V. Галицко-Волынская земля во второй половине XIV века в исторической литературе
Борьба Польши и Литвы-Руси за Галицко-Владимирское наследие. Современная орфография. И. П. Филевич, Санкт-Петербург, 1890.
Особенности географического положения Галицко-Волынской земли и исключительность ее исторической роли отразились и на относящейся к этой земле исторической литературе.737 Из русских земель Галицко-Волынская представляет территорию, на которой впервые столкнулась Русь с передними — хотя и не Германо-Романскими державами западной Европы — Чехией, Угрией, Польшей. Оттого занимающая нас область привлекает к себе внимание не только русских и польских, но и чешских и немецких исследователей, и можно сказать, ни одна из русских земель не вызвала такой богатой исторической литературы, как земля Галицко-Волынская738. Нас интересуют отношения ее к Польше, продолжающияся до настоящего времени, а ближайшую нашу задачу составляет обозрение периода с 1340 по 1433 г. Вполне удовлетворительное исполнение такой задачи встречает, однако, не мало препятствий. Мы неоднократно отмечали, что занимающий нас период ускользнул от внимания исследователей. Главным образом это обусловлено отсутствием отдельного, так сказать, специального источника, который бы определял значение периода и более или менее исчерпывал его фактические данные739. Благодаря этому, а отчасти и по другим причинам чисто политического характера, указанный период вовсе не был выделен и значение его совершенно пропадало740. Рассмотрение его эпизодически входило в историю отношений Польши и Литвы-Руси, причем и здесь Галич был старательно выделяем из состава последней. Относительно его дело ограничивалось 1340 годом. Собственно говоря, нельзя и удивляться этому. Более или менее правильная постановка вопросов, имеющих отношение к нашему периоду, стала возможна лишь в самое последнее время. Если многие вопросы литовско-русской истории были разработаны уже К. Стадницким, еще в 50-х годах, то лишь с выходом в свет «Очерка истории великого княжества Литовского» В. Б. Антоновича (1878 г.), они получили в науке полное право гражданства, ибо «Очерк литовско-русской истории» К. Н. Бестужева-Рюмина741, хотя был напечатан ранее труда Антоновича, стал общедоступным лишь значительно позже. Окончательно многие подробности были выяснены с появлением «Заметок по истории Литовско-Русского государства» Н. П. Дашкевича в 1882 г. Все эти труды предшествовали появлению исследования Ржежабка742, поставившего вопрос о личности Юрия II вне всякого сомнения и наметившего отношения Галицко-Волынской земли в первой половине XIV века к Польше и Литве. Правда, Ржежабка предупредил Белевский (в 1872 г.), но его замечание о личности Юрия II, высказанное в примечании743, не могло обратить на себя надлежащего внимания. Антонович лишь отметил его, считая «не лишенным правдоподобных оснований»744. Дашкевич принял, но не остановился на нем подробнее745.
В таком же положении осталось дело и по выходе названных исследований отдельными книгами в 1885 г.746. Даже в 1887 г. вопрос не только не подвинулся, но как будто даже отодвинулся747. Нечего, следовательно, и ожидать правильного разъяснения занимающего нас периода, тем более, что сделанное Ржежабком составляет лишь введение. Немногим раньше Ржежабка обследован был Рейфенкугелем748 вопрос о положении католицизма в Галицко-Волынской земле, но и этот труд, хотя замеченный нашими учеными, не оказал существенного влияния на дальнейшее развитие вопроса, а небольшая заметка К. Стадницкого749 об этом же вопросе находится к труду Рейфенкугеля в таком же отношении, как замечание Андрияшева к труду Ржежабка.
Таким образом только в самые последние годы сделаны весьма важные шаги к правильной постановке вопросов, относящихся к истории Галицко-Волынской земли в XIV веке. Одновременно увеличивался актовый материал, но разбросанность его и нередко явная тенденциозность значительно затрудняли исследование. Вот почему если всякий научный труд представляет работу в большей или меньшей степени мозаическую, то такой характер преимущественно должна была получить наша работа.
Из многих памятников нам приходилось брать лишь маленькие отрывки. Характеризовать по поводу таких отрывков самые памятники, к тому же вообще известные, было бы, на наш взгляд, излишне. Таковы прежде всего летописи русские750. Сюда же можно отнести летописи литовские751, Длугоша с последователями и так называемую Дубницкую хронику. На этом разряде источников нам впрочем приходилось останавливаться в изложении, которого, по характеру предмета, мы не могли лишить критических отступлений.
Главнейшими источниками для нас служили акты. Первое по значению место принадлежит документам папской канцелярии, опубликованным Тейнером752. Мы указывали, какое громадное влияние на ход борьбы за Галич имел Рим, между тем относящиеся сюда документы папской канцелярии до Тейнера были известны главным образом из Райнальдова собрания (Annales ecclesiastici), где их помещено самое незначительное число. Недостаток мог быть несколько восполняем буллариями монашеских орденов753, но 1) собрания эти до такой степени редки, что исследователи почти лишены возможности ими пользоваться; 2) изданные еще в начале прошлого века, они недостаточно критичны754.
Почти все важные для нас акты сведены в Тейнеровом собрании, причем значительнейшая часть их появилась в свет впервые в его издании, которое отличается всеми достоинствами. Точный хронологический указатель сопровождается кратким, но всегда верным изложением содержания документа, что значительно облегчает пользование. Вообще издания Тейнера755 представляют нечто монументальное. Для истории занимающего нас предмета они представляют надежнейшее руководство.
С 1868 года стали издаваться во Львове Акты Гродские и Земские756. Со второго тома издание ведет профессор Львовского университета Кс. Лиске, сообщивший ему определенный, единообразный характер. Томы издаются не по векам757, а каждый заключает в себе выборку актов с древнейшего времени, при каждом, кроме оглавления, помещен подробный указатель лиц и мест. Проф. Лиске справедливо гордится изданием. Оно доказывает его удивительное трудолюбие и энергию. Это богатое собрание актов дает, однако, для времени Казимира сравнительно немного. Со времени правления Владислава Опольского число актов значительно возрастает. Наибольшая часть их относится к XV веку. Русских актов в собрании всего лишь несколько. Для характеристики внутренних отношений в стране это материал единственный.
Вот главнейшие источники, которыми мы пользовались постоянно. Как фактические данные, так и главнейшие выводы, обоснованы нами на их показаниях. Другими собраниями источников нам приходилось пользоваться лишь попутно758.
Издание Актов Гродских и Земских по-своему характеру примыкает к тому направлению польской исторической науки, которое рекомендует ее с прекрасной стороны. Движение, начавшееся в ней с нынешнего столетия, представляет вообще явление весьма отрадное и поучительное. Еще в 1802 году Коллонтай в одном из своих писем считал необходимым: 1) дополнить и издать дипломатарий Догеля; 2) озаботиться изданием критического исследования произведений, относящихся до истории; 3) напечатать тексты старых анналистов и историков (scriptores rerum polonicarum) с необходимым ученым аппаратом, 4) наконец, составить ряд монографий, имеющих в виду разъяснение внутренних отношений.
Польская историческая наука как будто не теряет из виду этого широкого плана и посильно стремится к его осуществлению, а благородная инициатива отдельных лиц и широкий, все более и более крепнущий в польском обществе интерес к родной истории в значительной степени помогает этому. В смысле оживления польская историческая наука представляет явление действительно поучительное759. Таково ли оно вообще, сказать не беремся. Мы судим здесь о польской исторической литературе с точки зрения ее отношений к занимающему нас вопросу — вопросу, представляющему больное место польской науки, как равно и польской жизни, но с другой точки зрения мы, к сожалению, и не можем оценивать ее в данном случае. В польской литературе 1863 год считается гранью, резко отделяющею старое направление от нового. «Перемена», говорит В. Смоленский, — «сказалась и в общественных идеалах, и в философских взглядах... Вместо философского идеализма молодежь стала усваивать себе, правда, не из первых рук — взгляды Конта, Тэна, Дарвина, отделалась от узости католицизма и шляхетчины и высоко подняла знамя свободной мысли и демократизма. На место прежних, столь дорого стоивших порывов, поставлена была программа органического труда, свобода научного исследования, борьба с авторитетами». Одновременно следует отметить факты, которые должны были оказать на развитие польской исторической науки самое благотворное влияние. В 1869 г. учреждена была кафедра польской истории в краковском университете, в 1872 г. Краковское ученое общество преобразовано в академию наук, с 1882 г. кафедра польской истории открыта и во Львовском университете. Научное оживление должно было естественно в значительной степени подняться, а соответственно новому настроению польского общества, оно должно было сказаться в новых формах. И оно действительно сказалось. Выражением его явилась «История Польши» М. Бобжинского760. Не то, конечно, важно, что сам Бобжинский выступил с ней, как представитель нового направления, новой исторической школы, важно, что таковым его признали все. Принципы этой новой школы следующие: 1) нельзя пользоваться историей для доказательства какой нибудь априорной системы; 2) нельзя искажать исторической правды для каких бы ни было видов; 3) основой исторического суда должно быть строгое знание социальных и политических наук761. Каково должно быть состояние истории, как науки, там, где подобные принципы провозглашаются торжественно, понятно само собою. Несомненно однако, что провозглашение их служит доказательством сознания болезненной ненаучности направления, господствовавшего раньше, и в некоторой степени естественно в ней утвердившагося, благодаря особым обстоятельствам, при которых приходилось развиваться польской исторической науке. В этом смысле действительно нельзя не усматривать поворота в польской историографии, точнее поворота во взглядах польских историков на задачу и приемы научных работ762. Но из этого же следует, что, несмотря на количественное богатство трудов, польская историография только теперь пытается стать наукой, по крайней мере, только теперь она решилась громко провозгласить положения, которые вообще везде считались азбучными. Это торжественное развертывание научного знамени с надписью: «объективность» всего ярче свидетельствует о младенческом состоянии польской исторической науки, а фактически оно вполне подтверждается отношением ее к занимающему нас вопросу. Если в трудах прежних польских историков этот вопрос был поставлен и решался неправильно, то это и неудивительно. Научная обработка польской истории началась в тяжелую годину польской исторической жизни, когда трудно было и требовать спокойного отношения к минувшему763. В виду тяжелого настоящего это минувшее представляло единственное утешение. Еще и в настоящее время этнографическая Польша представляется политической мысли поляков, как «удушливый провинциальный закоулок, в котором не может хватить воздуха для польской груди»; еще и теперь предпочитают они мечтать о минувшем, нежели тесниться в этом закоулке764. Что же должно было быть в первую минуту после катастрофы! Под впечатлением ее перо выпало из рук Нарушевича: в 1793 году, при свидании с королем, в ответ на его ободрения он сказал, что не возьмет пера в руки, что теперь ему не для кого писать. Но собственно говоря, и начинать свой труд ему приходилось уже тогда, когда признаки предстоящей грозы сказывались вполне ясно. Удивительно ли, что он с особенной отрадой переносился к далекому прошлому. Перед умственным его взором носились образы славных предков, могучих польских государей, расширивших пределы государства, торжествовавших над его врагами. Все вопросы по линии Буга и Карпат, даже подробнее, чем у позднейших историков, разработаны Нарушевичем, и все оказались у него в пользу Польши765.
Еще менее можно ожидать правильной постановки вопроса о русских землях у Лелевеля, писавшего как раз в то время, когда поляки обратили все силы на заживление тяжелых ран, и когда, благодаря отношению русского правительства, это как будто казалось возможным. Известно, на что была направлена система общественного образования и воспитания, под руководством А. Чарторыжского и Ф. Чацкого. Почти одновременно в польской художественной литературе возникает так называемая украинская школа, облекающая политические мечты поляков в поэтические образы. При таком общественном настроении можно только удивляться Лелевелю, что он, все-таки, удержался в известных границах, что он, например, не скрывал роли и значения русского влияния в Литовском государстве766.
Краковская историческая школа, представительница современной польской историографии, не только не шагнула вперед в занимающем нас вопросе, но, можно сказать, запутала и затемнила его. Все главнейшие ее представители: Бобжинский, Шуйский, Смолька, в некоторых вопросах не всегда согласные между собой, в вопросе об отношениях Польши к Руси-Литве решительно сходятся в признании польской культурной миссии и благодетельности польского влияния767, с тою разве разницей, что более других трезвый Бобжинский меньше налегает на значение католицизма, на что особенно напирает Шуйский. Середину между ними занимает Смолька, но за то его труды, вообще прекрасные по тщательной отделке и изложению (иногда, впрочем, слишком вычурному), отличаются особенностью, которую, кажется, всего вернее можно назвать мистическим сентиментализмом768. В этом случае Смолька, быть может бессознательно возобновил отчасти манеру Шайнохи, хотя все-таки не достиг того совершенства в изложении, какое невольно пленяет в трудах этого замечательного мастера слова769; с другой стороны, нельзя не заметить, что Смолька направил идеализацию не на быт, как Шайноха, а на политическую жизнь Польши. У всех названных писателей Краковской школы несомненно богатый запас сведений: роль и значение русского элемента в литовском государстве они могли бы обосновать гораздо тверже, нежели Лелевель; много частностей получает у них и новую верную постановку, и новое более верное освещение, чем прежде; общее, однако, не изменяется нисколько770. В их трудах польская историография сделала громадные технические успехи: распределение матерьяла, общая конструкция сочинений, наконец, изложение — все это доведено до высокой степени совершенства, но сущность дела остается прежняя, старая771. «Краков», говорит В. Смоленский, — «представляет очаг догматов в обширном значении этого слова», а современное положение поляков в Галичине, прибавим от себя, по-прежнему весьма мало благоприятствует спокойствию польской мысли. В большой энциклопедии Оргельбранда, бывшей в начале 60-х годов главным центром представителей польской мысли, о народности и языке русских галичан сказано следующее: «народ одного племени с польским, а его наречие очень близко к польскому языку, так, что поляк и русин могут без труда понимать друг друга»772. И в 1886 г. то же самое считает возможным говорить Смолька, усматривая в русских галичанах таинственные впрочем и для него самого признаки извечной их связи и начального единства с поляками773. Одним словом, если теория воспитанника Кременецкого лицея Валериана Врублевского774 потеряла всякий научный кредит в применении к коренной Польше, то она и теперь еще сохраняет в польской науке силу относительно связанных с Польшей литовско-русских земель, для которых польское «слово», то есть идея, выставляется спасительным и в трудах современных, несмотря на новую фактическую разработку исторического материала, ясные указания коего остаются по-прежнему невразумительными, ибо ими не желают вразумляться775. Повторяем, краковская школа производит чрезвычайно грустное, можно сказать, удручающее впечатление. Для польской истории вопрос об отношениях Польши к Руси есть вопрос основной. Вот почему неправильная его постановка имеет решительное влияние на состояние всей науки. У поляков могут выходить прекрасные издания источников, могут появляться прекрасные монографии по отдельным вопросам, обличающие и высокий талант, и глубокую эрудицию авторов; но до коренной переработки вопроса об отношениях к Руси, в их науке не будет прочного фундамента, на котором она могла бы твердо опираться. Действительный вклад в изучение истории русско-польских отношений составляют не произведения ученых краковской школы, а труды не принадлежащего к ней К. Стадницкого. Его биографические очерки Гедиминовичей давно приобрели почетную известность. Без них решительно нельзя обойтись при изучении истории Литвы-Руси. К сожалению, отдельные биографии не дают цельной картины состояния Литовско-Русского государства при Гедиминовичах. Подробности, однако, разработаны Стадницким прекрасно. Лучшие его очерки — биографии трех Гедиминовичей: Ольгерда, Кейстута и Любарта776 — касаются прямо нашего периода.
В противоположность традиционной неизменности взглядов польской исторической науки на русско-польские отношения, русская историческая наука, особенно в последние годы, представляет правильный рост, правильное и неуклонное развитие. Тот же 1863 год, который поляки ставят гранью в истории своего общественного развития, можно принять за грань в развитии и нашей общественной мысли, и нашей науки в отношении к занимающему нас вопросу. Польский, точнее западно-русский вопрос стал предметом живых обсуждений наших публицистов777, а что гораздо важнее — история западной Руси и Литвы стала с того времени предметом постоянной научной разработки; вместе с этим все более и более раскрывалось ее общерусское значение. Шаг за шагом пределы русского мира как бы восстановлялись в русской исторической науке, которая в трудах последних годов стала наконец на фактическом русском рубеже778.
Примечания
737. В настоящем дополнительном очерке мы желаем представить не библиографический перечень источников и пособий, относящихся к предмету нашего исследования, а состояние его научной обработки, и отношение к нему польской и русской историографии.
738. Отношения к Чехии касаются начального темного периода нашей истории; к тому же они так мимолетны, что их можно считать разве предзнаменованием будущего, если только возможны в науке такого рода допущения. Во всяком случае они относятся к области изначального духовного славянского единения и чужды политического характера. По объяснению В. Э. Регеля, учредительные грамоты Пражской епархии представляют возобновление Велико-Моравской епархии св. Мефодия: Сборник статей, составленный и изданный учениками В. И. Ламанского. С.-Пб. 1883. Гораздо более были продолжительны, а потому и важны, и не столь отвлеченного характера отношения Галичины и Угрии. След их до сих пор остается не только в официальном титуле Угорских государей, но и в существовании полумиллиона русских подданных Угорской короны. В виду этого отношения к Угрии должны бы обратить на себя внимание русских историков. Путь начинают уже прокладывать русские слависты. Специально историей Угрии и ее отношениями к славянству занимается К. Я. Грот. Общее указание на значение для нас истории Угрии см. его «Новые труды по истории Венгрии» — Сборник, как выше, стр. 57—63. Его же «Моравия и Мадьяры» (С.-Пб. 1881) имеет к Галичине довольно отдаленное отношение; но книга «Из истории Угрии и Славянства» (Варшава. 1889) прямо касается Галицких отношений за время с 1141 по 1173 г. — В нашей литературе русской Угорщине посвящено не мало статей. Перечень их, составленный Ф. М. Истоминым, см. в книге: Угро-русские народные песни, Г. А. де-Воллана. С.-Пб. 1885, стр. 2, пр. 1; но большая часть их имеет или чисто этнографический характер, или рассматривает позднейшее время. Вопрос о времени поселения русских за Карпатом и об их отношении к остальному русскому миру до настоящего времени остается открытым.
739. Акты и документы, имеющие в данном случае особенное значение, стали издаваться лишь в самое последнее время. Наука только еще начинает пользоваться ими.
740. В монографии, посвященной подготовке Люблинской унии, А. Mosbach, Początki Unii lubelskiej, Познань. 1872, для занимающего нас периода отводит всего две страницы.
741. Русская История, т. 2, вып. 1-й. С.-Пб. 1885.
742. Jiří II, poslední kníže veškeré Malé Rusi, Časop. Mus. Kral. Česk, 1883 г. Русский перевод этого исследования с дополнениями А. А. Куника, оказался, к сожалению, для нас недоступным.
743. M. P. H., II, 621 пр. 1.
744. Очерк, 51.
745. Заметки, 46. Обещанная им же отдельная монография по истории южной Руси во второй половине XIII века и первой XIV, Ib, 46, пр. 2, сколько мне известно, до сих пор не появлялась.
746. Первоначально они печатались в Киевских Унив. Известиях.
747. Андрияшев, Очерк, 207, пр. 2: «во всяком случае вопрос этот (о личности Юрия II) не может быть решен в ту или иную сторону с помощью только источников, которые теперь у нас есть». Конечно, если считать источниками только то, что было под руками г. Андрияшева. См. здесь же его заявление о грамоте Юрия II 1339 г.
748. Die Gründung der römisch katholischen Bisthümer in den Territorien Halicz und Wladimir. Archiv für oster. Gesch. 1875, т. 52.
749. O początkach arcybiskupstwa i biskupstw katolickich łacińskiego obrządku na Rusi halickiej i Wołyniu. Львов. 1882.
750. Лаврентьевская, Ипатская, Воскресенская, Никоновская, Новгородские — в Полн. Собрании русск. летописей; Супрасльская, изданная кн. М. А. Оболенским, Москва 1836 г. Сюда же относится Кенигсбергская, которою, к сожалению, мы пользовались только в ненадежном издании 1767 г. Библиотека Российская историческая, С.-Пб., и История Российская Татищева, чч. 2 и 3. Москва 1773—1774.
751. Библиографический их обзор сделан А. И. Барбашевым в Библиографе, 1888 г. № 2.
752. Vetera Monumenta Poloniae et Lithuaniae gentiumque finitimarum historiam illustrantia ab Aug. Theiner, t. I (1217—1409). Romae. 1860.
753. Bullarium ordinis fratrum Praedicatorum, opera Thomae Ripoll. Romae. 1720, слл.; Wadding, Annales minorum, Romae. Не мало папских грамот помещено у Voigt'а, Cod. dipl. prussicus, т. I — II. Кенигсберг. 1836—1842; Тургенева, Histor. Russ. Monum., т. 1, 1841, и Suppl. 1848. Здесь же помещены некоторые акты, доставленные Зубрицким из галицких архивов (перечень их помещен в предисловии под буквами: i, к)., но в Актах Грод. и Земск. они напечатаны исправнее и полнее.
754. Рейфенкугель указал не мало ошибок в доминиканском булларии.
755. Кроме указанных Mon. Pol. et Lith., имеют отношение к нашему предмету его же Monumenta Hungariae.
756. Akta Grodzkie i Ziemskie z czasów Rzeczypospolitej polskiej z Archiwum tak zwanego bernardyńskiego we Lwowie. Мы пользовались девятью томами 1868—1883 гг. Всего в настоящее время издано 12 томов. С 10-го тома издание изменяет характер. 10-й том заключает в себе реестр актов (oblata) львовских до конца XVIII в., 11-й том — реестр судебных актов саноцких (1423—1462); 12-й — таковые же акты галицкие с 1435 г.
757. Что составляет главнейшее неудобство издания.
758. Отметим главнейшие: 1) Monumenta Poloniae historica, томы: I — 1864, II — 1872 г. изданы А. Белевским; III — 1878 г. и IV — 1884 г. Краковскою академией. Кроме польских анналистов здесь помещен целый ряд летописцев (рочников), из которых некоторые имеют значение и для нас. Не всегда, как мы видели, говоря о хрониках Яна и Траски, издание можно назвать безукоризненным, но богатство заключающагося здесь материала неоспоримо, а приложенные к каждому памятнику предисловия особенно важны по тщательному описанию рукописей. 2) Codex diplomaticus Poloniae, томы I — 1847, II — 1848—1852 гг. (в двух частях) Ржищевского и Мучковского, т. III — 1858 г. — Бартошевича; в последнем помещена между прочим грамота Юрия II от 1339 г. 3) Codex dyplomatyczny księztwa Mazowieckiego. Т. Любомирского. Варшава. 1863. имеет отношение к нашему вопросу по некоторым актам между Литвой и Мазовией. Издание без всякого критического аппарата и даже указателя. 4) Inventarium omnium et singulorum privilegiorum, litterarum, diplomatum... Париж — Берлин. 1862. представляет плохую попытку регистрировать акты краковского государственного архива. 5) Archiwum książąt Lubartowiczów-Sanguszków w Sławucie, т. I. Львов. 1887 г. Здесь помещен договор Любарта с Казимиром в 1366 г. и несколько актов весьма важных для первоначальной истории князей Острожских. Неблагоприятный и в значительной мере справедливый отзыв Прохаски об этом издании см. в Ateneum 1887 г. Второй том не представляет для нас интереса. Русские издания: Акты, относящиеся к истории западной России, т. I. С.-Пб., 1846, и Акты южной и западной России, т. II. С.-Пб. 1865, интересны для нас лишь по нескольким, помещенным в них документам. Другие издания источников, к которым нам приходилось обращаться, указаны в примечаниях.
759. Главнейшие факты, сюда относящиеся, суммированы у Вл. Смоленского, Szkoły historyczne w Polsce, гл. IV, Ateneum, 1886 г., XI.
760. Два тома. Варшава. 1880, издание 2-е. Теперь появилось уже и 3-е, с добавлениями.
761. Смоленский, Szkoły, Ateneum, 1886 г., XII. У Бобжинского, Dzieje, I, 62, эти положения выражены гораздо многословнее.
762. Подробнее об этом у Н. И. Кареева, Новейшая польская историография и переворот в ней, Вестн. Евр. 1886 г., и отдельно по-польски: Najnowszy zwrot w historyografji polskiej. С.-Пб. 1888.
763. Спокойствия не могли соблюсти поляки даже при издании документов: «niektorzy, jak Raczyński Edward opuszczali z tekstu pomników nielicujące z ich przekonaniami ustępy». Смоленский, Szkoły, Ateneum, 1886, XI, 313.
764. К. Валишевский, Historyografia polska przed krytyką rossyjską, Kwartalnik 1888, IV.
765. В разработке вопросов, касающихся Руси, Нарушевич шел за Длугошем, у которого, как известно, по обстоятельствам времени, было не мало причин решить их категорически.
766. Dzieje Litwy i Rusi aż do Unii z Polską w Lublinie, Полн. собр. V, 134.
767. См. выше, стр. 172.
768. Всего ярче он сказывается в его книжке по поводу пятисотлетия соединения Литвы с Польшей. Rok 1386. Краков. 1886.
769. Характер его произведений известен. В своих очерках, касающихся Руси, он останавливается на времени позднейшем: Dwa lata dziejów naszych (1646, 1648), Jak Ruś polszczała — эпизод из истории XVI в. Нашего периода отчасти касается его «Ядвига и Ягайло».
770. Особенно, например, у Смольки, Kiejstut i Jagiełło, где очень ярко выставлена мысль о падении Литвы, как русской державы при Ягайле, но тут же см. § 4: Litwa i Moskwa, и § 6: Ruska cerkiew.
771. Несомненно большие таланты названных Краковских ученых в значительной степени сглаживают недостатки их трудов. Мы их не перечисляем, так как они вообще известны, а те, которыми мы пользовались, цитованы, с приведением полных заглавий, в примечаниях. К чему приводят Краковские идеи, при отсутствии крупного таланта, лучше всего показывают вышедшие в прошлом году во Львове сочинения: Э. Брейтера, Владислав кн. Опольский, и К. Горжицкого, Соединение Червонной Руси с Польшей при Казимире.
772. Enc. powsz. VI, 479.
773. Rok 1386, стр. 95.
774. Słowo dziejów polskich. Лейпциг. 1858—1860. Три тома.
775. Это сказывается между прочим и на отношении Краковской школы к вопросу о влиянии на Польшу тевтонизма. Нарушевич старался обходить вопрос об отношении польских князей к немецким императорам; где нельзя было обойти его, смягчал тяжесть действительности. Например, по поводу унижения Болеслава IV в Кришкове, Нарушевич говорит: «Uchylają się narody przed narodami w przykrych dla siebie okolicznościach, zachowując czasowi poprawę losów swoich», История, VI, 39, пр. 3. Прямее, хотя тоже не без прикрытия истины, смотрит в глаза действительности Лелевель. См. его O związkach z Niemcami krolów polskich, Polska wiek. śr, II. Познань. 1847. Но ни Нарушевич, ни Лелевель не прикрывали других сторон немецкого влияния. «Kraj cały, говорит Лелевель, — mogł niepodległość i narodowość stracić», Dzieje Polski, Полн. Собр., II, 45. Нарушевич вовсе не увлекается немецким правом, считая его выгодным лишь для отдельных частных лиц, но ослабляющим силу государства, История, IX, 147 пр. Совсем иначе, как мы видели (см. гл. I), смотрят на этот вопрос Краковские ученые, забыв даже Шайноху, изобразившего влияние тевтонизма, как в Bolesław Chrobry i Odrodzenie się Polski za Władysława Lokietka, так и в Jadwiga i Jagiełło, гл. VIII. — Разница в ученой дисциплине сказывается особенно ярко, при сопоставлении трудов Краковских с трудами Репеля и Грюнгагена, не называем Каро, его труд в этом отношении несравненно ниже труда Репеля. Впрочем и сами поляки начинают надлежаще оценивать труды Краковских ученых, см. Вл. Смоленский, Szkoły, гл. VI, Ateneum 1886, XII.
776. Olgierd i Kiejstut. Львов. 1870. Lubart xiąże Wołynski (Synowie Gedymina, т. 2-й). Львов. 1853.
777. Этой стороны мы не будем касаться. Наиболее важное указано Н. И. Кареевым, Падение Польши в исторической литературе. С.-Пб. 1888, гл. V.
778. См. выше, стр. 185 слл. Очерк изучения литовско-русской истории в главнейших чертах представлен у Н. Дашкевича, Заметки, предисловие. В частности, замечания об отношении русских историков к Забужью высказаны Е. Крыжановским, Забужная Русь, 55, 3—4. См. также предисловие Я. Головацкого, к III т. Актов Виленск. Археогр. Коммиссии. В трудах галицких ученых объем вопроса обыкновенно суживается. Во всяком случае им принадлежит заслуга определения крайнего западного русского рубежа (Зубрицкий, А. Добрянский). В новейших галицких трудах нельзя не отметить явной тенденциозности. Укажем как на пример на Geschichte der Union Ю. Пелеша и Obrazki Przemyśla А. Левицкого.