголется, иже бе титла написана на кресте Господни – еврейски и гречески и латински, а славеньски несть ту. И того ради глаголют, не суть славеньскии книги от Бога. Но что възъглаголем о тацем безумным; обаче да речем к ним от святого писания, якоже научихомся, яко вся взможна суть от Бога, а не от инаго и ино, якоже и псалмист глаголет: хвалите Господа вси языци, и похвалите его вси людие, а не едиными треми письмены и языки, якоже они баснословят. Не сотвори Бог жидовска языка прежде, ни еллинска, ни римска, но сиръский, имъже Адам глагола»...20 Другой современник, посвящая князю изданную им книгу и обращаясь к нему, с еще большей подробностью доказывает силу и важность славянского языка: «Есть заправды и то межи иншыми21 непосполитая, иж ваша княж. милость прирожоный свой славенский диалект або язык любиш и выславуеш, и силу его разумеючи, рад книги того диалекту читаеш, и многих до читаня и коханья ся в нем побужати рачиш. И слушне: мает бо вем язык славенский таковую в собе силу и зацность, же языку грецкому якобы природне съгласует, и власности его съчиняется: и в переклад свой приличне, и не яко природне он берете и приймует, в подобныи спадки склонений и съчинения падаючи; венц, и найзвязнейшее сложное грецкое слово, подобным такъже звязным, и сложным по славенску выложити есть можно, чого иншим жадным, а не латинским недоказати языком: чого доводом есть, же латинскии переводники таковыи слова, общирне з околичностями на свой прикладают язык, многими околичностями ширити мусят. Отколь беспечнейшая есть реч и увереннейшая философию и феологию славенским языком писати и з грецкого переводити, нежли латинским: который оскудный есть, же так реку до трудных, высоких и богословных речей недоволный и недостаточный: для того жь в книгах латинских барзо много слов ся грецких находит, и гдыбысмо з книг языка латинского хотели все грецкии выбрати слова, стал бы ся як един от иных. И не дармо славный и мудрый веков нашых политик и историк глубокий, в книзе под именем Мачузского выданой, язык латинский, до ученой конскои едноходы: а грецкий до прироженой ровняет. З веку заисте той славенский язык есть знаменит, которого Иафет и его поколенье уживало: широко и далеко ся ростягал, и славный был: для чого от славы славенским названый есть: заж бо вем не славный ест, гды от заходу Белого моря Венецких и Рымских ся тыкает границ, а от полудня з Грецею в суседстве и в братерстве живет: на всход зас солнца над Чорным морем до Персии притягает, а у Ледоватого моря ся опирает на полноч з немцами, и которыи учасноцтво з ними мают, отпирается. Не погоржали тым языком славенским и царскии и кролевскии дворы, мел заисте у них свою знаменитую повагу. Припомню домовыи, приклады. Меховита, историк польских деев, пишет, иж кролевая Ядвига читовала Библию славенскую, и до вырозумнья ей мела выклады отцев святых славенским языком, который з Библиею читала. Другий приклад: за Казимира кроля в Кракове друковано по славенску книги веры и набоженства такового, яковое мы по сии дни ведлуг чину церкве Всходней заховуемо»22...
Самым роковым образом влияние люблинской унии сказалось в сфере религиозной. Политическая уния в Люблине привела к религиозной унии в Бресте (1596). С внешней, фактической стороны, акт люблинского «единения» поставил православную церковь в новом объединенном государстве, и само по себе в крайне ложное положение, – при чем, этот акт, окончательно передавши польско-литовским королям-католика право патронатства над западно-русскою церковью, тем самым дал им в руки могущественнейшее средство для быстрого внутреннего ее обессиливания; с другой стороны, – и это самое главное – уния открыла в Литву широкую дорогу иезуитам, которых польское правительство пригласило сюда в том же 1569 году, спустя лишь нисколько месяцев после люблинского акта, и борьба с которым для местной православной церкви была тем труднее, что она как раз перед этим понесла сильные потери от нахлынувшего протестантства...
Уже со времени объединения в 1386 году, а теперь, после 1569 года, несравненно в еще большей степени, – литовско-русское православие, господствующее de jure, de facto являлось вероисповеданием лишь терпимым. Польское правительство продолжало и теперь, как прежде, действовать в отношении к нему крайне двулично. И после люблинской унии польские короли очень хорошо видели, что их Великое Княжество Литовское не столько собственно литовское, сколько русское, что русское населения в нем господствующее, что населения это предано своей исконной вере, православию, что язык Княжества в массе – язык русский, что и в высших слоях общества, при всех успехах здесь полонизации, есть еще много знатных русских фамилий, владеющих громадными поземельными имуществами, представители их еще свежо чувствуют свою кровную связь с Москвой, и в случае чего, легко могут, со всеми своими владениями, отойти к великому князю Московскому, который, конечно, не откажет своим единоверцам в покровительстве и защите23... Эти и подобные соображения заставляли польских королей иногда относиться с наружным расположением к православному населению края. При вступлении на престол, каждый король обыкновенно давал торжественные клятвы сохранять все «права и привилегии» православных; нередко издавались подобные постановления и после, во время правления... Но то, что делалось в этом отношении одной рукой, тут же разрушалось другой. И личные католические симпатии и более отдаленные политические соображения заставляли польско-литовских правителей в душе сочувствовать иному и на деле стараться проводить другую политику. Православие в Литовской Руси являлось если не единственным, то самым главным препятствием к осуществлению исконной цели Польши в отношении к литовско-русскому краю, – «ополячению его посредством католицизма»24. Отсюда, рядом с постоянными на бумаге заявлениями о совершенной полноправности православных, шло систематическое подавление западно-русского православие на деле. Рядом с грамотами, благоприятными для православных, тут же издавались постановления, совершенно им враждебные: то православные лишались права занимать высшие должности в государстве, то им запрещали строить и даже возобновлять свои церкви, или же церкви эти прямо отнимались у них и передавались католикам, то их лишали исконного права отправлять торжественно свои церковных службы и праздники, то вдруг самое вероисповедание православное в официальных бумагах являлось «схизмою», а православные церкви – «синагогами», или, наконец, православные подвергались прямым полицейским преследованиям и насилиям25…
Практиковать в отношении к местному православию свою двуличную политику польско-литовским королям особенно легко было благодаря принадлежавшему им праву патронатства над западно-русскою церковью, – праву короля раздавать по своему усмотрению местные православные епископии, монастыри и церкви.
В западнорусских областях прихожане издавна принимали значительное участие в делах своего прихода. Избрание, напр., епископа здесь издавна совершалось не так, как в Москве, не собором окружных епископов, при согласии великого князя, а королем с духовенством, дворянством и всем «людством» той епархии, куда назначался епископ. Мало по малу участие мирян и духовенства стало стушевываться, и назначение епархиального архиерея исключительно сосредоточилось в руках короля26. Тоже было в отношении к важнейшим монастырям и приходам. Понятно, как должны были пользоваться таким важным правом короли-католики. Духовные места стали считаться наградами за гражданские или военные заслуги. Интересы самой церкви были для королей совершенно чужды; напротив, задние политические соображения должны были заставлять их поступать в таком случае прямо во вред этим интересам. Злоупотребления явились вопиющие. «В епископы и настоятели монастырей избираемы были большею частью лица светские из дворянских фамилий, не приготовленных к исполнению высоких иерархических обязанностей. Их привлекали богатые церковные имения, пожалованные епископам и монастырям древними князьями русскими, великими князьями литовскими и другими лицами, для благоустройства церквей, для устройства школ и богаделен... Еще при жизни престарелых епископов, шляхтичи знатных фамилий, желавшие захватить в свои руки церковные имения, отправлялись к королю, упрашивали сенаторов, платили деньги – и получали право вступить в управление епархией по смерти престарелого епископа. До посвящения в епископский сан, они назывались «нареченными епископами»... Также точно и богатые монастыри, по воле короля и по ходатайству сенаторов, раздавались в управление светским лицам шляхетского сословия. Шляхтич, получивший от короля жалованную грамоту на епископию, мог передать свое право другому лицу, получив за это достаточное вознаграждение. Иногда право на епископию король предоставлял двум лицам в одно и то же время. В таком случае спор между «нареченными епископами» обращался в открытую войну. Они набирали толпу вооруженных людей и силой овладевали епископскою резиденцией и церковными имениями, употребляя при этом пушки, гаковницы и другое огнестрельное оружие... Нареченные епископы по нескольку лет управляли епархиями, оставаясь в светском звании; но и посвятившись в епископский сан, продолжали вести беспорядочную, буйную жизнь, которою отличалась тогда большая часть польской шляхты. Имея в услужении отряды гайдуков и других ратных людей, они позволяли себе самоуправство и лично участвовали в разбоях, грабежах и наездах, нарушая законы и пренебрегая королевскими повелениями»27... Подобно этому игуменами в монастырях часто бывали не монахи, а миряне, которые брали монастырь в арендное пользование, управляли всеми монастырскими вотчинами, совсем не думая принимать монашество, да и по закону это было для них не обязательно... Так бесцеремонно пользовались правом патронатства польские короли, а примеру короля следовали и другие более мелкие патронаты-католики, князья и паны, также имевшие в своих поместьях православные монастыри и церкви. Такой порядок вещей в корне подтачивал православную западнорусскую церковь, уничтожая в ней самое главное – церковную иерархию28...
К концу XVI века перед нами – действительно со всех сторон жалобы, от лица самих западно-русских православных, на их современную церковную иерархию. В 1580 году, в предисловии в Библии, кн. К. К. Острожский пишет: «Видех церковь Христову, честною кровью Его искупленную, отовсюду враги противящимися попираему и нещадными волки, пришедшими в мир, без милосердия пожираему... Кто бо есть от благодарных и благоразумных, его же не подвиже жалость, зряще ветхость церкви Христовы, на падение клонящуся, или кто не смирится и не смутится, видя виноград, Богом насажденный, его же объимают вси мимоходящии путем, разорения ради оплотов его?... Различные супостати и многообразные лукавства обстоят ны»29... Как относились к нуждам местной православной церкви ее «оплоты», можно видеть из послание галицко-русских дворян к киевскому митрополиту Онисифору Девочке в 1585 году. Упомянув о насилиях и притеснениях православным в Львове от католиков, дворяне продолжают: «А что сказать о поругании св. крестов, об отобрании колоколов в замок и отдаче их жидам? И ты еще сам даешь открытые листы на помощь жидам против церкви Божией, к потехе их и к большему поруганию нашего св. закона... Какие при том совершаются опустошения церквей! Из церквей делаются иезуитские костелы... В честных монастырях, вместо игуменов и братий, живут игумены с женами и детьми. Из того, что отдано в честь и хвалу Богу, совершают святокрадства, делают себе пояса, ложки, злочестивые сосуды для своих похотей, из риз делают саяны, из епитрахилей брамы... В великий епископский сан возводятся люди негодные, которые, к поруганию св. закона, на епископском седалище живут без всякого стыда, с женами и детей рождают. И множество иных и иных великих бед и нестроений, о чем мы, к сожалению, теперь писать не можем. Епископов наставилось много, по два на каждую кафедру, оттого и порядок сгиб... Бога ради осмотрись, вспомни святых твоих предместников, митрополитов киевских, и возревнуй их благочестию... Нам жаль души твоей... Даем знать твоей милости, прибавляют в заключение дворяне: архиепископия киевская (Киево-софийский собор), сущая ныне под твоею властью, отдана некоему еретику жолнеру, а архимандрития уневская обещана такому же»30... Или вот что писали, спустя семь леть, в 1592 году, львовские братчики константинопольскому патриарху Иеремии: жалуясь на притеснения от местного епископа Гедеона (..«непрестанными бедами томит нас, между всякими чиновными людьми оклеветал нас, – мы не можем соорудить ни церкви, ни школы, как бы следовало, и отпустили наших дидаскалов, Кирилла в Вильнюс, Лаврентия в Брест, а другие разошлись по другим местам, и только Стефан остался здесь»...) и указывая далее на недостойную жизнь других православных епископов (...«епископ холмский и пинский живут с женами, еще и перемышльский епископ с женою на епископство возведен»...), братчики пишут: «Церковь сильно смущается; люди сановитые, впавшие в разные ереси и хотевшие возвратиться к своему правоверию, ныне отказываются от того, порицая церковное бесчиние, а все люди единогласно говорят: «если не исправится в церкви беззаконие, то в конец разойдемся, отступим под римское послушание и будем жить в безмятежном покое»... «Да ведает твоя святыня, продолжают взывать братчики во втором своем послании к патриарху, отправленном вслед за первым, в том же 1592 году, – что у нас так называемые святители поистине сквернители, обещавшись иночествовать, живут невозбранно с женами..., другие прижили детей с блудницами. Если таковы святители, то каким же быть священникам?... Епископы расхитили себе архимандритства и игуменства, ввели в монастыри своих родственников и мирских урядников, истощили все церковные имения и испразднили иночество... Церковь наша православная является исполненною всякого зловерия, и люди смущается недоумением, не настает ли время погибели. Многие утвердили совет предаться римскому единоначальному архирейству и пребывать под папою римским... Власть мирская потрясла все наши города, и готовятся совершить по своему хотению. Народ же рассуждает, что вера Христова может правоверно исповедываться и под римскою властью, как было изначала: потому что в многоначалии нашем безначалие обретается, отеческие законы попраны и ложь лицемерствующих православием учителей покрыла церковь»31 ... «Не стало у нас учителей, не стало проповеди слова Божие, не стало науки», пишет кн. К.К. Острожский к Ип. Поцею в 1593 году, накануне брестской унии: «пришло наконец на нас то, что у нас не остается ничего, чем бы мы могли утешиться наше законе. Следует нам сказать словами пророка: кто даст главе нашей воду и очесам нашим источник слез – чтобы мы могли оплакивать день и ночь обнищание и упадок нашей веры и закона? Все ниспроверглось и упало, со всех сторон скорбь, сетование и беда, и если не будем заботиться, Бог весть, что с нами будет»...32
Как раз около этого времени западно-русское православие стало нести большие потери в борьбе с протестантством, – а с момента люблинской унии, еще с другим, несравненно более хитрым и могущественным врагом – иезуитами.
В Польше и Литве протестантство сделалось известным очень рано, в самое первое время его появления в западной Европе. И географическая близость к протестантским странам, и международные сношения, и политические условия – все способствовало здесь успеху протестантства. Особенно «открытым и почти беззащитным полем» для действия протестантства была юго-западная Русь. У Польши и Литвы издавна были частые и разнообразные сношения с западной Европой. Кроме того, в XV‒XVI вв. польская и литовско-русская аристократическая молодежь свои молодые годы обыкновенно проводила в западных университетах, и, конечно, не могла здесь не знакомиться с новыми протестантскими идеями. В период этой продолжительной жизни, молодости, за границей чаще всего, вероятно, и полагались зародыши будущего религиозного индифферентизма, который так скоро стал обнаруживаться в литовско-русской аристократии, делая для нее вопросом весьма нетрудным, легко решаемым, и переход в протестантство, и переход в католичество, и самый вопрос об унии... Протестантство, впрочем, шло в Литву и юго-западную Русь и другим путем: в польских и литовско-русских городах издавна было очень много немцев-колонистов; в XV‒XVI вв. их можно было встретить во всех важнейших городах Польши и западной Руси. Между этими немцами-переселенцами, кажется, и стало раньше всего распространяться протестантство33. Как бы то ни было, сделавшись рано известным, протестантство быстро стало приобретать себе последователей в польском и литовско-русском обществе. Сочинения Лютера, Меланхтона, Кальвина и в польских и литовско-русских областях расходились во множестве. Уже в 1520 году и светская и духовная власти в Польше начинают» запрещать эти сочинения; запрещения повторяются в 1523, 1530 и 1532 гг. В королевских указах, полякам – под страхом конфискации имущества и вечного изгнания из отечества – запрещалось «ввозить, продавать и употреблять книги Лютера». В 1541 году вышло даже более решительное постановление: польским молодым людям запрещалось ездить для образования в Германию, а равно и приглашать из Германии учителей в Польшу; вместе с этим, – всех, кто заразился какою-либо ересью, предписывалось «лишать дворянства и наказывать, как виновников в оскорблении величества и измене отечеству»34...
Очень скоро указы, изданные сначала только для Польши, пришлось распространить и на Литовскую Русь. Протестантство распространялось в литовско-русском обществе, кажется, еще быстрее, чем в Польше. Распространение здесь протестантских идей больше всего помог сам Сигизмунд Август, с 1544 года избранный литовским великим князем. Воспитанный в идеях протестантства, новый князь, переселившись в Вильнюс, не скрывал своих симпатий к этим идеям. Он окружил себя здесь лицами свободного образа мыслей; из его собственной библиотеки раздавались публике для чтение сочинения Лютера, Кальвина и других реформаторов; его придворные проповедники открыто проповедовали реформатские идеи, несмотря на угрозы и противодействия со стороны верных католиков. Ставши позднее (с 1548 года) польским королем, Сигизмунд, по политическим соображениям, должен был переменить значительно свое отношение к религиозным вопросам в самой Польше, но в юго-западной Руси он по-прежнему продолжал покровительствовать протестантству. Очень много способствовали распространению в Литве протестантства также некоторые богатые представители литовско-русской аристократии, как кн. Николай Радзивилл Черный, кн. Николай Радзивилл Рыжий и богатый магнат» Ян Кишка. Это были представители самых богатых литовских фамилий, пользовавшихся огромным влиянием и в обществе, и при дворе, – и все свои громадные материальные средства, все свое общественное влияние они отдали на распространение принятых ими идей! Радзвиллы были последователями протестантства в форме кальвинизма, Ян Кишка – в форме крайних сект социнианства. В своих многочисленных» поместьях названные лица основывали школы, заводили типографии, строили протестантские церкви, собирали ученых для перевода протестантских книг на литовский и русские языки – словом, принимали все меры для усиления и развития протестантской пропаганды среди литовско-русского православного населения35... Результаты этих усилий были огромны. На первых порах протестантство особенно распространялось в среде католиков. Почти все католическое дворянство края изменило своей родной вере. Католические священники остались без паствы, целые католически приходы переходили в протестантство.... Скоро, вслед за католиками, пришла очередь и православных. Новые идеи распространялись преимущественно в высших классах православного населения, приобретая себе последователей здесь целыми массами.
Сноски
1. Коялович, Люблинская уния, или последнее соединение Литовского княжества с Польским королевством» на люблинском сейме в 1569 году. СПБ. 1863, стр. 75‒79 (речь литовско-русских депутатов на сейме). Малышевский, Люблинский съезд 1569 г. Пам. Рус. Старины в зап. губ., VIII, СПБ., 1885, стр. 184‒185.
2. Княжество это к концу XVI века обнимало собою обширную область теперешних губерний: виленской и ковенской (собственно, так назыв. «Литва» XVI века), смоленской, витебской, минской, гродненской, могилевской, черниговской, киевской, волынской и подольской. Область эту издавна населяли два племени: литовское, в собственной Литве, и русское, – белоруссы и малоруссы, – в остальной части княжества.
3. Пам. Рус. Старины, VI, стр. 150. И в другом месте Статута: «Уставуем, иж воеводове и старостове судовые мают зособна кождый за них на вряде своем выбрати и на суд засадити, наместника албо подстаростего, судью замкового и писара, людей добрих, цнотливых, годных, в праве и писма руского умиетных шляхтичов (по изданию 1586 года) Пам. Рус. Стар., VI, стр. 150
4. В. Васильевского, Очерк ист. гор. Вильнюса. Пам. Рус. Старины, V, СПБ., 1872, стр. 11. В XIV ст. один немецкий писатель называет Вильнюс «русским городом» («civitatem ruthenicam»). Пам. Рус. Стар., V, стр. 11, прим.
5. Малышевский, Люблинский съезд 1569 г. Пам. Рус. Стар., VIII, стр. 109.
6. Общая масса литовского племени до XIII‒XIV в. была погружена еще в язычество, высший же слой, князья и вельможи, издавна считались католиками. При Гедимине русские православные и жмудские язычники одинаково ненавидели католиков, и не раз заявляли, что истребят род Гедиминов, если он, Гедимин, обратится в католичество. При Ольгерде восточное православие продолжает оставаться в Вильнюсе более прочным, чем католичество. Пам. Рус. Стар., V, 12. 16.
7. Главнейшим условием унии 1386 года было постановлено официальное господство и распространение в Княжестве католичества. В королевской грамоте, данной по случаю этого акта виленскому католическому епископу, Ягелло прямо заявлял: «Мы рассудили, постановили, обещали, обязались и по принятии св. тайн дали клятву – всёх людей народа литовского, обоего пола, в каком бы они не были звании, состоянии и чине, к вере католической и св. послушанию римской церкви привести, принудить и всеми способами присоединить, какой бы секты и различие они не были» (Коялович, Литов. церк. уния, I, стр. 8. С какою ревностью решился Ягелло осуществлять свое обещание, показывает то, что вскоре сам он, его братья и многие из литовских, князей приняли католичество, и даже снова перекрестились, хотя были уже крещены по восточному исповеданию. Тотчас начались и открытые преследования православных. От имени самого короля они объявлены были теперь «мятежниками и схизматиками». (Коялович, Лит. цер. уния, I, стр. 84. 244). Мирное распространение в крае русского влияния уступило место католической пропаганде. Вместе с этим, на почве того же акта 1386 года польское правительство сделало первые попытки к слиянию литовско-русского населения с польским. На городельском сейме 1418 года впервые узаконены были и для Литовского Княжества некоторые общественные должности, по образцу Польши, предоставлено было Княжеству иметь свои сеймы, по образцу польских сеймов; кроме того, тогда же, в видах объединения, многим из литовско-русских магнатов даны были гербы польских родов, – что влекло за собою введение различных обычаев польской жизни. См. Макушева, Общественные и государственные вопросы в польской литературе в XVI в. Славян. Сборник, т. III, СПБ., 1876 г., стр. 29‒30. Кояловича, Чтения по истории зап. России, 1884 г., стр. 173.
8. Костомаров, Историч. монографии, т. XIII, стр. 196‒200.
9. Акты южной и западной России, т. II, 1865, стр. 215, 232.
10. Пыпин и Спасович, Ист. Слав. Литер., II, 480.
11. Костомаров, Ист. мон., XIII, 197.
12. Акты южн. и зап. России, II, стр. 209‒211. 221. 226.
13. Пам. Рус. Стар., VI, стр. 139‒140. См. также: Виленский Вестник, 1866, № 284.
14. Сказания кн. Курбского, СПБ., 1868 г., стр. 222.
15. В письме к одному из своих литовских знакомых Курбский передает свою беседу с известным старцем Артемием о крайней недостаточности в южно-русском обществе славянских переводов творений отцов церкви и о необходимости новых переводов; Артемий между прочим советовал особенно поспешить переводом на славянский язык книги Василия Великого «Шестоднев», и по этому поводу просил Курбского указать ему такого человека, который мог бы перевести ее с греческого или латинского; на это Курбский ответил ему: «аще и добуду грецким умеющего або латинским, но славенским не будут умети». Сказания кн. Курбского, СПБ., 1868, стр. 224.
16. Акты зап. России, т. IV, № 32 (окружное послание, 1592 года).
17. Акты зап. Рос., т. II, стр. 210.
18. O iednosći kosćioa Bozego и пр. Рус. Ист. Библ., т. VII, col. 485‒486.
19. Ак. южн. и зап. России, II, стр. 209. См. также обширные рассуждения автора о важности славянского языка и превосходстве его перед латинским – в Зачапке мудрого латынника с глупым русином в диспутации и пр. Сочинения издано Голубевым в приложениях к исследованию: Петр Могила и пр., I, стр. 67‒108.
20. Голубева, Ист. Киев. дух. ак., I, стр. 181.
21. т. е. – добродетелями князя: автор говорит перед этим о достоинствах и добродетелях князя, заставляющих посвятить ему книгу...
22. «Посвят. Предмова» Зах. Копыстенского к Беседам И. Златоуста на послания Ап. Павла, Киев, 1623 г., – л. 4.
23. Преосв. Макария, Ист. Русск. Церкви, т. IX, ст. 9. Такие переходы литовско-русских князей под власть Московского государства не только в действительности были, но в конце XV–нач. XVI века вызвали даже открытое столкновение Москвы и Польши.
24. Макушева, Обществ. и государств. вопросы в польской литературе XVI века, Слав. Сборн., т. III, стр. 31‒32.
25. Преосв. Макария, Ист. Рус. Церкви, т. IX, стр. 9‒10. Ср. также Васильевского, Очерк ист. гор. Вильнюса. Памяти. Рус. Стар., V, стр. 51‒52 (нападение воспитанников иезуитской коллегии на православных в 1599 году, в церкви, во время пасхальной службы).
26. Преосв. Макария, Ист. Рус. Церкви, т. IX, стр. 11.
27. Иванишев, Сведения о начале унии, извлеченные из актов Киевского Центрального Архива. Сочин., 1876 г., стр. 302‒304 (первоначально статья была напеч. в Рус. Беседе, 1858, № 3). С половины XVII стол. польское правительство стало особенно враждебно относиться к православным. На варшавском сейме 1658 г. иезуит Корват, напр., требовал, чтобы король и сейм истребили всех иноверцев в Польше, как врагов Бога... В 1667 году было постановлено, чтобы православное духовенство отбывало постойную повинность, что было для него крайне тягостно, по причине своеволия и буйства польских войск; тогда же православные лишены были права занимать старостей. В 1676 г. православным, под опасением смертной казни и конфискации имущества, было запрещено выезжать за границу в т. п. См. Антоновича, Очерк сост. Прав. церкви в ю.-з. России, с полов. XVII до конца XVII в. Монографии по истории зап. в юго-зап. России, I, стр. 279‒348.
28. Преосв. Макария, Ист. Рус. Церкви, IX, 12‒13.
29. Предисловие к Островской Библии 1580‒1581 гг., л. 9. Строева, Опис. старопеч. кн. слав, библиотеки гр. Толстого, М., 1829, стр. 54‒55.
30. Акт. зап. России, т. III, № 156. Преосв. Макария, Ист. Рус. Церкви, т. IX, стр. 476‒477.
31. Акты зап. России, т. IV, № 33, стр. 42‒47. Преосв. Макария, Ист. Рус. Церкви, т. IX, стр. 522‒526.
32. Акт. зап. России, IV, № 45, стр. 63‒66. В «Перестроге» (1600‒1605 гг.) читаем «Наступовали на столице митрополитове и епискове неискуссные, не такие, якие исперва бывали..., ленивые и недобрые настали, и з ними порядки церковные у забвение пришли. Книги тые, що еще их позостало, порохом припали и все набоженство пришло ко взгорде, так иж не тылько шляхецкого, але и простого люде стану у иноверство и отщепенство приходили, от духовных соблазнени будучи» ... Акт. зап. России, т. IV, № 149, стр. 205. «Чтожь за чюдо, говорит другой современник, иж и ныне от православные веры (миролюбцы и роскошници света сего) до матере прелести (самолюбия и грехоугодия) отпадают и отступают. Не дивуйся тому и не соблажняйся, возлюбленный брате, было то прежде, есть и будет; а до того правду хотячи почтита, а похлебству месце не дати, несть у нашее руским и в дружестве стояти, и несть от кого пользовати, и не чюдо что и вси не отступят. А то яко, и для чего? – для того: словесных пастырев никакоже обрести несть, точию по бруху и самолюбию»... (Голубева, Киев. митр. П. Могила, I, прилож., стр. 70). Монашеская жизнь в западно-русских монастырях к концу XVI в. находилась в полном упадке; даже Киево-Печерская обитель не представляла исключения в этом отношении (Голубева, ib., I, 257‒258). Припомним, что во время брестской унии (1596) только два епископа остались верными православию: львовский, Гедеон Балабан и перемышльский, Михаил Копыстенский... Западно-русская православная иерархие и в XVII в. чаще всего действовала в видах унии. «Слышу от благочестивых духовных и мирских, писал в Москву изо Львова московский посол Тяпкин в 1675 г., – что их владыки здесь только мантией благочестивой веры восточной украшаются, внутри же тяжки св. церкви, как волки, и больше римскому костелу похлебствуют, чем церкви Божии защищают» (Соловьев, История России, XII, 227). Припомним Иосифа Шумлянского, Иннокентия Винницкого, Варлаама Шептыцкого, Сильвестра Тваровского...
33. Коялович, Лит. церк. уния, стр. 13. Соколов, Отношение протестантизма к России в XVI‒XVII вв., стр. 247, 399.
34. Преосв. Макария, Ист. Рус. Церкви, т. IX, 312‒314.
35. Соколов, Отношение протестантизма и пр., стр. 251 и слд.