Предисловие
Борьба Польши и Литвы-Руси за Галицко-Владимирское наследие. Современная орфография. И. П. Филевич, Санкт-Петербург, 1890.
В предлагаемых очерках мы неоднократно имели случай указывать, что за все время самостоятельности Галич не только ничем не выделялся в ряду других русских земель, но что ход его внутренней жизни представляет замечательную аналогию с ходом исторического развития земли, ставшей впоследствии ядром объединения Руси. По крайней мере, наиболее важные моменты были как бы предвосхищены Галичем: здесь раньше, чем на севере, старым городам противопоставлен был новый город, княжий — Галич; здесь же раньше начинается объединение земель, и одновременно юг и север стараются переместить в свою землю представителя духовного единства Руси. Нельзя не отметить, что все эти проявления были связаны именно с галицкою почвой. Представителями их явились, правда, князья Волынские, но возможность их осуществления опиралась, очевидно на Галич. «Более ми того не надобе Володимир», говорит Роман, получив Галич: не из Володимира, следовательно, можно было стремиться к достижению великих целей. Такую же притягательную силу имел Галич и для Даниила, который не мог успокоиться до тех пор, пока не овладел им; только утвердившись здесь, развернул он свою деятельность и, насколько было возможно, добился осуществления идей отца.
Эти идеи скоро стали общим достоянием населения и поддерживали целость земли при слабых Даниловичах и Юрии-Болеславе. Но на галицко-волынской почве они не могли осуществиться. Другая земля, шедшая, как мы видели, по следам Галича, явилась их полною выразительницей. Роль Москвы определилась как раз тогда, когда над Галичем разразилась гроза, и как раз незадолго до окончательного прекращения борьбы на западе был нанесен первый решительный удар вековому врагу на востоке, причем пало значение Литвы, как русской державы. Имя Димитрия стало грозным для врагов: его «боялся и трепетал» Ягайло; с надеждой и упованием стала произносить его вся Русь от края и до края. Момент, ставший решительным для Восточной Руси, был не менее решительным и для Западной. Победа на востоке стала залогом будущей победы и на западе. В этом и заключается тесная связь исторической жизни обеих половин русского мира, при всем видимом различии ее хода. С этого времени, связанный с Польшею, Галич является местом постоянного противодействия Польше, а в силу этого он был объектом непрерывного воздействия с ее стороны. Как сказывалось то и другое в занимающий нас период — до 1433 г., — ответ представляют настоящие очерки. То, что происходило на Галицкой почве после 1433 г., не входит в пределы нашей задачи, но мы считаем уместным привести здесь слова П. А. Кулиша, прекрасно определившего историческую роль Галичины. Именно она, а не другая часть юго-западной Руси, «выработала идею церковного братства, как единственное оставшееся ей средство возвратить русской иерархии прежний характер, а Русской церкви прежнюю самодеятельность; она послужила рассадником церковных братств по другим русским областям, она дала братствам людей для защиты народного дела». Раньше других частей оторванная от своего целого политически, Галичина позже всех других частей порвала с ним связь церковную. «Была, значит» — продолжаем словами Кулиша — «в прикарпатском крае какая-то сила, которой не доставало жителям прочих частей польской Руси для того, чтобы заявить о своей русской народности, в виду иноплеменного общества, стремившагося переработать русский элемент в собственную сущность». На галицкой почве столкнулись Русь и Польша. Польша, по-видимому, восторжествовала. Конец XIV века представляет начало нового блестящего периода польской истории. «Для тех», говорит Бобжинский, — «которые освободили страну от домашних смут, присоединили без оружия Русь и Литву, а оружием нанесли решительный удар ордену, казалось не было ничего невозможного». Да, казалось... А между тем во всем дальнейшем ходе польской истории, среди видимого блеска и славы, пытливое внимание исследователя поражается диссонансами, которые постепенно становятся все более и более грозными и наконец разражаются над Польшею громом. Ни претворить в себя Русь, ни тем более уничтожить ее Польша оказалась не в силах. Без унии она «не могла существовать, но уния же и подрывала ее существование». Круг безвыходный, признается Смолька, и ищет выхода в сознании принесенной на алтарь высших целей жертвы, которая «не может пропасть без следа и, подобно фениксу, должна возродиться из пепла». Какое безотрадное для народа, неубедительное для историка объяснение! Что всего хуже, оно вносит мистический туман туда, где дело чрезвычайно ясно. «Для счастья Ягайла Польша», по меткому выражению Каро, — «была слишком мала», ее ядро оказалось слишком незначительным для того «пространства», которое временно ему удалось механически связать с собою. После Люблинской унии несоответствие данных, какими обладала Польша, с целями, каких она положила достигнуть, стало очевидным; но польское ядро оказалось сравнительно слабым даже с тою землицей, которой первый период совместной жизни с Польшей рассматривается в предлагаемых очерках. Как ни старалась Польша, она достигла лишь того, что на небольшом пространстве Галичины гораздо раньше обозначились все те явления, которые впоследствии совершались на всей западно-русской земле.
Даже последний цвет польского господства, церковная уния, с введением которой можно усматривать в польско-русских отношениях начало конца, и та лишь на несколько лет не совпала с заключением галицкой трагедии. Только несколькими годами позже (именно в 1443 г.) проникли сюда отголоски Флорентийской унии, предшественницы Брестской; но за то одновременно с ними обнаружились отмеченные Длугошем результаты польского хозяйничанья — бегство русских в степи и мстительные набеги их оттуда на новых хозяев; обнаружилось козачество! Далеко от Галичины окрепло оно, но лишь на галицкой почве счел возможным остановиться Хмельницкий. И по настоящее время «только представители русской национальности в Галичине имеют право на название народа, которое дается не высокою образованностью, не завоевательными подвигами, а живою связью живых людей и отдаленнейшим прошедшим страны» (Кулиш). Главный источник противодействующей силы не иссяк таким образом в Галичине и до сего дня. Исследователю отдаленной эпохи нет дела до современной политической злобы, но если эта злоба представляет очевидный результат исторического хода, если все продолжающияся воздействия и противодействия, изменившись в формах, продолжают оставаться те же по существу, будучи направлены, с одной стороны, к уничтожению или, по крайней мере, искажению народности, с другой — к ее охранению, то подобный факт не только позволительно, но должно отметить. Связь всех этих явлений до такой степени очевидна, что совершенно излишне уяснять ее подробнее. Можно сказать, что и в настоящее время старый Галич не изменяет своей исторической роли: продолжая и теперь оказывать посильное противодействие не только не прекращающимся, но как будто даже усиливающимся попыткам полонизации, он вместе с другими своими частями, давно соединенными с целым, но лишь весьма недавно освобожденными от иноплеменного влияния, оказывает воздействие на развитие и укрепление национального обще-русского сознания. Все это определяет значение столетия русско-польских отношений, послуживших предметом настоящих очерков.
Предмет этот в науке или вовсе оставлен без внимания, или затрогивается лишь мимоходом. История Галича привлекает к себе общее внимание: русские и поляки, чехи и немцы посвящают ей свои труды, и все-таки решительный момент столкновения Польши и Литвы-Руси, следующая за ним продолжительная борьба и внутренние отношения в стране до смерти Ягайла, все это остается в стороне, не разъясненным, как будто не поддающимся исследованию. А между тем занимающий нас период представляется во многих отношениях весьма важным. Им на деле определяется значение предшествующей деятельности западно-русских объединителей — Романа и Даниила, и, что, пожалуй, еще важнее, взаимное отношение главнейших частей русского мира — юной Москвы и старого Галича, в период непосредственно следующий. Таким образом не только в западно-русской, но и обще-русской истории судьбы Галицко-Волынской земли восполняют чувствительный пробел, весьма заметный в теперешней постановке вопроса об отношении русских земель друг к другу со времени смерти Даниила. Что касается истории Западной Руси, то занимающий нас период представляет исходный момент ее вековых отношений к Польше. Эти отношения решительно не могут быть поняты правильно без правильного освещения их начала, определившего в конце концов положение обеих сторон и обусловившего их дальнейшую роль. Точно также, здесь же получает объяснение роль Литвы и ее отношения к Руси при Гедимине и за все время княжения Ольгерда, как равно и отношения Руси и Литвы к татарам.
Указывая научное значение занимающего нас вопроса, мы указываем вместе с тем цели, какие мы имели в виду. В какой мере мы их достигли — судить не нам. Считаем нужным прибавить, что в виду характера предмета мы старались в большинстве случаев говорить словами документов и нигде не допускали предположений, которые бы противоречили их свидетельству. Вот почему мы должны были отвести, быть может, слишком много места примечаниям.
Труд кончен, и мысль естественно переносится к тем, без содействия коих он вряд ли мог бы быть исполнен. Все время я пользовался советами и указаниями К. Н. Бестужева-Рюмина. Постоянное содействие и самое теплое внимание я встретил со стороны Е. Е. Замысловского и Л. Н. Майкова. Благодаря П. А. Сырку и В. А. Кракау, я имел возможность свободно пользоваться многими книгами, что весьма облегчало мою работу.
И. Филевич.
С.-Петербург, 24-го марта 1890 года.