Br
Брестчина
Производит · Предлагает · Приглашает

Очерк I. Исторические условия литературного движения, часть 1, с. 1-20: оригинал издания

Люблинская уния 1569 года и православие Великого княжества Литовского: язык и народность, ополячение знати и заграничная учёба, патронат и упадок церковных учреждений, реформация и иезуиты, князь Константин Острожский, братства и братские школы, протесты против Брестской унии. С. 1-20. Текст в орфографии издания 1888 года.

28 іюня 1569 года, въ Люблинѣ, на общемъ сеймѣ, въ присутствіи польскихъ сенаторовъ и короля Сигизмунда Августа, могущественнѣйшій представитель Литвы, Юрій Ходкевичъ, староста жмудскій, во главѣ другихъ литовско-русскихъ депутатовъ, прибывшихъ на сеймъ, отъ имени всего литовско-русскаго народа говорилъ польскому государю: «Свѣтлѣйшій, милостивѣйшій король! Мы пришли сюда къ вашему величеству, чтобы покончить это дѣло (дѣло политическаго объединенія Великаго Княжества Литовскаго съ Польшей). Мы соглашаемся на него, но съ великою болью и стѣсненіемъ сердца, по приказу вашей королевской милости, повинуясь волѣ вашей. Какъ все это намъ больно, невозможно выразить того словами. Вѣдь мы обязаны нашему отечеству, какъ вѣрные сыны его, заботиться о его благѣ, на сколько есть у насъ силъ. Призываемъ во свидѣтели ваше королевское величество и все настоящее собраніе: отечество свое мы защищали здѣсь столько, сколько могли! Мы не въ силахъ довершить этой защиты, и пусть это будетъ приписано препятствіямъ, судьбѣ, времени... Намъ приходится уступить, и мы уступаемъ, ввѣряя наше дѣло милости вашего величества, какъ исполнителю законовъ и общему нашему законному государю... Благоволите, ваша королевская милость, такъ привести къ концу это дѣло, чтобы оно не было соединено съ нашею неволею или посрамленіемъ нашимъ или нашихъ потомковъ... Не допустите, ваше величество, посрамить насъ. Пусть этотъ актъ такъ совершится, чтобы на насъ не было ни одного пятна! Будьте сами, ваше величество, стражемъ и умирителемъ совершаемаго дѣла... Было бы очень больно намъ или внукамъ нашимъ, если бы пришлось вспоминать о сегодняшнихъ событияхъ съ сожалѣніемъ, вмѣсто радости, или обвинять насъ, что мы не видѣли своей неволи... Мы уже доведены до того, что должны броситься съ униженной просьбой къ ногамъ вашей королевской милости («тутъ, замѣчаетъ современный актъ, всѣ съ плачемъ пали на колѣни»), – умоляемъ васъ, ради самого Бога, благоволите припомнить нашу службу, нашу вѣрность и кровь нашу, которую мы для твоей царской славы проливали. Благоволи такъ насъ устроить, чтобы это было для всѣхъ съ честью, а не съ униженіемъ, съ сохраненіемъ добраго имени нашего и твоей царской совѣсти»1. Недаромъ литовские депутаты на колѣняхъ взывали о милости къ польскому королю, не даромъ они соглашались на унію «съ великою болью и стѣснениемъ сердца»: совершившееся черезъ два дня послѣ этого событие – люблинская унія 1569 года – надолго самымъ рѣшительнымъ образомъ измѣнила судьбы литовско-русскаго края. Юго-западная Русь, составлявшая дотолѣ самостоятельное Великое Княжество Литовское2 – съ этого момента была непосредственно присоединена къ Польшѣ.

Находясь подъ литовскими князьями, край этотъ по крайней мѣрѣ не утрачивалъ своей народности. Его языкъ быль языкомъ государственнымъ, языкомъ княжескаго дома, языкомъ законодательства и управления. Почти всѣ государственные акты и грамоты Великаго Княжества Литовскаго писались по-русски; на русскомъ же языкѣ изданы были Судебник Казимира и Литовский Статутъ. Въ «Статутѣ», даже прямо узаконялось: «писарь земский маетъ по русски, литерами и словы русскими, вси листы, выписы и позвы писати, а не иншымъ языкомъ и словы».3 Но что еще важнѣе, уже съ XIV вѣка, русский языкъ въ самой Литвѣ начиналъ дѣлаться языкомъ простонароднымъ, языкомъ всего литовскаго народонаселенія, какъ православнаго, такъ и католическаго. Андрей Василло, первый католический епископъ въ Вильнѣ, вынужденъ былъ сознаться, что въ Литвѣ, и по введении въ ней католичества, продолжаетъ господствовать русский языкъ и русская грамота; въ своемъ латинскомъ завещании онъ и самъ приводитъ нѣсколько русскихъ словъ, замѣчая, что его слова простонародныя4... Литовско-русский край продолжалъ оставаться политически независимымъ отъ Польши: онъ имѣлъ отдѣльную территорию, особые органы законодательной, судебной и административной власти. Унія 1386 года имѣла значеніе лишь политическаго союза, какъ и понималась въ официальныхъ актахъ XIV‒XV вв.5 Русское населенія, представляя болѣе девяти десятыхъ всего количества народонаселения, оставалось и могло оставаться православнымъ. Мало того; православное населенія, какъ господствовавшее по численности, начинало уже оказывать замѣтное вліяніе на населенія литовское, въ собственной Литвѣ. Помимо языка, вліяніе это начинало сказываться и въ сферѣ религіозной. Въ литовской столицѣ, въ Вильнѣ, уже въ XV вѣке половина жителей были православными6. Православіе начинали исповѣдовать здѣсь не только въ низшей массѣ, гдѣ оно больше всего распространялось, но и въ высшихъ слояхъ, въ средѣ литовскихъ вельможъ и князей. Въ XIV–XV вв. сами литовские великіе князья нерѣдко переходили въ православіе... Вмѣстѣ съ этимъ, вліяніе проникало и другими путями. Весь общественный быть Литвы постепенно все болѣе и болѣе складывался подъ вліяніемъ русскимъ. Особенно этому способствовали весьма нерѣдкие случаи родства литовскихъ князей съ русскими великокняжескимъ домомъ: этимъ путемъ русские вносили въ литовское общество свои общественныя понятія, нравы, обычаи. Литовцы учились у русскихъ военному искусству, умѣнью строить и защищать крѣпости, русские часто занимали у нихъ высшие общественныя должности, нерѣдко были правителями цѣлыхъ областей, и т. д...

Уже Ягелло, актомъ соединенія Литвы и Польши въ 1386 году, нанесъ сильный ударъ распространения и упроченію русской народности въ Литвѣ7; теперь, съ момента люблинской уніи 1569 года, – началось окончательное порабощеніе русскаго, православнаго, населенія польскимъ, католическимъ.

Господствуя офиціально, Польша начинаетъ теперь открыто стремиться къ подавленію и уничтоженію въ присоединенномъ краѣ національной и религіозной самостоятельности. Поляки наводнили теперь Литву «якъ чорна хмара», – по выраженію одной малорусской пѣсни. Они чувствовали себя полными хозяевами, и дѣйствительно были ими. Литовские должности быстро очутились въ рукахъ поляковъ. Въ силу договора, поляки могли имѣть теперь въ Литвѣ поземельную собственность, и не замедлили воспользоваться своимъ правомъ, явившись вскорѣ владѣтелями цѣлыхъ литовско-русскихъ областей. Имъ даже могло принадлежать право патронатства надъ мѣстными православными храмами и монастырями. Юго-западная Русь и Литва должны были теперь составлять съ Польшей одно государство, имѣть одинъ сенатъ, одни финансы, одно войско. Сеймы стали смѣшанными, и чаще стали бывать въ Польшѣ; представители Литвы смѣшались съ представителями Польши. Два различныхъ народа – различныхъ по языку, вѣрѣ, общественному строю, обычаямъ и симпатіямъ, – теперь, въ силу искусственно придуманныхъ обязательствъ, должны были превратиться въ одинъ народъ, нераздѣльный и единодушный. При этомъ само собою подразумѣвалось, что юридическая равноправность обоихъ государствъ должна быть фактической гегемоніей Польши...

Перевѣсъ, впрочемъ, долженъ бы склониться и самъ собою на сторону болѣе культурную. Болѣе образованная, болѣе близкая къ западной Европе, Польша не могла не охватить Литовскую Русь своимъ вліяніемъ. Послѣднее шло преимущественно черезъ высшіе слои, а за ними тянулось и среднее дворянство, быстро начавшее превращаться въ польскую шляхту. Превращеніе часто дѣлалось само собой: мелкое западно-русское дворянство, въ силу договора, уравнивалось съ польской шляхтой, – у этой шляхты ему приходилось теперь учиться своимъ новымъ правамъ, и тѣмъ самымъ, незамѣтно для себя, сближаться и сродняться съ новыми, польско-католическими, обычаями и нравами. Рядомъ съ всемогущей силой культуры, образованія, шло и подкупающее вліяніе простой внешности. «Русское дворянство изъ потребности просвѣщенія, всѣми силами стало стараться быть похожимъ на польское. Ляхъ для русскаго сталъ существомъ высшимъ. Богатые паны, литовские и русские, завели у себя при дворахъ притоны для приходившихъ ляховъ цивилизаторовъ... Въ домашней жизни, въ пріемахъ обращенія, въ нравахъ – все, составлявшее признаки русской старины, стало по современнымъ понятиямъ признакомъ грубости и невѣжества; все польское и западное – служило вывѣской образованности и хорошего тона»8... Вліяніе сказывалось, говоря характернымъ языкомъ Иоанна Вышинскаго, – «во многыхъ мисахъ, полмискахъ, приставкахъ чорныхъ и шарыхъ, чирвоныхъ и бѣлыхъ юхахъ и многихъ скляницахъ и келишкох и винахъ мушкателахъ, малмазыяхъ, алякантохъ, ревулахъ, медахъ и пивахъ розмаитыхъ, – въ барилахъ зъ медами, барилкахъ зъ винами, шкатулахъ зъ фляшами, наполненными виномъ, малмазыею, зъ горѣлкою горко дорогою, въ гордыхъ бадавѣяхъ, валахахъ, дрыкгантахъ, ступакахъ, едноходникахъ, – колыскахъ, лектыкахъ, брожкахъ, карытахъ... въ обилии слугъ.»9... Старинныя русские однорядки казались теперь безобразными, и быстро замѣнялись вычурными польскими нарядами, старинныя помѣщенія русскихъ пановъ также сдѣлались неудобными – ихъ стали замѣнять пышные палаццы, построенные и убранные во всевозможныхъ вкусахъ Польши и западной Европы».

Вмѣстѣ съ вліяніемъ бытовымъ, шло вліяніе въ сферахъ нравственной и умственной. Половина и конецъ XVI вѣка было временемъ перелома въ умственной жизни Польши. Это было время, когда «всѣ реформаторы, всѣ новаторы, преслѣдуемые за вольнодумство, религиозное или политическое, бежали въ Польшу и находили здѣсь себѣ спокойное пристанище и послѣдователей. Въ ничтожнѣйшихъ селенияхъ и деревушкахъ основывались типографіи, которыя отпечатывали и пускали въ обращеніе несмѣтное количество книгъ и брошюръ, политическихъ, богословскихъ, научныхъ, полемическихъ»10. Польша тянула къ западу и стремилась впитать въ себя и переработать по-своему образованность романскихъ и немецкихъ народовъ. Связанная политически съ Польшей въ одно неразрывное цѣлое, Русь, въ лицѣ своего высшего класса, должна была идти невольно за Польшей».11 Вліяніе польской образованности на литовско-русскую аристократию особенно облегчалось развившимся къ этому времени обычаемъ поѣздокъ молодыхъ людей въ западноевропейскія страны и долгаго пребывания ихъ въ западно-европейскихъ университетахъ. Вліяніе было тѣмъ сильнѣе, что и дома, за отсутствиемъ собственныхъ средствъ къ образованию, приходилось или отдавать дѣтей въ польские іезуитские училища или держать домашнихъ учителей, также въ большинствѣ случаевъ поляковъ или іезуитовъ. Вмѣстѣ съ польскимъ, и вообще иностраннымъ, воспитаніемъ невольно являлась привязанность ко всему польскому, иностранному, и отчужденіе отъ своего роднаго, русскаго. Молодые литовско-русские аристократы, воспитанные поляками и іезуитами, долго странствовавшие потомъ по западнымъ университетамъ, невольно разучивались въ своемъ родномъ языкѣ, дѣлались равнодушными къ родной вѣре, – на все начинали глядѣть глазами своихъ воспитателей, во всемъ, что являлось особенностями русской жизни, начинали видѣть противоположность просвѣщенію, нѣчто такое, чего нужно не только избѣгать, но и стыдиться... «Очистите церковь отъ всякихъ прелестей и забобоновъ еретическихъ, – безъ пестроты, въ простотѣ сердца, Бога хвалите; латинский смрадъ песней изъ церкви иждените, простою нашею песнію русскою поюще Бога благодарите... Еретичество и невѣріе всякое отъ себѣ отвержите. Иконное поклоненіе съ учтивостю почитайте, и въ домѣхъ, идѣже пребываете, образъ Матере Божіе съ предвѣчнымъ ея Младенцемъ на стѣнахъ въ конци трапезы вашей пригвоздѣте. Крестомъ Христовымъ, до церкви пришедши, креститесь, – не соромѣте. Або вѣмъ, нынѣ христіане Малыя Россіи всѣ поеретичили, яко креста Христова, славы своея соромѣються. И не толко въ церкви, але и на трапезу сѣдаючи крестомъ знаменайте. Если бы и латина или еретики быти съ тобою ся прилучили, не соромѣйтеся... Иноческаго чину не поруговайте...; нынѣ вы помудрѣли, Бога отгнали и благочестіе стратили, и зъ иноческаго чина ся смѣете, и духомъ проклятаго дьявола хулите» – укоряетъ современниковъ И. Вишенский. «Поеретичехомъ вси обиталници Малой России, жалуется онъ, – отъ Бога устранихомся далече, къ невѣрию и зло житие припрагше... Русине, бывший благочестивый христианинъ прежде и цѣломудрецъ – съ ляхи живущій нынѣ одѣтинѣлъ еси, разделился на папежника, евангелиста, нововыкрещенца... Отъ главы и до ногъ острупѣли есте, – отъ начальникъ, отъ священникъ и до простыхъ онечистели есте, осмраднели есте гноемъ міролюбия, образъ Божий огноили есте, нѣсть мѣста цѣлаго отъ грѣховнаго недуга, – все струпъ, все рана, всѣ пухлина, все гнилство, все огнь пекельный, все болѣзнь, все грех, все неправда, все лукавство, все хитрость, все коварство»12... Правда, Иоаннъ Вишенский былъ слишком суровый обличитель; но самая крайность обличений, рѣзкость ихъ тона, не можетъ не свидетельствовать о силѣ новыхъ иноземныхъ вліяний въ средѣ западно-русскаго православнаго общества.

Всеохватившее вліяніе польской культуры особенно скоро сказалось на языкѣ. Русский языкъ сталъ или замѣняться польскимъ, или ощущалъ на себѣ со стороны послѣдняго столь сильное вліяніе, что дѣлался неузнаваемымъ. Въ концѣ XVI вѣка многіе русские Литовскаго Княжества по-польски говорили и писали больше и охотнѣе, чѣмъ по-русски. Въ частной перепискѣ чаще всего употребляли польский языкъ, хотя нерѣдко польские слова писали русской азбукой.13 Присланную отъ Курбскаго въ славянскомъ переводѣ беседу Иоанна Златоуста кн. К. К. Острожскій считаетъ, «лѣпшаго ради выразумленія», необходимымъ перевести на польский языкъ14. Во времена Курбскаго въ Литовской Руси, по-видимому, легче можно было найти человѣка, знающего греческий или латинский языкъ, чѣмъ знающего языкъ славянский; по крайней мѣрѣ, такое мнѣніе выражалъ самъ Курбский».15 Въ одномъ памятникѣ конца XVI вѣка читаемъ «Ученіе святыхъ писаний зѣло оскудѣ, паче же словенскаго россійскаго языка, – вси человѣцы приложишася простому несъвершенному лядскому писанію, сего ради въ различныя ереси впадоша, не вѣдуще въ богословии силы совершеннаго грамматическаго словенскаго языка»16. На тоже жалуется Иоаннъ Вишенский. «Славянский языкъ, пишетъ онъ въ одномъ изъ своихъ посланій, омерзѣлъ многимъ, его не любятъ и хулятъ»17... Славяно-русский языкъ казался ничтожнымъ, беднымъ, въ сравнении съ языкомъ польскимъ, и особенно латинскимъ, на которомъ писалась тогда вся научная литература. О литературѣ на славянскомъ языкѣ никто не говорилъ, да ее мало и знали... Писатели-католики указывали на бѣдность литературы на славянскомъ языкѣ, на плохое знанія языка самими западно-русскими православными, и послѣдний упрекъ былъ не совсѣмъ не справедливъ. «Еще не было, писалъ въ своемъ сочинении «O jednosći kosćioła Bożego» Петръ Скарга, – на свѣтѣ академіи, гдѣ бы философія, богословие, логика и другія свободныя науки преподавались по-славянски. Съ такимъ языкомъ нельзя сдѣлаться ученымъ. Да и что это за языкъ, когда теперь никто не понимаетъ писаннаго на немъ? На этомъ языкѣ нѣтъ ни грамматики, ни риторики, да и быть не можетъ. Сами священники православные не понимаютъ теперь этого языка, и спрашиваютъ объяснение по-польски. Благодаря славянскому языку, у православныхъ нѣтъ другихъ школъ, кромѣ самыхъ элементарныхъ, для обучения чтенію. Этимъ и ограничивается вся ихъ наука. Отсюда – общее невежество и заблуждения. Да и естественно: съ славянскимъ языкомъ выходитъ – слѣпецъ слѣпца водитъ»18... Въ виду этихъ нападковъ, вопросъ о славянскомъ языкѣ волновалъ многихъ и былъ предметомъ оживленной полемики. Западно-русскимъ православнымъ приходилось серьезно говорить о правѣ и славянскаго языка на существованіе, о его важности и необходимости. «Книгы церковные всѣ и уставы словенскимъ языкомъ друкуйте», – пишетъ Иоаннъ Вышенский. «Што нѣкоторые наши на славенский языкъ хулятъ и не любятъ, – да знаешъ запевно, яко того майстра (дьявола) действомъ и рычаніемъ, духа его поднявши, то творятъ. А то для того дьяволъ на словенскій языкъ борьбу тую маетъ, занеже есть плодоноснѣйший отъ всѣхъ языковъ и Богу любимійшій: понеже безъ поганскихъ хистростей и руководствъ се же есть граматикъ, риторикъ, диалектикъ и прочихъ ихъ коварствъ тщеславныхъ.., простымъ прилежнымъ читаніемъ, безъ всякаго ухищрения, къ Богу приводитъ»19... «Суть нѣцыи глаголюще, чесо ради словеньская письмена, – читаемъ въ Сказании како состави св. Кирилл Философъ азбуку славенску, приложенномъ къ виленской грамматикѣ 1621 года – ни бо тѣхъ Богъ сътвори, ни ангелъ, ни суть законни, яко жидовская и елинская, иже отъ закона суть и пріятны Богомъ. И мнять таковии, яко единемъ имъ сътвори Богъ письмена, и не вѣдать, что глаголютъ окаяннии, яко треми языки токмо Богъ повелѣ книгамъ быти, реша, яко же и въ Евангелии глаголется, иже бѣ титла написана на крестѣ Господни – еврейски и гречески и латински, а славеньски нѣсть ту. И того ради глаголютъ, не суть славеньскии книги отъ Бога. Но что възъглаголем о тацѣмъ безумнымъ; обаче да речемъ къ нимъ отъ святого писанія, якоже научихомся, яко вся взможна суть отъ Бога, а не отъ инаго и іно, якоже и псалмистъ глаголетъ: хвалите Господа вси языци, и похвалите его вси людіе, а не едиными треми письмены и языки, якоже они баснословятъ. Не сотвори Богъ жидовска языка прежде, ни еллинска, ни римска, но сиръскій, имъже Адамъ глагола»...20 Другой современникъ, посвящая князю изданную имъ книгу и обращаясь къ нему, съ еще большей подробностью доказываетъ силу и важность славянскаго языка: «Есть заправды и то межи иншыми21 непосполитая, ижъ ваша княж. милость прирожоный свой славенский діалектъ або языкъ любишъ и выславуешъ, и силу его разумѣючи, радъ книги того діалекту читаешъ, и многихъ до читаня и коханья ся въ нем побужати рачишъ. И слушне: маетъ бо вѣмъ языкъ славенскій таковую въ собѣ силу и зацность, же языку грецкому якобы природне съгласуетъ, и власности его съчиняется: и въ перекладъ свой приличне, и не яко природне онъ берете и приймуетъ, въ подобныи спадки склоненій и съчинения падаючи; венцъ, и найзвязнейшее сложное грецкое слово, подобнымъ такъже звязнымъ, и сложнымъ по славенску выложити есть можно, чого иншимъ жаднымъ, а не латинскимъ недоказати языкомъ: чого доводомъ есть, же латинскии переводники таковыи слова, общирне зъ околичностями на свой прикладаютъ языкъ, многими околичностями ширити мусятъ. Отколь безпечнѣйшая есть речъ и увереннѣйшая философію и феологію славенскимъ языкомъ писати и зъ грецкого переводити, нежли латинскимъ: который оскудный есть, же такъ реку до трудныхъ, высокихъ и богословныхъ речей недоволный и недостаточный: для того жь въ книгахъ латинскихъ барзо много словъ ся грецкихъ находитъ, и гдыбысмо зъ книгъ языка латинского хотѣли всѣ грецкии выбрати слова, сталъ бы ся якъ единъ отъ иныхъ. И не дармо славный и мудрый вѣковъ нашыхъ политикъ и историкъ глубокий, въ книзе подъ именемъ Мачузского выданой, языкъ латинский, до ученой конскои едноходы: а грецкий до прироженой ровняетъ. Зъ вѣку заисте той славенский языкъ есть знаменитъ, которого Иафетъ и его поколѣнье уживало: широко и далеко ся ростягалъ, и славный былъ: для чого отъ славы славенскимъ названый есть: зажъ бо вѣмъ не славный естъ, гды отъ заходу Бѣлого моря Венецкихъ и Рымскихъ ся тыкаетъ границъ, а отъ полудня з Грецею въ сусѣдствѣ и въ братерствѣ живетъ: на всходъ засъ солнца надъ Чорнымъ моремъ до Персии притягаетъ, а у Ледоватого моря ся опираетъ на полночъ з нѣмцами, и которыи учасноцтво зъ ними маютъ, отпирается. Не погоржали тымъ языкомъ славенскимъ и царскии и кролевскии дворы, мѣлъ заисте у нихъ свою знаменитую повагу. Припомню домовыи, приклады. Меховита, историкъ польскихъ дѣевъ, пишетъ, ижъ кролевая Ядвига читовала Библію славенскую, и до вырозумнья ей мѣла выклады отцевъ святыхъ славенскимъ языкомъ, который зъ Библиею читала. Другий прикладъ: за Казимира кроля въ Краковѣ друковано по славенску книги вѣры и набоженства такового, яковое мы по сии дни ведлугъ чину церкве Всходней заховуемо»22...

Самымъ роковымъ образомъ вліяніе люблинской уніи сказалось въ сферѣ религіозной. Политическая унія въ Люблинѣ привела къ религіозной уніи въ Брестѣ (1596). Съ внѣшней, фактической стороны, актъ люблинскаго «единенія» поставилъ православную церковь въ новомъ объединенномъ государствѣ, и само по себѣ въ крайне ложное положеніе, – при чемъ, этотъ актъ, окончательно передавши польско-литовскимъ королямъ-католика право патронатства надъ западно-русскою церковью, тѣмъ самымъ далъ имъ въ руки могущественнѣйшее средство для быстраго внутренняго ее обессиливанія; съ другой стороны, – и это самое главное – унія открыла въ Литву широкую дорогу іезуитамъ, которыхъ польское правительство пригласило сюда въ томъ же 1569 году, спустя лишь нисколько мѣсяцевъ послѣ люблинскаго акта, и борьба съ которымъ для мѣстной православной церкви была тѣмъ труднѣе, что она какъ разъ передъ этимъ понесла сильныя потери отъ нахлынувшего протестантства...

Уже со времени объединения въ 1386 году, а теперь, послѣ 1569 года, несравненно въ еще бо̀льшей степени, – литовско-русское православіе, господствующее de jure, de facto являлось вѣроисповѣданіемъ лишь терпимымъ. Польское правительство продолжало и теперь, какъ прежде, дѣйствовать въ отношеніи къ нему крайне двулично. И послѣ люблинской уніи польские короли очень хорошо видѣли, что ихъ Великое Княжество Литовское не столько собственно литовское, сколько русское, что русское населенія въ немъ господствующее, что населенія это предано своей исконной вѣре, православію, что языкъ Княжества въ массѣ – языкъ русский, что и въ высшихъ слояхъ общества, при всѣхъ успѣхахъ здѣсь полонизации, есть еще много знатныхъ русскихъ фамилій, владѣющихъ громадными поземельными имуществами, представители ихъ еще свѣжо чувствуютъ свою кровную связь съ Москвой, и въ случаѣ чего, легко могутъ, со всѣми своими владѣніями, отойти къ великому князю Московскому, который, конечно, не откажетъ своимъ единовѣрцамъ въ покровительствѣ и защитѣ23... Эти и подобныя соображения заставляли польскихъ королей иногда относиться съ наружнымъ расположеніемъ къ православному населенію края. При вступлении на престолъ, каждый король обыкновенно давалъ торжественныя клятвы сохранять всѣ «права и привилегии» православныхъ; нерѣдко издавались подобныя постановления и послѣ, во время правленія... Но то, что дѣлалось въ этомъ отношеніи одной рукой, тутъ же разрушалось другой. И личныя католическія симпатии и болѣе отдаленныя политическія соображенія заставляли польско-литовскихъ правителей въ душѣ сочувствовать иному и на деле стараться проводить другую политику. Православіе въ Литовской Руси являлось если не единственнымъ, то самымъ главнымъ препятствиемъ къ осуществленію исконной цѣли Польши въ отношеніи къ литовско-русскому краю, – «ополяченію его посредствомъ католицизма»24. Отсюда, рядомъ съ постоянными на бумагѣ заявлениями о совершенной полноправности православныхъ, шло систематическое подавленіе западно-русскаго православіе на дѣле. Рядомъ съ грамотами, благопріятными для православныхъ, тутъ же издавались постановления, совершенно имъ враждебныя: то православные лишались права занимать высшие должности въ государствѣ, то имъ запрещали строить и даже возобновлять свои церкви, или же церкви эти прямо отнимались у нихъ и передавались католикамъ, то ихъ лишали исконнаго права отправлять торжественно свои церковныхъ службы и праздники, то вдругъ самое вероисповѣдание православное въ офиціальныхъ бумагахъ являлось «схизмою», а православныя церкви – «синагогами», или, наконецъ, православные подвергались прямымъ полицейскимъ преслѣдованіямъ и насилиямъ25…

Практиковать въ отношеніи къ мѣстному православію свою двуличную политику польско-литовскимъ королямъ особенно легко было благодаря принадлежавшему имъ праву патронатства надъ западно-русскою церковью, – праву короля раздавать по своему усмотрѣнію мѣстныя православныя епископии, монастыри и церкви.

Въ западнорусских областяхъ прихожане издавна принимали значительное участие въ дѣлахъ своего прихода. Избрание, напр., епископа здѣсь издавна совершалось не такъ, какъ въ Москвѣ, не соборомъ окружныхъ епископовъ, при согласіи великаго князя, а королемъ съ духовенствомъ, дворянствомъ и всѣмъ «людствомъ» той епархіи, куда назначался епископъ. Мало по малу участие мірянъ и духовенства стало стушевываться, и назначеніе епархіальнаго архіерея исключительно сосредоточилось въ рукахъ короля26. Тоже было въ отношеніи къ важнѣйшимъ монастырямъ и приходамъ. Понятно, какъ должны были пользоваться такимъ важнымъ правомъ короли-католики. Духовныя мѣста стали считаться наградами за гражданские или военныя заслуги. Интересы самой церкви были для королей совершенно чужды; напротивъ, задние политическія соображенія должны были заставлять ихъ поступать въ такомъ случаѣ прямо во вредъ этимъ интересамъ. Злоупотребленія явились вопіющія. «Въ епископы и настоятели монастырей избираемы были большею частью лица свѣтские изъ дворянскихъ фамилій, не приготовленных къ исполненію высокихъ іерархическихъ обязанностей. Ихъ привлекали богатыя церковныя имѣнія, пожалованныя епископамъ и монастырямъ древними князьями русскими, великими князьями литовскими и другими лицами, для благоустройства церквей, для устройства школъ и богадѣленъ... Еще при жизни престарелыхъ епископовъ, шляхтичи знатныхъ фамилій, желавшие захватить въ свои руки церковныя имѣнія, отправлялись къ королю, упрашивали сенаторовъ, платили деньги – и получали право вступить въ управление епархіей по смерти престарѣлаго епископа. До посвящения въ епископский санъ, они назывались «нареченными епископами»... Также точно и богатые монастыри, по волѣ короля и по ходатайству сенаторовъ, раздавались въ управленіе свѣтскимъ лицамъ шляхетскаго сословія. Шляхтичъ, получившій отъ короля жалованную грамоту на епископію, могъ передать свое право другому лицу, получивъ за это достаточное вознагражденіе. Иногда право на епископию король предоставлялъ двумъ лицамъ въ одно и то же время. Въ такомъ случаѣ споръ между «нареченными епископами» обращался въ открытую войну. Они набирали толпу вооруженныхъ людей и силой овладѣвали епископскою резиденцией и церковными имѣніями, употребляя при этомъ пушки, гаковницы и другое огнестрельное оружіе... Нареченные епископы по нѣскольку лѣтъ управляли епархіями, оставаясь въ светскомъ званіи; но и посвятившись въ епископский санъ, продолжали вести беспорядочную, буйную жизнь, которою отличалась тогда бо̀льшая часть польской шляхты. Имея въ услужении отряды гайдуковъ и другихъ ратныхъ людей, они позволяли себѣ самоуправство и лично участвовали въ разбояхъ, грабежахъ и наездахъ, нарушая законы и пренебрегая королевскими повелѣніями»27... Подобно этому игуменами въ монастыряхъ часто бывали не монахи, а міряне, которые брали монастырь въ арендное пользованіе, управляли всѣми монастырскими вотчинами, совсѣмъ не думая принимать монашество, да и по закону это было для нихъ не обязательно... Такъ безцеремонно пользовались правомъ патронатства польские короли, а примѣру короля слѣдовали и другіе болѣе мелкие патронаты-католики, князья и паны, также имѣвшие въ своихъ помѣстьяхъ православные монастыри и церкви. Такой порядокъ вещей въ корнѣ подтачивал православную западнорусскую церковь, уничтожая въ ней самое главное – церковную іерархію28...

Къ концу XVI вѣка передъ нами – дѣйствительно со всѣхъ сторонъ жалобы, отъ лица самихъ западно-русскихъ православныхъ, на ихъ современную церковную іерархию. Въ 1580 году, въ предисловии въ Библіи, кн. К. К. Острожскій пишетъ: «Видѣхъ церковь Христову, честною кровью Его искупленную, отовсюду враги противящимися попираему и нещадными волки, пришедшими въ міръ, безъ милосердия пожираему... Кто бо есть отъ благодарныхъ и благоразумныхъ, его же не подвиже жалость, зряще ветхость церкви Христовы, на паденіе клонящуся, или кто не смирится и не смутится, видя виноградъ, Богомъ насажденный, его же объимаютъ вси мимоходящии путемъ, разорения ради оплотовъ его?... Различныя супостати и многообразныя лукавства обстоятъ ны»29... Какъ относились къ нуждамъ мѣстной православной церкви ее «оплоты», можно видѣть изъ послание галицко-русскихъ дворянъ къ кіевскому митрополиту Онисифору Дѣвочкѣ въ 1585 году. Упомянувъ о насилияхъ и притѣсненіяхъ православнымъ въ Львовѣ отъ католиковъ, дворяне продолжаютъ: «А что сказать о поруганіи св. крестовъ, объ отобраніи колоколовъ въ за́мок и отдачѣ ихъ жидамъ? И ты еще самъ даешь открытые листы на помощь жидамъ противъ церкви Божіей, къ потѣхѣ ихъ и къ большему поруганію нашего св. закона... Какия при томъ совершаются опустошенія церквей! Изъ церквей дѣлаются іезуитские костелы... Въ честныхъ монастыряхъ, вмѣсто игуменовъ и братий, живутъ игумены съ женами и дѣтьми. Изъ того, что отдано въ честь и хвалу Богу, совершаютъ святокрадства, дѣлаютъ себѣ пояса, ложки, злочестивые сосуды для своихъ похотей, изъ ризъ дѣлаютъ саяны, изъ епитрахилей брамы... Въ великий епископский санъ возводятся люди негодные, которые, къ поруганію св. закона, на епископскомъ сѣдалищѣ живутъ безъ всякаго стыда, съ женами и дѣтей рождаютъ. И множество иныхъ и иныхъ великихъ бѣдъ и нестроений, о чемъ мы, къ сожалѣнию, теперь писать не можемъ. Епископовъ наставилось много, по два на каждую кафедру, оттого и порядокъ сгибъ... Бога ради осмотрись, вспомни святыхъ твоихъ предмѣстниковъ, митрополитовъ киевскихъ, и возревнуй ихъ благочестію... Намъ жаль души твоей... Даемъ знать твоей милости, прибавляютъ въ заключение дворяне: архіепископія кіевская (Кіево-софійскій соборъ), сущая нынѣ подъ твоею властью, отдана нѣкоему еретику жолнеру, а архимандрития уневская обещана такому же»30... Или вотъ что писали, спустя семь лѣть, въ 1592 году, львовские братчики константинопольскому патріарху Иеремии: жалуясь на притѣсненія отъ мѣстнаго епископа Гедеона (..«непрестанными бѣдами томитъ насъ, между всякими чиновными людьми оклеветалъ насъ, – мы не можемъ соорудить ни церкви, ни школы, какъ бы слѣдовало, и отпустили нашихъ дидаскаловъ, Кирилла въ Вильну, Лаврентія въ Брестъ, а другіе разошлись по другимъ мѣстамъ, и только Стефанъ остался здѣсь»...) и указывая далѣе на недостойную жизнь другихъ православныхъ епископовъ (...«епископъ холмский и пинский живутъ съ женами, еще и перемышльский епископъ съ женою на епископство возведенъ»...), братчики пишутъ: «Церковь сильно смущается; люди сановитые, впавшие въ разныя ереси и хотѣвшие возвратиться къ своему правовѣрію, нынѣ отказываются отъ того, порицая церковное безчиние, а всѣ люди единогласно говорятъ: «если не исправится въ церкви беззаконие, то въ конецъ разойдемся, отступимъ подъ римское послушаніе и будемъ жить въ безмятежномъ покое»... «Да вѣдаетъ твоя святыня, продолжаютъ взывать братчики во второмъ своемъ послании къ патріарху, отправленномъ вслѣдъ за первымъ, въ томъ же 1592 году, – что у насъ такъ называемые святители поистинѣ сквернители, обещавшись иночествовать, живутъ невозбранно съ женами..., другіе прижили дѣтей съ блудницами. Если таковы святители, то какимъ же быть священникамъ?... Епископы расхитили себѣ архимандритства и игуменства, ввели въ монастыри своихъ родственниковъ и мирскихъ урядниковъ, истощили всѣ церковныя имѣнія и испразднили иночество... Церковь наша православная является исполненною всякаго зловѣрія, и люди смущается недоумѣниемъ, не настаетъ ли время погибели. Многіе утвердили совѣтъ предаться римскому единоначальному архирейству и пребывать подъ папою римскимъ... Власть мирская потрясла всѣ наши города, и готовятся совершить по своему хотению. Народъ же рассуждаетъ, что вѣра Христова можетъ правовѣрно исповѣдываться и подъ римскою властью, какъ было изначала: потому что въ многоначалии нашемъ безначалие обрѣтается, отеческие законы попраны и ложь лицемѣрствующихъ православиемъ учителей покрыла церковь»31 ... «Не стало у насъ учителей, не стало проповѣди слова Божіе, не стало науки», пишетъ кн. К.К. Острожскій къ Ип. Поцѣю въ 1593 году, накануне брестской уніи: «пришло наконецъ на насъ то, что у насъ не остается ничего, чѣмъ бы мы могли утешиться наше законѣ. Слѣдуетъ намъ сказать словами пророка: кто дастъ главѣ нашей воду и очесамъ нашимъ источникъ слезъ – чтобы мы могли оплакивать день и ночь обнищаніе и упадокъ нашей вѣры и закона? Все ниспроверглось и упало, со всѣхъ сторонъ скорбь, сѣтование и бѣда, и если не будемъ заботиться, Богъ вѣсть, что съ нами будетъ»...32

Какъ разъ около этого времени западно-русское православіе стало нести большія потери въ борьбѣ съ протестантствомъ, – а съ момента люблинской уніи, еще съ другимъ, несравненно болѣе хитрымъ и могущественнымъ врагомъ – іезуитами.

Въ Польшѣ и Литвѣ протестантство сдѣлалось извѣстнымъ очень рано, въ самое первое время его появленія въ западной Европѣ. И географическая близость къ протестантскимъ странамъ, и международныя сношенія, и политическія условия – все способствовало здѣсь успеху протестантства. Особенно «открытымъ и почти беззащитнымъ полемъ» для действія протестантства была юго-западная Русь. У Польши и Литвы издавна были частыя и разнообразныя сношения съ западной Европой. Кромѣ того, въ XV‒XVI вв. польская и литовско-русская аристократическая молодежь свои молодые годы обыкновенно проводила въ западныхъ университетахъ, и, конечно, не могла здѣсь не знакомиться съ новыми протестантскими идеями. Въ периодъ этой продолжительной жизни, молодости, за границей чаще всего, вѣроятно, и полагались зародыши будущего религіознаго индифферентизма, который такъ скоро сталъ обнаруживаться въ литовско-русской аристократии, дѣлая для нее вопросомъ весьма нетруднымъ, легко рѣшаемымъ, и переходъ въ протестантство, и переходъ въ католичество, и самый вопросъ объ уніи... Протестантство, впрочемъ, шло въ Литву и юго-западную Русь и другимъ путемъ: въ польскихъ и литовско-русскихъ городахъ издавна было очень много нѣмцевъ-колонистовъ; въ XV‒XVI вв. ихъ можно было встрѣтить во всѣхъ важнѣйшихъ городахъ Польши и западной Руси. Между этими нѣмцами-переселенцами, кажется, и стало раньше всего распространяться протестантство33. Какъ бы то ни было, сделавшись рано извѣстнымъ, протестантство быстро стало пріобретать себѣ послѣдователей въ польскомъ и литовско-русскомъ обществѣ. Сочиненія Лютера, Меланхтона, Кальвина и въ польскихъ и литовско-русскихъ областяхъ расходились во множестве. Уже въ 1520 году и светская и духовная власти въ Польшѣ начинаютъ» запрещать эти сочиненія; запрещения повторяются въ 1523, 1530 и 1532 гг. Въ королевскихъ указахъ, полякамъ – подъ страхомъ конфискации имущества и вѣчнаго изгнанія изъ отечества – запрещалось «ввозить, продавать и употреблять книги Лютера». Въ 1541 году вышло даже болѣе рѣшительное постановленіе: польскимъ молодымъ людямъ запрещалось ездить для образованія въ Германію, а равно и приглашать изъ Германіи учителей въ Польшу; вмѣстѣ съ этимъ, – всѣхъ, кто заразился какою-либо ересью, предписывалось «лишать дворянства и наказывать, какъ виновниковъ въ оскорбленіи величества и измѣнѣ отечеству»34...

Очень скоро указы, изданные сначала только для Польши, пришлось распространить и на Литовскую Русь. Протестантство распространялось въ литовско-русскомъ обществѣ, кажется, еще быстрѣе, чемъ въ Польшѣ. Распространеніе здѣсь протестантскихъ идей больше всего помогъ самъ Сигизмундъ Августъ, съ 1544 года избранный литовскимъ великимъ княземъ. Воспитанный въ идеяхъ протестантства, новый князь, переселившись въ Вильну, не скрывалъ своихъ симпатий къ этимъ идеямъ. Онъ окружилъ себя здѣсь лицами свободнаго образа мыслей; изъ его собственной библіотеки раздавались публикѣ для чтеніе сочиненія Лютера, Кальвина и другихъ реформаторовъ; его придворные проповѣдники открыто проповѣдовали реформатские идеи, несмотря на угрозы и противодѣйствия со стороны вѣрныхъ католиковъ. Ставши позднѣе (съ 1548 года) польскимъ королемъ, Сигизмундъ, по политическимъ соображеніямъ, долженъ былъ перемѣнить значительно свое отношение къ религіознымъ вопросамъ въ самой Польшѣ, но въ юго-западной Руси онъ по-прежнему продолжалъ покровительствовать протестантству. Очень много способствовали распространенію въ Литвѣ протестантства также нѣкоторые богатые представители литовско-русской аристократии, какъ кн. Николай Радзивиллъ Черный, кн. Николай Радзивиллъ Рыжій и богатый магнатъ» Янъ Кишка. Это были представители самыхъ богатыхъ литовскихъ фамилій, пользовавшихся огромнымъ вліяніемъ и въ обществѣ, и при дворѣ, – и всѣ свои громадныя матеріальныя средства, все свое общественное вліяніе они отдали на распространение принятыхъ ими идей! Радзвиллы были послѣдователями протестантства въ формѣ кальвинизма, Янъ Кишка – въ формѣ крайнихъ сектъ социніанства. Въ своихъ многочисленныхъ» помѣстьяхъ названныя лица основывали школы, заводили типографіи, строили протестантские церкви, собирали ученыхъ для перевода протестантскихъ книгъ на литовский и русские языки – словомъ, принимали всѣ мѣры для усиления и развитія протестантской пропаганды среди литовско-русскаго православнаго населенія35... Результаты этихъ усилий были огромны. На первыхъ порахъ протестантство особенно распространялось въ средѣ католиковъ. Почти все католическое дворянство края измѣнило своей родной вѣрѣ. Католическіе священники остались безъ паствы, цѣлые католически приходы переходили въ протестантство.... Скоро, вслѣдъ за католиками, пришла очередь и православныхъ. Новыя идеи распространялись преимущественно въ высшихъ классахъ православнаго населенія, приобрѣтая себѣ послѣдователей здѣсь цѣлыми массами.

Сноски

1. Кояловичъ, Люблинская уния, или послѣднее соединение Литовскаго княжества съ Польскимъ королевствомъ» на люблинскомъ сеймѣ въ 1569 году. СПБ. 1863, стр. 75‒79 (речь литовско-русскихъ депутатовъ на сеймѣ). Малышевский, Люблинский съездъ 1569 г. Пам. Рус. Старины въ зап. губ., VIII, СПБ., 1885, стр. 184‒185.

2. Княжество это къ концу XVI вѣка обнимало собою обширную область теперешнихъ губерній: виленской и ковенской (собственно, такъ назыв. «Литва» XVI вѣка), смоленской, витебской, минской, гродненской, могилевской, черниговской, кіевской, волынской и подольской. Область эту издавна населяли два племени: литовское, въ собственной Литвѣ, и русское, – бѣлоруссы и малоруссы, – въ остальной части княжества.

3. Пам. Рус. Старины, VI, стр. 150. И въ другомъ местѣ Статута: «Уставуемъ, ижъ воеводове и старостове судовые маютъ зособна кождый за нихъ на вряде своемъ выбрати и на судъ засадити, намѣстника албо подстаростего, судью замкового и писара, людей добрихъ, цнотливыхъ, годныхъ, въ правѣ и писма руского умиетныхъ шляхтичовъ (по изданію 1586 года) Пам. Рус. Стар., VI, стр. 150

4. В. Васильевскаго, Очеркъ ист. гор. Вильны. Пам. Рус. Старины, V, СПБ., 1872, стр. 11. Въ XIV ст. одинъ нѣмецкий писатель называетъ Вильну «русскимъ городомъ» («civitatem ruthenicam»). Пам. Рус. Стар., V, стр. 11, прим.

5. Малышевский, Люблинский съѣздъ 1569 г. Пам. Рус. Стар., VIII, стр. 109.

6. Общая масса литовскаго племени до XIII‒XIV в. была погружена еще въ язычество, высший же слой, князья и вельможи, издавна считались католиками. При Гедиминѣ русские православные и жмудские язычники одинаково ненавидѣли католиковъ, и не разъ заявляли, что истребятъ родъ Гедиминовъ, если онъ, Гедиминъ, обратится въ католичество. При Ольгердѣ восточное православіе продолжаетъ оставаться въ Вильнѣ болѣе прочнымъ, чѣмъ католичество. Пам. Рус. Стар., V, 12. 16.

7. Главнейшим условіемъ уніи 1386 года было постановлено офиціальное господство и распространение въ Княжествѣ католичества. Въ королевской грамотѣ, данной по случаю этого акта виленскому католическому епископу, Ягелло прямо заявлялъ: «Мы рассудили, постановили, обещали, обязались и по принятии св. тайнъ дали клятву – всёхъ людей народа литовскаго, обоего пола, въ каком бы они не были звании, состоянии и чинѣ, къ вѣрѣ католической и св. послушанию римской церкви привести, принудить и всѣми способами присоединить, какой бы секты и различия они не были» (Кояловичъ, Литов. церк. уния, I, стр. 8. Съ какою ревностью решился Ягелло осуществлять свое обещание, показываетъ то, что вскорѣ самъ онъ, его братья и многіе изъ литовскихъ, князей приняли католичество, и даже снова перекрестились, хотя были уже крещены по восточному исповѣданію. Тотчасъ начались и открытыя преслѣдованія православныхъ. Отъ имени самого короля они объявлены были теперь «мятежниками и схизматиками». (Кояловичъ, Лит. цер. уния, I, стр. 84. 244). Мирное распространение въ краѣ русскаго вліяния уступило мѣсто католической пропагандѣ. Вмѣстѣ съ этимъ, на почве того же акта 1386 года польское правительство сдѣлало первыя попытки къ слиянию литовско-русскаго населения съ польскимъ. На городельскомъ сеймѣ 1418 года впервые узаконены были и для Литовскаго Княжества нѣкоторыя общественныя должности, по образцу Польши, предоставлено было Княжеству имѣть свои сеймы, по образцу польскихъ сеймовъ; кромѣ того, тогда же, въ видахъ объединенія, многимъ изъ литовско-русскихъ магнатовъ даны были гербы польскихъ родовъ, – что влекло за собою введение различныхъ обычаевъ польской жизни. См. Макушева, Общественные и государственные вопросы въ польской литературѣ въ XVI въ. Славян. Сборникъ, т. III, СПБ., 1876 г., стр. 29‒30. Кояловича, Чтения по исторіи зап. Россіи, 1884 г., стр. 173.

8. Костомаровъ, Историч. монографии, т. XIII, стр. 196‒200.

9. Акты южной и западной Россіи, т. II, 1865, стр. 215, 232.

10. Пыпинъ и Спасовичъ, Ист. Слав. Литер., II, 480.

11. Костомаровъ, Ист. мон., XIII, 197.

12. Акты южн. и зап. Россіи, II, стр. 209‒211. 221. 226.

13. Пам. Рус. Стар., VI, стр. 139‒140. См. также: Виленский Вестник, 1866, № 284.

14. Сказания кн. Курбскаго, СПБ., 1868 г., стр. 222.

15. Въ письмѣ къ одному изъ своихъ литовскихъ знакомыхъ Курбский передаетъ свою бесѣду съ извѣстнымъ старцемъ Артеміемъ о крайней недостаточности въ южно-русскомъ обществѣ славянскихъ переводовъ твореній отцовъ церкви и о необходимости новыхъ переводовъ; Артемий между прочимъ совѣтовалъ особенно поспѣшить переводомъ на славянский языкъ книги Василія Великаго «Шестодневъ», и по этому поводу просилъ Курбскаго указать ему такого человѣка, который могъ бы перевести ее съ греческаго или латинскаго; на это Курбский отвѣтилъ ему: «аще и добуду грецкимъ умѣющего або латинскимъ, но славенскимъ не будутъ умѣти». Сказания кн. Курбскаго, СПБ., 1868, стр. 224.

16. Акты зап. Россіи, т. IV, № 32 (окружное посланіе, 1592 года).

17. Акты зап. Рос., т. II, стр. 210.

18. O iednosći kosćioa Bo͘zego и пр. Рус. Ист. Библ., т. VII, col. 485‒486.

19. Ак. южн. и зап. Россіи, II, стр. 209. См. также обширныя рассужденія автора о важности славянскаго языка и превосходствѣ его передъ латинскимъ – въ Зачапке мудраго латынника съ глупымъ русиномъ въ диспутации и пр. Сочиненія издано Голубевымъ въ приложенияхъ къ исследованію: Петръ Могила и пр., I, стр. 67‒108.

20. Голубева, Ист. Кіев. дух. ак., I, стр. 181.

21. т. е. – добродѣтелями князя: авторъ говоритъ передъ этимъ о достоинствахъ и добродетеляхъ князя, заставляющихъ посвятить ему книгу...

22. «Посвят. Предмова» Зах. Копыстенскаго къ Беседамъ И. Златоустаго на посланія Ап. Павла, Кіев, 1623 г., – л. 4.

23. Преосв. Макарія, Ист. Русск. Церкви, т. IX, ст. 9. Такіе переходы литовско-русскихъ князей подъ власть Московскаго государства не только въ действительности были, но въ концѣ XV–нач. XVI вѣка вызвали даже открытое столкновеніе Москвы и Польши.

24. Макушева, Обществ. и государств. вопросы въ польской литературѣ XVI вѣка, Слав. Сборн., т. III, стр. 31‒32.

25. Преосв. Макарія, Ист. Рус. Церкви, т. IX, стр. 9‒10. Ср. также Васильевскаго, Очеркъ ист. гор. Вильны. Памяти. Рус. Стар., V, стр. 51‒52 (нападение воспитанников иезуитской коллегии на православныхъ въ 1599 году, въ церкви, во время пасхальной службы).

26. Преосв. Макарія, Ист. Рус. Церкви, т. IX, стр. 11.

27. Иванишевъ, Свѣдѣния о началѣ уніи, извлеченныя изъ актовъ Кіевскаго Центральнаго Архива. Сочин., 1876 г., стр. 302‒304 (первоначально статья была напеч. въ Рус. Бесѣдѣ, 1858, № 3). Съ половины XVII стол. польское правительство стало особенно враждебно относиться къ православнымъ. На варшавскомъ сеймѣ 1658 г. иезуитъ Корватъ, напр., требовалъ, чтобы король и сеймъ истребили всѣхъ иновѣрцевъ въ Польшѣ, какъ враговъ Бога... Въ 1667 году было постановлено, чтобы православное духовенство отбывало постойную повинность, что было для него крайне тягостно, по причине своеволія и буйства польскихъ войскъ; тогда же православные лишены были права занимать старостей. Въ 1676 г. православнымъ, подъ опасеніемъ смертной казни и конфискаціи имущества, было запрещено выѣзжать за границу в т. п. См. Антоновича, Очеркъ сост. Прав. церкви въ ю.-з. Россіи, съ полов. XVII до конца XVII въ. Монографіи по исторіи зап. въ юго-зап. Россіи, I, стр. 279‒348.

28. Преосв. Макарія, Ист. Рус. Церкви, IX, 12‒13.

29. Предисловіе къ Островской Библіи 1580‒1581 гг., л. 9. Строева, Опис. старопеч. кн. слав, библіотеки гр. Толстого, М., 1829, стр. 54‒55.

30. Акт. зап. Россіи, т. III, № 156. Преосв. Макарія, Ист. Рус. Церкви, т. IX, стр. 476‒477.

31. Акты зап. Россіи, т. IV, № 33, стр. 42‒47. Преосв. Макарія, Ист. Рус. Церкви, т. IX, стр. 522‒526.

32. Акт. зап. Россіи, IV, № 45, стр. 63‒66. Въ «Перестроге» (1600‒1605 гг.) читаемъ «Наступовали на столице митрополитове и епискове неискуссные, не такіе, якие исперва бывали..., ленивые и недобрые настали, и зъ ними порядки церковные у забвение пришли. Книги тые, що еще ихъ позостало, порохомъ припали и все набоженство пришло ко взгордѣ, такъ ижъ не тылько шляхецкого, але и простого люде стану у иноверство и отщепенство приходили, отъ духовныхъ соблазнени будучи» ... Акт. зап. Россіи, т. IV, № 149, стр. 205. «Чтожь за чюдо, говоритъ другой современникъ, ижъ и нынѣ отъ православные вѣры (міролюбцы и роскошници свѣта сего) до матере прелести (самолюбія и грехоугодия) отпадаютъ и отступаютъ. Не дивуйся тому и не соблажняйся, возлюбленный брате, было то прежде, есть и будетъ; а до того правду хотячи почтита, а похлебству мѣсце не дати, нѣсть у нашее рускимъ и въ дружествѣ стояти, и нѣсть отъ кого пользовати, и не чюдо что и вси не отступятъ. А то яко, и для чего? – для того: словесныхъ пастыревъ никакоже обрѣсти нѣсть, точию по бруху и самолюбию»... (Голубева, Кіев. митр. П. Могила, I, прилож., стр. 70). Монашеская жизнь въ западно-русскихъ монастыряхъ къ концу XVI в. находилась въ полномъ упадкѣ; даже Кіево-Печерская обитель не представляла исключения въ этомъ отношении (Голубева, ib., I, 257‒258). Припомнимъ, что во время брестской уніи (1596) только два епископа остались вѣрными православію: львовский, Гедеонъ Балабанъ и перемышльскій, Михаилъ Копыстенский... Западно-русская православная іерархия и въ XVII в. чаще всего действовала въ видахъ уніи. «Слышу отъ благочестивыхъ духовныхъ и мірскихъ, писалъ въ Москву изо Львова московский посолъ Тяпкинъ въ 1675 г., – что ихъ владыки здѣсь только мантіей благочестивой вѣры восточной украшаются, внутри же тяжки св. церкви, какъ волки, и больше римскому костелу похлебствуютъ, чемъ церкви Божии защищаютъ» (Соловьевъ, История Россіи, XII, 227). Припомнимъ Иосифа Шумлянскаго, Иннокентія Винницкаго, Варлаама Шептыцкаго, Сильвестра Тваровскаго...

33. Кояловичъ, Лит. церк. уния, стр. 13. Соколовъ, Отношениѣ протестантизма къ Россіи въ XVI‒XVII вв., стр. 247, 399.

34. Преосв. Макарія, Ист. Рус. Церкви, т. IX, 312‒314.

35. Соколовъ, Отношение протестантизма и пр., стр. 251 и слд.