Br
Брестчина
Производит · Предлагает · Приглашает

III. Вопрос о Галицкой митрополии

Борьба Польши и Литвы-Руси за Галицко-Владимирское наследие. Современная орфография. И. П. Филевич, Санкт-Петербург, 1890.

Мир и спокойствие православной церкви впервые были нарушены со вступлением на русскую почву ляха в качестве владетельного лица, но и в этом случае дело кончилось лишь не вполне ясными попытками, имевшими однако для начинателя весьма трагические последствия.

16-го июня 1327 г. Иоанн XXII пишет ликующее письмо Галицкому князю, по поводу желания последнего приступить к единению с Римскою церковью. По-видимому, папа мог надеяться осуществить теперь планы Иннокентия III и Александра IV, но намерения князя скоро сделались известны митрополиту Феогносту, и он поспешил к месту опасности. С 1329 по 1331 г. Феогност был в Киеве, потом на Волыни. Здесь во Владимире в 1331 г. он рукоположил в Новгородские епископы Василия, вызванного снова туда же в 1334 г., по возвращении Феогноста из Греции. В рукоположении принимали участие епископы: Григорий Полоцкий, Афанасий Владимирский, Феодор Галицкий, Марк Перемышльский и Иоанн Холмский421. Цель этого полного собора западно-русских иерархов объясняется характером и деятельностью Юрия-Болеслава, открыто перешедшего в католицизм и долженствовавшего поэтому с ревностью ренегата содействовать целям католической пропаганды, ставшей, как мы видели, именно к этому времени особенно напряженной. Видно, митрополит придавал серьезное значение церковным делам православной окраины и желал укрепить дух пастырей для мужественного отпора угрожавшей опасности. Трудно сказать с полною определенностью, каковы были замыслы Юрия Болеслава; они, как и все, касающееся галицкой истории занимающего нас периода, темны, и исследователям поневоле приходится прибегать к предположениям и догадкам. Юрию-Болеславу приписывают желание учредить отдельную митрополию в Галиче и таким образом подготовить введение унии или католицизма, так как новый митрополит должен был быть лишь послушным орудием в руках князя. Таким образом мы прямо подходим к вопросу о Галицкой митрополии, то есть, духовному разобщению русского мира, факту, осуществлявшемуся, как известно, в позднейшее время и действительно подрывавшему один из коренных устоев духовного русского благосостояния. Вот почему указанный вопрос мы считаем необходимым рассмотреть по возможности обстоятельно, так как он прямо затрогивает самую сущность, как внутреннего состояния православной церкви в Галиче, так и ее отношения к остальному православному миру. Предположение Ржежабка, приписывающего Юрию-Болеславу планы духовного разобщения русского мира, с особенною яркостью может иллюстрировать как способ возникновения, так и характер научной постановки вопросов, касающихся нередко существенных сторон галицко-русской жизни, а потому рассмотрение вопроса об отдельности Галицкой митрополии мы и начнем с разбора указанного предположения Ржежабка, столь блистательно обнаружившего и научную основательность, и научное остроумие.

На чем основывает Ржежабек свое мнение? На предполагаемых, но совершенно не известных нам в точности, переговорах Юрия Болеслава с Феогностом422, на упоминании имени Феодора в числе Галицких митрополитов в грамоте Казимира Константинопольскому патриарху и, наконец, на подписях в грамоте Юрия II от 1335 г. Недостаточность первого основания видна сразу, и конечно, сам Ржежабек не придает ему особенного значения. Документальным основанием правдоподобности предположения Ржежабек считает упомянутую грамоту Казимира, сообщение которой он, конечно, не подвергает никакому сомнению. Но дело в том, что, как увидим ниже, точное согласование ее показаний с известными нам несомненными фактами из истории Русской церкви невозможно, а это обстоятельство в значительной степени должно подорвать веру в точность приводимого Казимиром перечня Галицких митрополитов, из которых последний (в грамоте названы: Нифонт, Петр, Гавриил и Феодор), Феодор, обыкновенно отожествляется с бывшим при Юрии-Болеславе Галицким епископом Федором.

Хронологическая возможность такого отожествления должна была в глазах Ржежабка поддержать веру в точность перечня, которого он не имел надобности подвергать подробному рассмотрению, так как вопроса о Галицких митрополитах он касается лишь мимоходом, а затем та же самая вера могла дать Ржежабку основание для смелого предположения, которое он высказал по поводу подписей в упомянутой грамоте Юрия II от 1335 г. Федора, упоминаемого в этой грамоте без всякого титула, Ржежабек считает одним и тем же лицом с Федором епископом Галицким, упоминаемым в грамоте того же князя от 1334 г. Титул при имени Федора пропущен, по мнению Ржежабка, именно потому, что как раз около этого времени шла речь о назначении его в митрополиты423.

С этим предположением мы решительно не можем согласиться. Епископ Галицкий Федор занимает в грамоте 1334 г. первое место, что совершенно естественно по его сану: даже в грамотах Владислава Опольского православные архиереи, если им приходилось присутствовать при совершении актов, помещались на первом месте424. В грамоте 1335 г. мы встречаем Федора без всякого титула после Димитрия Детка, «воеводы» белзского, придворного судьи, «воевод» перемышльского и львовского, то есть, на шестом месте, при восьми присутствующих лицах; между тем, если бы действительно Феодора прочили в митрополиты, это было бы лишь новым основанием выдвинуть его на первое место, какую бы силу и влияние ни получили к тому времени «бояре и воеводы». Если ко времени составления грамоты он не получил канонического утверждения, то это вряд ли могло мешать назвать его «нареченным» и во всяком случае не могло служить основанием отнимать у него его епископский титул и, так сказать, понижать его в подписях. Все подписавшиеся называют себя по именам и фамилиям (прозвищам) или по отчеству425; исключение представлял бы только «воевода» луцкий, названный в грамоте, при чтении Ржежабка, просто — Otek. Гораздо естественнее считать воеводой луцким Федора Отек и не ставить запятой между словами: Chodore и Otek. В таком случае подпись луцкого воеводы не будет представлять ничего странного, не будет и непонятного понижения представителя церкви, которого, напротив, следовало возвышать, если действительно на него возлагались известные надежды. Отсутствие подписи епископа Федора в грамоте 1335 г. объясняется, на наш взгляд, совершенно естественно. Во-первых, грамота дана во Владимире, и если Федору нетрудно было в 1334 г. доехать из Галича до Львова, то странно было бы ехать во Владимир за тем только, чтобы положить свою подпись на документе, не имеющем к церкви никакого отношения. Епископ мог быть призываем в княжескую раду, но непременным ее членом, как известно, не был. Во-вторых, предположение, что епископ Федор был орудием Болеслава, есть только предположение, оснований для него никаких не имеется, наоборот, все вероятности говорят против такого предположения. Мы видели, что епископ Федор не избегал общения с митрополитом Феогностом. К 1334—1335 г. против Юрия Болеслава составилась сильная оппозиция. Нечего говорить о духовенстве, — сами бояре выступили на защиту угрожаемого со стороны князя православия. Это признает и Ржежабек. В виду всего этого представителю Галицкой церкви, о котором вообще нет никаких точных сведений, пришлось бы приписать невероятное ослепление, если б он действительно решился содействовать планам, не имевшим под собою никакой почвы. Федор должен был избегать князя, быть может, стоял во главе оппозиции против него, и во всяком случае она должна была находить в нем сочувствие и поддержку, и следовательно, предположение Ржежабка не имеет в сущности никаких других оснований, кроме веры в точность Казимирова перечня. Перейдем поэтому к рассмотрению данных Казимировой грамоты к Константинопольскому патриарху426, на которой основывается мнение об отдельности Галицкой митрополии, и не мимолетной, а довольно продолжительной. В подтверждение своей просьбы назначить в Галич особого митрополита, Казимир перечисляет Галицких митрополитов, прежде бывших. Таковыми называются в грамоте Нифонт, Петр, Гавриил и Федор. Мы уже заметили, что свидетельство это, при несомненной подлинности, не устраняет недоумений, так как сообщаемые им показания не могут быть примирены с известными нам в точности другими фактами русской церковной жизни. В виду этого митрополит Макарий прямо считает показания Казимира «ложными или не точными», «очевидно преувеличенными»; патриарху нетрудно было бы обличить это, но он не мог этого сделать в виду прямой угрозы Казимира крестить русских в латинскую веру427.

Совершенно иначе относятся к документу другие, например, один из теперешних представителей Галицкой греко-униатской церкви Ю. Пелеш428. Постараемся вкратце суммировать его рассуждения. Первый из называемых Казимиром Галицких митрополитов Нифонт представляет личность, по словам Пелеша, вообще совершенно неизвестную; Петр был, конечно, митрополитом Галицким, но лишь постольку, поскольку был митрополитом Киевским и всея Руси. Отдельного митрополита Галицкого в период времени 1305—1326 годов несомненно не было. Гавриил, также как и Нифонт, «совершенно не известен». Что касается Феодора, то он, по мнению Пелеша, предназначался в митрополиты (кем?), но патриаршего утверждения не получал. Таковы фактические сведения о перечисляемых Казимиром Галицких митрополитах. «Сопоставляя данные о них с историей тогдашней Киевской митрополии»429, Пелеш приходит к следующим заключениям: «Нифонт действительно может быть принимаем за первого Галицкого митрополита (1299—1305 гг.)», ибо как раз тогда митрополит Максим оставил Киев и переселился во Владимир, что должно было побудить Льва Даниловича к установлению собственной митрополии. Во всяком случае митрополия эта «канонически установлена не была», так как потом напрасно, как оказалось, хлопотал об этом Юрий Львович, послав Петра к патриарху. С 1305—1326 годов, как сказано, не было отдельного Галицкого митрополита; то же следует сказать о времени 1329—1331 годов, когда на Волыни действовал Феогност. Вот почему относительно последних двух митрополитов, упоминаемых Казимиром, возникает предположение, что они были лишь викарными Киевского митрополита, и что в перечне митрополичий титул приписан им не верно430. Очевидно, таким образом, что перечень Казимира никак не может быть примирен с несомненными историческими фактами, а между тем он представляет единственное основание для утверждения о существовании Галицкой митрополии в течение более продолжительного времени, а не мимолетном, как оно было в действительности431.

Относительно Гавриила и Феодора Пелеш, хотя и ссылаясь на других, считает возможным допустить ошибку в Казимировом документе. Отчего же не допустить ошибки и относительно Нифонта? «Так как», говорит Пелеш, — «Нифонт назван первым, то время его правления должно отнести к 1299—1305 гг.» В действительности нельзя считать Нифонта митрополитом на том же основании, как и Гавриила и Феодора, ибо во время путешествия митрополита Максима в Царьград, где он в 1301 г. присутствовал на соборе, «он обозревал Волынскую землю и здесь, в числе прочих, ему представлялся игумен Ратского монастыря Петр»432. Если в перемышльской рукописи, о которой упоминает Пелеш433, назван Нифонт, то во-первых, он назван здесь епископом, а не митрополитом, во-вторых, рукопись эта очень поздняя434 и, наконец, в ней после Нифонта поставлен Игнатий. Таким образом считать Нифонта отдельным Галицким митрополитом нет никаких оснований, но в таком случае точность Казимирова перечня окажется совершенно недостоверною. Между тем Пелеш не только не отступает перед очевидною фактическою несостоятельностью перечня, но считает его даже хронологически последовательным и соответственно этому назначает годы митрополитства названных лиц.

Искусственность и натянутость рассуждений Пелеша резко бросаются в глаза. Все эти рассуждения в основе своей имеют мысль, что Галич постоянно стремился к отдельности и осуществлял ее при всякой возможности. Но, спрашивается: отчего же так легко она уничтожалась? Стоит только явиться действительному митрополиту, и нет ее, этой предполагаемой отдельности! Ясно, следовательно, далее что в данном случае просто пользуются отсутствием определенных указаний на отношения Галицкой епархии к митрополии. Таким образом, например, для митрополитства Гавриила назначаются 1326—1329 гг. Но вот в «записях о поставлении русских епископов»435, при Феодоре Галицком стоит год 1328. Митрополитство Гавриила становится таким образом еще менее вероятным436. «От века веков», говорит Казимир, — «Галич слыл митрополией во всех странах и был престолом митрополии от веков». Что же это за особенная извечность, от которой не осталось никаких следов? 13-го декабря 1539 года православные галичане и подоляне обращаются к митрополиту Макарию с просьбой о посвящении для них епископа, и вот что говорят они митрополиту: «тому есть 200 лет и один рок минуло (определенность, невольно обращающая на себя внимание), як владыка на Галиче был»437.

«Духовенство и миряне», справедливо замечает по этому поводу М. Смирнов438, — «запомнили, когда был последний епископ в Галиче, а о двух митрополитах (то есть, 1347 и 1371 гг.), там живших и правивших, совершенно забыли». Вот каково было стремление православных галичан к духовной отдельности; даже памяти о ней не осталось в народе! Политическая махинация прошла над ним без всякого следа, несмотря на то, что была проделана даже неоднократно. Что теперешние духовные представители галичан смотрят на дело иначе, — понятно. Но странно и поистине грустно вот что: предположим, что стремления к духовной отдельности, приписываемые Пелешем галичанам, осуществлялись в лице митрополитов Гавриила и Федора. Во всяком случае они могли быть осуществляемы не канонически. В глазах духовных лиц — а таковы почти все, сколько-нибудь подробно касавшиеся вопроса о Галицкой митрополии и утверждающие ее отдельность в указанный период времени — это обстоятельство должно бы иметь известное значение, но какие-то другие соображения оказываются сильнее.

Как же быть однако с несомненно подлинною грамотой Казимира? Почему, и на каком основании, спросим мы, должно приписывать его словам несомненную историческую точность? «Ради Бога, ради нас и святых церквей», взывает Казимир к патриарху, — «да будет ваше благословение и над сим человеком (Антонием), чтобы престол этой митрополии не оставался пустым, рукоположите Антония в митрополита, дабы не исчез, не разорился закон русский». Что же, следует считать Казимира стоятелем и оберегателем русского закона? Такое предположение, в виду фактов, вызывает лишь улыбку, но ведь столь же несомненны факты, опровергающие точность Казимирова перечня. Очевидно, доверие к документу основывается вовсе не на его действительном характере и значении, а поддерживается по совершенно другим соображениям, которые не могут иметь ничего общего с научной истиной. Во имя чего и на каком основании, спрашивается, — если не допускать прямой злонамеренности — вносится в науку принцип: credo, quia absurdum? В науке нет для него места! Если примем во внимание, что грамота Казимира послужила главным основанием для указанного выше предположения Ржежабка о замыслах Юрия Болеслава касательно Галицкой церкви, что та же грамота побудила его считать Федора (Отека), скрепившего грамоту Юрия II в 1335 г., епископом Феодором, мы будем в состоянии представить себе, каким образом возникает ряд аргументов со всеми признаками научной основательности. Связанные вместе, эти аргументы составляют цепь, сковывающую исследователя, и сколько труда, сколько усилий приходится употребить, чтобы хоть немного освободиться от ее давления!

Отделение Галицкой митрополии действительно произошло около половины XIV века, и конечно, как факт, касающийся коренных основ жизни, было подготовлено предшествовавшим ее ходом, выработавшим в русской жизни тесное взаимодействие верховной власти духовной и светской. С того времени, как Киев потерял свое первенствующее значение, митрополиты в нем, так сказать, осиротели; но все же Киев, как первый русский город, был наиболее подходящим для пребывания представителя духовного единства Русской земли. До самого татарского разгрома продолжалась эта традиция, все более и более теряя реальные основы. Большое Гнездо еще считался с нею и подготовлял господство севера благоразумною политикой, вовсе не следуя в этом случае примеру своего старшего брата439. После смерти Всеволода наступают замешательства, а затем татарский разгром совершенно нарушает естественный ход развития. В 1240 году в Киеве сидел наместник Даниила. Казалось, верховенство на Руси стало решительно склоняться на сторону юга, и когда во время разгрома безвестно погиб митрополит Иосиф, встречаем в летописи известие об Угровском епископе Асафе «иже скочи на стол митрополичь»440. Очевидно, ни чем другим не мог руководиться Асаф, как лишь видимым перевесом Даниила над всеми тогдашними русскими князьями, но стараясь предвосхитить мысль южно-русского князя, он, быть может, именно поэтому, а может быть, и потому, что действовал без его воли и согласия, и поплатился: «свержена бысть стола своего», как говорит летопись. Угровский епископский стол был перенесен в Холм, а в митрополиты был поставлен кандидат Даниила Кирилл441. Преемник его Максим был избран и рукоположен в Царьграде, но немедленно после его смерти (1305 г.) встречаемся с фактом чрезвычайно характерным: «один из игуменов (судя по месту действия владимирский), именем Геронтий, взял святительскую ризницу, утварь, самую икону, подаренную некогда Максиму игуменом Петром, а также церковных сановников и отправился в Констатинопол искать себе поставления на Русскую митрополию. Это, конечно, он сделал не без согласия светских властей города Владимира, а также некоторых из духовенства. Поступок Геронтия, когда огласился в России, не понравился очень многим, особенно же Волынскому князю Георгию Львовичу. Не желая видеть первосвятителя в лице властолюбивого Геронтия и, может быть, недовольный переселением Киевских митрополитов на север России, Георгий «восхоте Галицкую епископию в митрополию претворити»442 и убедил ратского игумена Петра ехать к Цареградскому патриарху с письмом от князя и с его послом»443. Север и юг одновременно выставляют своих кандидатов, и всего только несколькими днями Петр предупреждает Геронтия в Царьграде. Без всякого сомнения, и Петр, и Геронтий были кандидатами миран444, но Петр оказался счастливее. Получив от патриарха привезенные Геронтием знаки святительского сана, он был отпущен в 1308 году как действительный первосвятитель Киевский и всея России. «Мысль Волынского князя», замечает по этому поводу пр. Макарий, — «осуществилась только вполовину». Именно нет: мысль Юрия о избрании Петра осуществилась вполне, но его планам был нанесен смертельный удар и не патриархом, а самим Петром, и в наших глазах факт этот является тем более замечательным, что Петр был кандидат Юрия и природный южанин. Переселение его на север, его отношения к Московским князьям как нельзя более ярко показывают, что лучшие русские люди того времени уже не колебались в выборе между севером и югом. Для них было очевидно, что юг представлял лишь традицию. Попытка Юрия получает таким образом смысл последней попытки юга удержать в своих руках традиционное верховенство. Во всех отношениях победа оказалась на стороне нового русского центра, который на заре своей истории получает в лице святителя и чудотворца драгоценный залог сознательной и добровольной, а следовательно, неразрывной связи с югом. Обстоятельство, что переселение Петра на север нисколько не нарушило духовного единства Русской земли445 открывает истинный смысл слов Степенной книги о «претворении Галицкой епископии в митрополию». Не о претворении в буквальном смысле, а лишь о сохранении влияния на выбор русского первосвятителя могла быть речь по смерти митрополита Максима. Что юг прилагал старания о сохранении этого влияния показывают как сообщенные факты, так и перечень подчиненных Константинопольскому патриарху епископских кафедр, в котором сохранилось упоминание, что Галицкая епископия удостоилась повышения в митрополию при императоре Андронике Палеологе и святейшем патриархе Афанасии в 6811, то есть, в 1303 году446. Неточности перечня позволяют усомниться в верности даты, и показания его свидетельствуют лишь о бессилии Царьграда по отношению к подчиненным его духовной власти церквам. В Царьграде естественно могли придать именно такое толкование назначению Петра, переезд которого на север вовсе не был следствием греческого влияния, а лишь результатом выработанного русскою жизнью теснейшего взаимодействия представителей власти духовной и светской. Если, таким образом, потерпев чувствительный удар, юг склонился перед фактом, то это может свидетельствовать лишь о силе общерусского единения, и надо было появиться на сцене другим факторам для того, чтобы порешенный вопрос опять всплыл. Таким новым фактором оказалась Литва. В борьбе с нею пали преемники Юрия, обнаружив на деле явное для Петра бессилие юга, а Литва вскоре после этого стала Литвой уже только по имени. Киев перешел под ее власть, а город этот сохранял свое обаяние даже тогда, когда уже давно резиденция митрополита была перенесена из Владимира в Москву447. Мы видели, как в лице Любарта сливалась Литва с Русью, а из слов Ольгерда, что вся Русь должна перейти под власть Литвы ясно открываются политические замыслы Гедиминовичей. Но поперек этих замыслов стояла Москва, а вместе с нею и представитель единства Руси — митрополит, все еще официально носивший титул Киевского. «По твоему благословению», говорит Ольгерд патриарху Филофею в 1371 году — «митрополит и доныне благословляет их (москвитян) на пролитие крови, и при отцах наших не бывало таких митрополитов каков сей митрополит! Благословляет москвитян на пролитие крови и ни к нам не приходит, ни в Киев не наезжает. И кто поцелует крест ко мне и убежит к ним, митрополит снимает с него крестное целование. Бывает ли такое дело на свете, чтобы снимать крестное целование? Митрополиту следовало благословить москвитян, чтобы помогали нам, потому что мы за них воюем с немцами. Мы зовем митрополита к себе, но он не идет к нам: дай нам другого митрополита на Киев, Смоленск, Тверь, Малую Русь, Новосиль, Нижний Новгород»448. Это отношения уже вполне созревшие, ясно обрисовавшияся. Гнев и злоба водят пером Ольгерда. И как мог Ольгерд в самом деле не дать им воли?

Он в собственном сознании — русский государь, щит и охрана Руси от немцев, грозную силу которых он в такой степени чувствовал на себе, встречает в лице представителя русского единства, в лице митрополита, главнейшее препятствие на своем пути к созданию всерусского государства! Ольгерд душою, а быть может, и по вере русский, благодаря опасности со стороны немцев, вынужден оставаться язычником, следовательно, в глазах русских «зловерным безбожным, нечестивым», в глазах патриарха «врагом креста, не верующим в Господа нашего Иисуса Христа, но скверно и безбожно поклоняющимся огню»449, должен испытывать постоянную внутреннюю борьбу и, быть может, в конце концов проститься с своими политическими планами! Ведь соединившиеся с ним русские князья отлучены от церкви и патриархом, который приглашает их «придти и припасть к митрополиту», иначе говоря, соединиться с Москвой против Литвы450. Как тут не быть гневу и злобе! Как не запросить себе отдельного митрополита!

В то время, когда впервые возникает отдельная митрополия на Руси, отношения обеих русских держав еще не дошли до такой степени напряжения, они только впервые обозначились. Оттого-то первое столкновение Москвы и Литвы отличается сдержанностью, нерешительностью. Из хрисовула императора Иоанна Кантакузина о присоединении Галицкой митрополии к Киевской и его же грамоты к Дмитрию Любарту, а также синодального постановления патриарха Исидора451 узнаем, что не задолго до 1347 г., во время происходивших в Царьграде церковных смут, в Галиче была открыта отдельная митрополия, с подчинением ей всех епархий малой России. Учредительной грамоты не сохранилось, но обращение императора к Любарту достаточно ясно указывает, что именно его следует считать виновником такого утверждения. В свое время мы говорили о значении этого факта для объяснения отношений Любарта к Галицкой земле. Теперь вспомним сказанное о солидарности действий Гедиминовичей, и тогда характер и значение попытки представятся нам в своем настоящем виде. Великий князь Литовский, непосредственно руководивший отношениями Литвы к Москве, оставался как будто совершенно в стороне от затеи своего брата, нарушавшего самые существенные интересы Москвы. В то же время Любарт, наследник южно-русских князей, бывших в сношениях с патриархом, посылавших туда для поставления своих кандидатов, имел гораздо большую возможность вести переговоры и в данном случае. Что они так легко увенчались успехом, объясняется как смутами в Царьграде, так и слабостью влияния патриарха на подчиненные ему церкви.

Еще с 1234 г. Болгария составляла отдельный патриархат; в конце 1345 г. или в 1346 г. был учрежден Стефаном Душаном патриархат Сербский452. Патриарх решительно не имел возможности остановить это стремление подчиненных ему церквей к независимости, ему оставалось только соглашаться во избежание больших смут и неприятностей.

Во всех указанных нами грамотах, относящихся ко времени возникновения Галицкой митрополии, учреждение ее, с не допускающею никаких сомнений категоричностью, называется «новизною», нарушением издревле установившихся обычаев, и если указываются какие-то возникавшие прежде попытки, то тут же заявляется, что они «тотчас же разрушались и отвергались, едва возникали», очевидно, разрушаясь именно в силу собственной несостоятельности.

Конечно, отмена недавнего учреждения совершилась не без влияния Феогноста и Семена Ивановича453, но решительность тона императора в его обращении к Любарту могла опираться главнейше именно на новизне и необычности явления, не имевшего под собою никаких внутренних основ. Какова была судьба мимолетного Галицкого митрополита и кто был этот мимолетный митрополит — не известно. Был ли это Феодор — Пелеш454 утверждает это, Макарий455 считает вероятным; нельзя, однако, не заметить, что прямо по имени он не назван ни в одной из относящихся сюда грамот, данных в Царьграде456; а на основании приведенного выше обращения галичан и подолян к митрополиту Макарию следует думать, что известный нам епископ Галицкий Феодор умер около 1338 года457.

Возможно поэтому думать, что Галицкий митрополит был не Федор, или по крайней мере, если уж придавать какую-нибудь веру перечню Казимира, не тот Феодор, подчинение которого Феогносту составляют факт несомненный. Так по всем данным представляется нам дело о Галицкой митрополии, или точнее, о первом духовном разделении Руси. Оно возникло около 1345 г., как небывалая новизна, как произвольное нарушение извечного порядка. Нужна была эта новизна лишь Гедиминовичам, но и они отступили перед крепостью и силой старины, соединявшею всю Русь от крайних северо-восточных пределов распространения русского племени до подножия Карпат в единое неразрывное, по крайней мере духовно-целое.

Вскоре по церковном воссоединении митрополит Феогност посетил Волынь, устранив, конечно, при этом все возникшие во время замешательств недоразумения458. Как должны были отнестись к этому посещению Гедиминовичи, и особенно Ольгерд, можем только догадываться. Во всяком случае они не посмели поступить с Феогностом так, как потом решился поступить Ольгерд с Алексием, когда тот посетил южные епархии. Положение было, однако, таково, что для честолюбивцев, не брезгавших средствами, являлась возможность пытать счастье. Таким честолюбцем считаем мы какого-то Феодорита, прибывшего в 1352 г. в Царьград, с целью искать митрополии. Потерпев здесь неудачу, он обратился к Болгарскому патриарху в Тернов и был здесь рукоположен. Вернувшись в Россию, он, как подобало самозванцу, «разбойнически и тирански присваивал себе Киев»459; но удержаться не мог. «Нельзя сомневаться», говорит Макарий, — «что низложенный и отлученный патриаршею властью, он всеми был отвергнут в России»460. Действительно, о дальнейшей его судьбе ничего не известно.

Попытку Феодорита нельзя не сопоставить с попыткой Угровского Асафа: подобно ему, Феодорит задумал «скочить» на стол митрополита и если немедленно же не поплатился за свой дерзостный замысел, то причина этого заключалась в отношениях Ольгерда к Москве, заставлявших Литовского князя смотреть сквозь пальцы на самозванца, не сумевшего, однако, надлежащим образом расположить обстоятельства в свою пользу. При таких условиях нет никаких оснований считать Феодорита «первым Литовским митрополитом»461. Не факты, даже не слова, а лишь «коварный умысел», говоря словами патриарха Нила462, может давать основание для подобного утверждения, но разумеется, ничего нельзя построить на подобном основании.

В 1354 г. наконец Ольгерд решился запросить себе отдельного митрополита и на этот раз добился желаемого. В Литовские митрополиты поставлен был Роман; стол Литовского митрополита назначен был в Новгородке, и подчинены ему были епархии Литовские — Полоцкая и Туровская, а также Малорусские463. Несмотря на то, что Литовская митрополия просуществовала целых 12 лет, она не могла установиться прочно. Вскоре по смерти Романа (1362 г.) патриарх Филофей постановляет, «чтобы Литовская земля ни под каким видом не отлагалась и не отделялась от власти и духовного управления митрополита Киевского, ибо это, быв раз допущено, произвело много замешательств и беспорядков, хотя, по-видимому, допущено было по требованию многих настоятельных нужд»464. Было ли это постановление опубликовано или нет465 — в точности не известно; но важен в данном случае взгляд такого предстоятеля церкви, каким был Филофей, хотя бы даже бессильного устранить ее нестроения.

В 1376 г. всего за несколько месяцев до смерти, Ольгерд наконец добился своих целей. В митрополиты Киевские и Литовские поставлен был Киприан, с правом и на всю Россию после Алексия466. В виду старости и заслуг московского святителя уважены были его права, но действия патриархата, несомненно сообразовавшагося с положением вещей, заслуживают полного внимания: очевидно, в лице Ольгерда патриарх видел «новую звезду на русском горизонте»467. Звезда эта чрез несколько месяцев померкла, а в какие-нибудь два-три года положение дел изменилось совершенно. Московский князь Димитрий стоял твердо за свои права и даже в 1379 г., когда церковные дела складывались, по-видимому, в особенно благоприятном для Литвы смысле468, имел много сторонников среди русских, даже при Виленском дворе, а когда союз с Мамаем покрыл близорукого Ольгердовича несмываемым позором, а Куликовская победа разнесла славу имени Димитрия по всей Русской земле, русское дело Литвы было проиграно окончательно и навсегда. Димитрий мог вступить в сношения с Киприаном, мог не бояться его естественного, казалось бы, тяготения к Литве: он был тогда один истинный князь «всея Руси». Литва в смысле русской державы погибла недалеко от Куликова поля, на том самом месте, где остановился ведший русские полки на братоубийственную войну, поистине «нечестивый» Ягайло, и не московская рать гнала его назад оттуда: «не видеша бо тогда князя великого, ни рати его, ни оружия его, токмо имени его бояхуся и трепетаху»469. Еще раз возвысилась Литва при Витовте. Граница ее, простираясь до Угры, отстояла весьма недалеко от столицы Московского княжества. Московский государь, зять Витовта, перед смертью поручил сына опеке великого князя Литовского, с которым соединялись князья Тверской и Рязанский, Псков и Новгород. При Витовте снова осуществляется духовное разъединение русского мира, но оно было столь же мимолетно (продолжаясь всего четыре года), как мимолетно было видимое могущество Витовта. Одним словом, попытки к духовному разъединению были, но обстоятельство, что они, говоря словами хрисовула Иоанна Кантакузина, скоро «падали и разрушались», что для осуществления их требовалась вся сила и влияние таких государей, как Ольгерд, или такой склад обстоятельств, каким воспользовался Казимир, доказывают несомненно, с каким трудом могло быть нарушено духовное единство русского мира, и следовательно, до какой степени оно было прочно. Возникавшие разделения совершенно не вытекали из условий русской жизни, вовсе не отвечали стремлениям и понятиям народа470, а были лишь следствием политических обстоятельств, вернее — политических несчастий, столь обильных на Руси и, надо думать, необходимых для того, чтобы выковать ее политическое могущество. Где, как например, в Галиче, разделение продолжалось более значительное время, там эта отдельность сказывалась самым печальным образом именно как раз на том, что составляло ее внешний признак, то есть, на ее представителях.

Об Антонии, несомненно поставленном в Галицкие митрополиты по требованию Казимира, решительно ничего не известно. В 1391 году патриарх поручил Симеону, монаху одного из молдавских монастырей, заведывание Галицкою церковью. Как раз около этого времени явился в Галиче какой-то Тагарис. Он выдавал себя за уполномоченного от патриарха и посвятил Симеона во епископы, но тот, узнав обман, сложил с себя сан. Надо думать поэтому, что около 1391 г. скончался Антоний471. В 1393 г. искателем Галицкой митрополии является в Царьграде Луцкий епископ Иоанн, личность, мало стеснявшаяся в выборе средств для достижения цели472. Пользуясь заступничеством короля, он управлял делами до 1397 г. В этом году патриарх отправил в Галич Вифлеемского епископа, а в грамоте к королю предлагал Иоанну обратиться к «своему митрополиту», выпросить у него прощение, и только в таком случае разрешалось ему прибыть в Царьград. Вряд ли однако Иоанн исполнил приказ патриарха. По крайней мере под 1414 г. Никоновская летопись упоминает о Галицком епископе Иоанне; по всей вероятности, это тот самый Иоанн, бывший епископ Луцкий, который поведением в Царьграде совершенно определенно заявил свое отношение к духовной власти473. Затем до 1529 г. о Галицких епископах ничего не слышим, а и указанные два — один митрополит, другой нареченный в митрополиты474 — не были, как сказано, признаваемы галичанами за духовных пастырей: не только имена, но даже самое их существование народ предал забвению, тем более красноречивому, что, несмотря на все бедствия, которым с 1340 г. подвергалась Галичина, православие в ней не поникло, стояло твердо, а «святой Юр величаво и гордо высился над всеми зданиями Львова». Эту твердость и незыблемость православия в отдаленной русской окраине нагляднее всего подтверждает история утверждения в ней епископских католических кафедр. К этой истории мы теперь и перейдем.

Примечания

421. Новгор. 1-я лет., 75, 77.

422. «Пребывание Феогноста во Владимире было сначала не противно планам Юрия Болеслава. Кто знает, не питал ли он тайной надежды склонить Феогноста остаться навсегда в его земле и таким образом положить основание самостоятельной Галицко-Волынской митрополии. Двадцать лет назад подобную попытку сделал Юрий I; для его внука не могло быть тайной, какие выгоды могло бы принести осуществление этой мысли». Ржежабек — Časop., 214.

423. Časop., 215.

424. А. Гр. и З., II, 6, 8.

425. Chotcone filio Ieromiri.

426. Acta patriarchatus, 1, 577, Русск. историч. библ., VI, прилож. № 22; M. P. H., II, 626.

427. Макарий, IV, 56 и пр. 68.

428. Geschichte der Union, I, стр. 380—390.

429. Мы этого не понимаем. Какие же «данные», когда о трех митрополитах ничего не известно, когда, например, о Гаврииле Пелеш говорит так: «wenn also Gabriel wirklich eine historische Person ist»?

430. Например, А. Петрушевич, О Галицко-Русских митрополитах, Гал. Истор. Сб., ч. III, стр. 16, говорит: «вероятно, один только Нифонт был настоящим Галицким митрополитом, прочие же пользовались, может быть, только титулом».

431. О митрополитах Крылосских, то есть, тех же Галицких (Крылос — село недалеко от Галича, принадлежит и теперь Львовским греко-униатским митрополитам) Иосифе и Григории нечего говорить, ибо так-называемые «Львовы грамоты» (см. у Зубрицкого, Повесть, прилож.: Б, В, Г, Д, Е, Ж,) несомненно подложны. Мнение Гарасевича, Annales eclesiae Ruthenae, Leopoli, 1862, стр. 12, относящего отдельность Галицкой митрополии даже к 1240 году, отвергает и Пелеш.

432. Макарий, История, IV, 14. О речке Рате и существующем доныне названии — Петрова долина, Петрушевич, о Галицких митрополитах, пр. 6.

433. Geschichte der Un., 380, пр, 82.

434. Петрушевич приписывает ее греко-униатскому митрополиту Льву Кишке (1711—1728 г.).

435. В. Г. Васильевский — Журнал Мин. Нар. Просв., 1888, II.

436. Для Нифонта назначаются 1299—1305 гг. Факт посещения Волыни митрополитом Максимом около 1301 г. известен Пелешу, Geschichte der Un. 328; но в данном случае почему-то игнорируется.

437. А. З. Р., II, 361; о дате документа см. там же примечание.

438. Судьбы Галицкой Руси, 141.

439. О неудачной попытке Андрея учредить во Владимире отдельную митрополию, см. Макарий, История, III, 16.

440. Ип. л. 494. Петрушевич, Краткое известие о Холмской епархии, 22.

441. Макарий, История, IV, 7—8 и прилож. 1.

442. Справедливо замечает по этому поводу Макарий: «прежде, значит, эта епископия не была митрополией». Ib. прилож. II.

443. Макарий, История, IV, 15.

444. Отвергнув Геронтия, патриарх сказал ему: «не достоит миряном избрания святительские творити».

445. И митрополит Кирилл II, ставленник южно-русского князя и сам южанин, не находил возможности оставаться на юге; но переселение его на север могло быть естественно объясняемо крайне тяжелым, после разгрома, состоянием обширных северных епархий, а также и тем, что Владимирская кафедра как раз в это время оставалась вакантною. Макарий, IV, 10.

446. Список перечня относится к XIV веку. Русск. ист. библ., VI, прилож., стр. 15, прим.

447. Еще в соборном патриаршем постановлении касательно Пимена в 1380 году говорится: «пусть возглашается он (Пимен) и Киевским, ибо невозможно ему быть первосвятителем великой России, если он не будет именоваться прежде Киевским, так как в Киеве соборная церковь всей России и главная митрополия», Макарий, IV, 70; а в 1415 году Витовт так, между прочим, объясняет поставление Цамблака: «занеж божиим изволением мы место то обладаем Киев», А. З. Р. I, 36.

448. Русск. истор. библ., VI, прилож. № 24.

449. Ibid., стр. 118.

450. См. отлучительную грамоту патриарха Филофея Смоленскому князю Святославу, Ib. № 21.

451. Ibid., №№: 3, 6, 7.

452. Е. Голубинский, Краткий очерк истории православных церквей. Москва. 1871 г., стр. 80 и 472.

453. Грамоты к ним Иоанна Кантакузина, Русск. ист. библ., VI, Прилож. №№ 4 и 5. В Никоновской летописи под 6855 г. сказано: «того же лета преосвященный Феогност митрополит Киевский и всея Русии посоветова нечто духовне с сыном своим великим князем Семеном Ивановичем и тако послаша в Царьград к патриарху о благословении», Полн. собр. р. л., X, 218.

454. Gesch. d. Un., I, 385.

455. История, IV, 26.

456. В грамоте патриарха Исидора, вызывающей Галицкого митрополита к суду, он называется: «преосвященный митрополит Галицкий и пречестный, возлюбленный по Господу брат и сослужитель нашей мерности», Р. и. б., VI, Прилож., № 8.

457. В «записях о поставлении» последний год при имени Феодора — 1335. И Петрушевич, О Галицких митрополитах, пр. 16, и Шараневич, Kościelne sprawy na Rusi za rządów Kazimierza W, Bibl. Ossol., II, 1863, принимают 1338 г. за год смерти Феодора.

458. Никоновская летоп. под 1349 г.: того же лета прииде преосвященный Феогност митрополит Киевский и всея Русии из Волыни, П. с. р. л., X, 221.

459. Макарий, История, IV, Прилож. VIII.

460. Ibid., стр. 42.

461. Пелеш, Gesch. d. Un., I, 337.

462. Р. И. Б. VI, Прилож., стр. 170.

463. Ibid., стр. 86. Патриаршие грамоты, относящияся к утверждению Литовской митрополии, ib., №№: 13, 14, 15, 30 и 33. О личности Романа, вероятно родственника Ольгердова по второй жене, тверской княжне Ульяне, ib., стр. 71, пр.

464. Ib., стр. 96.

465. В рукописи грамота перечеркнута.

466. Грамоты о поставлении Киприана нет, ибо в «Актах Патриархата» нет грамот, относящихся к 1374—79 г.г. Положение дел объясняется позднейшими грамотами 1380 и 1389. Р. И. Б., VI, прилож. №№ 30 и 33.

467. Смолька, Kiejstut i Jagiełło. Краков, 1888, стр. 39.

468. Ср. ib., 44, пр. 4 и 5, где указывается на подпись Киприана в соборном постановлении в Царьграде 1379 г.: «смиренный митрополит всея России Киприан», Acta patr. II; 6; и ответ императора послам Димитрия: «что сице пишет князь великий Руский о Пимине, а поставлен есть готов митрополит на Руси Киприан, давно поставлен есть святейшим патриархом Филофеем, того и отпустили есьмы на рускую землю митрополитом, а кроме того иного не требуем поставити». Воскрес. л., Полн. собр. р. л., VIII, 32. Представление дел в грамоте патриарха Нила 1380 г. Смолька считает «крайне тенденциозным».

469. Воскрес. л., Полн. собр. р. л., VIII, 40.

470. Яснее всего это доказывается отношением новгородцев к Киприану, 1376 г. поставлен бысть в Царьграде Киприан митрополит; и пришед в Литву, посла в Новгород Великий послы своа к владыце и патриарши грамоты, а глаголя тако: «благословил мя вселенский патриарх Филофей митрополитом на Киев и на всю Рускую землю». Слышав же се владыка и Новгородци и сице ответ послаша к нему: «шли к великому князю на Москву: и аще тя примет митрополитом на Руси, то и нам еси митрополит». Слышав же митрополит ответ Новгородцкий и не посла к великому князю на Москву. Ibid., стр. 25.

471. Петрушевич, О Гал. митр., пр. 18, полагает, что около 1380 г.

472. Содействие короля он купил за 200 гривен и 30 коней. А. З. Р., I, № 12.

473. 1393 г. патриарх писал Киприану: «Епископ Луцкий пришел сюда и принес грамоты от короля, просящего его в митрополита Галиции. Когда открылся собор, были прочитаны грамоты, присланные священством твоим еще прежде прибытия его сюда, и признано за лучшее, что так как идет сюда и епископ Владимирский, то задержать здесь и его (епископа Луцкого) и потом произвести между ними суд и найти права каждого из них. Но сей бежал и, нашедши корабль готовый к отплытию, вошел в оный, ..... приглашенный придти сюда и оставить корабль, сказал: «Галицию мне дал король, который есть самодержавный властитель страны, и если мне недоставало благословения от патриарха, то пришедши, я уже получил оное, а больше мне ничего не нужно; чего мне на собор? пойду в Галицию, в мою церковь», — называя благословением то, которое он, пришедши сюда, просто как христианин, униженно испросил у меня и получил, как и все сопутствовавшие ему подчиненные ею благословились». Макарий, История, IV, прил. XXX. Ср. Пелеш, Gesch. d. Un., I, 395—396.

474. Впрочем, Иоанна, собственно говоря, трудно считать даже нареченным в митрополиты, можно думать, он сам довольствовался титулом епископа.