II. Очерк военных действий 1340—1387 годов
Борьба Польши и Литвы-Руси за Галицко-Владимирское наследие. Современная орфография. И. П. Филевич, Санкт-Петербург, 1890.
Братья и дружино! Бог всегда Рускые земле и Руских сынов в бесчестьи не положил есть; на всих местех честь свою взимали суть... Ип. л. 310.
1340 год
1340 г. марта 25-го погиб во Владимире172 Юрий-Болеслав, отравленный столь сильным ядом, что труп его разлетелся на части173. Галицко-Владимирское княжение вторично осиротело.
И вот повторяется, по-видимому, почти то же, что происходило в 1324 г., по прекращении рода прямых потомков Даниила, повторяется, по крайней мере, начало тогдашних событий. Казимир пишет молительное письмо Бенедикту XII, содержание которого подробно сообщает папа в ответе, данном в Авиньоне 1-го августа 1340 г.174. На первый план выдвигается здесь гроза татарского нашествия, на этот раз не как вероятная возможность, а как ожидаемая со дня на день неизбежность175, затем верность Польши папскому престолу. Только эти два мотива приводит Казимир, прося у папы помощи. Для Бенедикта их оказалось вполне достаточно. Он горячо откликается на просьбу Казимира и немедленно предписывает епископам Гнезненскому, Краковскому и Вроцлавскому проповедывать крестовый поход, как и в 1324 г., не только против татар, но и против других неверных176.
Оправдались ли опасения Казимира, основанные на «достоверных сообщениях»? Прямого ответа, то есть, известия о татарском набеге, не обусловленном действиями самого Казимира, не находим в документах, но кажется, напрасно и искать его. Ближайший по времени документ папской канцелярии, относящийся к занимающим нас делам, может рассеять всякие на этот счет недоумения. Имеем в виду письмо Бенедикта XII к Краковскому епископу от 29-го июня 1341 г.177. Лишь только, говорит папа, — русские схизматики нечестиво извели ядом родственника короля, сына правоверных родителей — князя Болеслава, вместе с некоторыми его приближенными, король, ужаснувшись подобного злодеяния и горя желанием отмстить обиду, причиненную христианской вере, двинулся на Русь и нанес русским не мало уронов. Тут прерывается у Тейнера повествование папы, заимствуемое, очевидно, из сообщения Казимира. Далее говорится об обращении русского воеводы к Усбеку за помощью, о получении от него таковой, о затруднительном положении Казимира, в виду превосходящих сил противников, для борьбы с которыми потребна была помощь соседних государей, Казимиром, однако, не полученная, и наконец о мирном договоре короля с помянутым воеводой на подходящих для последнего условиях, хотя и с признанием некоторой зависимости от Польского короля. Казимир клятвенно поручился в соблюдении договора, и вот эта-то клятва до такой степени якобы обременяла его совесть, что он решился искать облегчения в Риме. Папа благосклонно отнесся к просьбе, поручив Краковскому епископу наложить за «безумную клятву спасительную эпитимию». Кажется, не нужно обладать особенною дальновидностью, чтобы во втором письме 1341 года видеть неожиданную развязку событий, которые имеет в виду первое, 1340 г. Причиной обращения Казимира к папе был страх пред татарским набегом; татары действительно появились, оказалась как нельзя более потребной Казимиру и помощь. Но какой неожиданный поворот! В начале 1340 г. Казимир молил папу о помощи и всевозможном содействии. Конечно, в просьбе он являлся лишь жертвой, на которую ежеминутно готова обрушиться татарская гроза. На деле оказалось, что татары явились по приглашению русского воеводы для отражения возмездия, приготовленного самим Казимиром русским боярам за «ужаснувшее его отравление благоверного князя-католика». Обращение Казимира к папе и обстоятельства, совершенно неожиданно разыгравшияся в 1340 г. на галицкой почве, представляют завязку борьбы, кончившейся лишь в 1387 году.
Содержание этой борьбы за весь сорокасемилетний период времени представляет такой неровный каменистый путь, что исследователь, желающий идти по нем, рискует падать, или по крайней мере, спотыкаться много раз; начальный ее момент — 1340 г. — представляет путаницу, еще до сих пор удовлетворительно никем не разъясненную. Одно лишь указано верно: незначительные обстоятельства 1340 г. послужили канвой, на которой патриотизм и фантазия польских историков нарисовали узоры, совершенно закрывшие первоначальную историческую действительность178. Открыть эту первоначальную канву, отделить от нее позднейшие наслоения, представить факт в чистом, так сказать, его виде — вот задача исследователя. Успешное ее достижение чрезвычайно затрудняется состоянием относящагося к вопросу исторического материала, критически совершенно не разработанного. Исследователю приходится брать на себя двойной труд, а следовательно, и двойную ответственность. Это, конечно, страшно, и если мы, тем не менее, решаемся ступить на столь трудный для прохождения путь, то единственно побуждаемые сознанием необходимости его пройти и согреваемые убеждением, что даже возможные на нем падения значительно облегчат труд будущего исследователя.
Обратим внимание прежде всего на тот факт, что события 1340 г. не нашли никакого отголоска в русских источниках. Если исключить сообщение Густынской летописи под 1340 г., представляющее пересказ Кромера, с добавлением известия о разделении Казимиром Русской земли на воеводства и поветы179, то надо сказать, что о событиях в Галицкой Руси первых годов четвертого десятилетия XIV века нет упоминания ни в одной из русских, ни в так-называемых литовских летописях180. Что касается польских источников, то до Длугоша только два из них упоминают о предприятиях Казимира 1340 г.: Ян и так-называемая летопись Траски181. Выходит, что за пределами территории, ближайшим образом затронутой предприятием Казимира, события 1340 г. обратили гораздо более внимания: упоминание о них находится в двух хрониках: монаха Леобенского (в Штирии) и Витодурана (в Швейцарии)182. Каковы бы ни были общие достоинства обеих хроник, но уже одна отдаленность их составителей от места действия не позволяет придавать им решающее значение в спорном и темном вопросе. Оба сообщения составлялись, конечно, по слухам, и главный интерес событий заключался для хронистов не в действиях Польского короля, а в движениях татар, все еще привлекавших к себе внимание и в феврале 1340 г. напомнивших о своей грозной силе. В обоих источниках предприятие Казимира является лишь грабительским посягательством, вызвавшим татарское вмешательство. О каких бы ни было других следствиях Казимировой попытки оба источника совершенно умалчивают. Для нас, в виду этого, они не могут иметь никакого особенного значения. Что касается летописи Траски, то скажем сразу: мы усматриваем в ней признаки явной недостоверности183. Остается таким образом из польских современных событию свидетельств одно лишь показание Яна во 2-й главе его хроники. Сличим это показание с несомненно-подлинным документом папской канцелярии, представляющим, конечно, повторение официальной реляции Казимира, с указанным выше папским письмом 1341 г. Причины предприятия Казимира в обоих свидетельствах показаны согласно184, а равно и первые его результаты185. Затем начинаются существенные разногласия. У Яна сообщается о признании власти Казимира со стороны бояр и о принесении ему присяги на верность, и только уже после этого «некий сквернейший перемышльский боярин Детко с некиим же Даниилом Острожским» отправляются к хану на собственный страх, без ведома других русских бояр, и внушают ему, что Казимир отнял его владения, чем и побуждают хана к высылке огромного татарского войска для совместных с русскими действий против поляков. Соединенное русско-татарское войско дошло до Вислы, Казимир мужественно противостал ему и не допустил переправиться через реку. При этом поляки потеряли лишь одного человека. Татары, повернув назад, пытались было овладеть Люблином, но неудачно. Совсем не так представляется нам дело в папском письме: русский воевода обращается к хану немедленно и на совершенно естественном основании — зависимости; хан дает помощь, какую может, сейчас, более значительное войско обещает прислать, и тогда только Казимир, видя недостаточность собственных средств для противодействия, вступает с тем же русским воеводой в переговоры, кончившиеся для него при указанных обстоятельствах удивительно благоприятно. О дальнейших действиях соединенного русско-татарского ополчения папское письмо не говорит ничего. Вот содержание двух, относящихся к одному и тому же факту, показаний. О свидетельстве Яна мы скажем еще несколько слов ниже; теперь ограничимся замечанием, что три первые главы его хроники возбуждают сомнения, до сих пор еще окончательно не устраненные. Конечно, в таком случае нам остается держаться показаний документа, не возбуждающего никаких подозрений, кроме того обстоятельства, что он представляет сообщение со слов лишь одной заинтересованной стороны. Эта односторонность весьма заметна. От сомнения в правдивости сообщения Казимира трудно освободиться в виду явной невероятности фактов. В самом деле, Казимир очутился в затруднительном положении, но так удачно вышел из него, что русский воевода не только не воспользовался бывшими в его руках средствами, но обязался королю некоторыми службами; Казимир только что принужденный обдумывать, как бы самому выйти из затруднения, великодушно обязался всячески защищать и воеводу, и русских и ни в чем не стеснять их обрядов, прав и обычаев. Не говорим о полной неопределенности заявления186, о ясно вытекающей из самого текста логической невозможности такого результата.
Допустим, что факты не всегда следуют логике, но надо же, чтобы такое отступление нашло себе место именно в данном случае. Упомянутое папское письмо, в виду отмеченной выше невозможности основываться на показаниях Яна, есть единственный современный предприятию документ, рассказывающий о событиях 1340 г. — нужды нет, что со слов наиболее заинтересованного лица. Злой рок, преследующий Галичину, отметив себя полным отсутствием достоверных данных о занятии ее поляками, поразительно дает себя чувствовать не столько в указанном перерыве папского письма, сколько в общем его характере. Случайно это или нет, но несомненно, что событие 1340 года не нашло другого современного отголоска вблизи. Очевидно, тогда, когда оно происходило, оно еще никому не казалось чреватым грядущими последствиями и было оставлено без всякого внимания. Сделаем над собою некоторое усилие, станем на время на эту точку зрения современников, забудем о важности события для времени последующего и рассмотрим его в том свете, какой могут сообщить нам о нем документы несомненной подлинности. Кроме указанных папских писем, таковыми должно считать еще две грамоты: одну, относящуюся ко времени непосредственно следующему за предприятием Казимира, и другую, принадлежащую 1344 году, но находящуюся в непосредственной связи с занимающим нас событием. Папское письмо 1340 года составляет, так сказать, прелюдию, оно предшествует факту, а потому мы оставляем его пока в стороне. Об общем характере папского письма 1341 года мы уже говорили. В том, что для нас самое важное в известии о подчинении Руси верховной власти Польского короля, мы имеем полную возможность фактически проверить его справедливость.
Каковы бы ни были внешние отношения Галицко-Владимирского княжества к соседним державам, несомненно, до 1340 г., то есть, при последних Романовичах и Юрии-Болеславе, оно не находилось ни в какой зависимости от Польши. Если наше объяснение событий 1331 г. в предыдущей главе верно, то скорее можно допускать влияние Литвы: кто знает, не оно ли тяготило Юрия, не для избежания ли и отвращения его, он так круто повернул в последние годы своего правления? Нам кажется это правдоподобным. Но как бы ни было, от Польши Галич зависим не был, и в 1337 г., мы видели, Юрий-Болеслав воевал против нее с помощью татар. Вот почему указание папской грамоты 1341 г. должно считать в равной мере существенным и неожиданным. Если оно справедливо, то обязательство короля не ломать обряд, права и обычаи новых подданных, в виду цели предприятия, встретившей сильное противодействие, благодаря которому Казимир оказался в затруднительном положении, еще не заключает в себе ничего необыкновенного. Что же в таком случае могло омрачать радость по поводу нового приобретения? Неужели жажда мести до такой степени овладела Казимиром, что одного подчинения, не ознаменовавшагося суровым наказанием за совершенное над родственником короля преступление, ему было мало? Неужели несомненно выгодный договор с виновниками смерти Болеслава, потому только что это был договор, мог в такой степени смущать совесть Казимира, что за облегчением ее пришлось обращаться в Рим? То, что мы знаем о Казимире, не рисует его столь чувствительным, в такой степени заботливым о спасении души187. Других, однако, обстоятельств, вне пределов предприятия Казимира, сколько-нибудь объясняющих перемену в его настроении, найти нельзя. Их приходится искать на той же галицкой почве. Едва ли объяснение не дается грамотою упоминаемого в папском письме воеводы, данною им торнским купцам и, очевидно, относящеюся ко времени непосредственно после предприятия Казимира188. В ней Димитрий Детко, «provisor seu capitaneus terrae Russiae», объявляет, что раздор с Польским королем, происшедший по внушению диавола189, благодатию Св. Духа прекратился, и теперь между ними мир. Прежних, независимых от Польши князей он называет здесь своими предшественниками, обещает купцам сохранить те же права, какими они пользовались прежде, и в заключение скрепляет документ собственной скрепой. В таком важном документе — подлинность его не подвергается сомнению — мы не видим ни малейшего признака зависимости Галицкой Руси от Польского короля, на что указал еще Каро190. Рассказы позднейших польских анналистов заставляют Казимира, по одной версии — поручить охрану города его немецким жителям (Траска), по другой — оставить в разоренном якобы Львове польский гарнизон (Длугош).
К военной диктатуре ведут обыкновенно завоевания191. В этом, однако, случае во главе страны и города несомненно остается «сквернейший», по отзыву Яна, боярин, считающий Казимира совершенно равным себе. Он дает грамоту немецким купцам, но в этом слишком была заинтересована страна. Ключ к богатствам Торна и Данцига находился, по справедливому замечанию Каро, в Галицкой земле; крохи, конечно, оставались и в пользу русских. Этого мало: роль Детка во Львове не была чем-то минутным: в 1344 г. к нему же, а не к Казимиру обращается Людовик по делам кошицких купцов192. Таким образом Детко остается правителем страны в течение нескольких лет. Был ли это второй Володислав, как можно бы на первый взгляд думать, по его заявлению о предшественниках, или роль его должно объяснять иначе — об этом скажем ниже. Теперь ограничимся лишь выводом, естественно на наш взгляд вытекающим из рассмотрения относящихся к занимающему нас событию документов. Оба папские письма 1340 и 1341 гг. представляют прямую связь между собою; второе, из них заключает, в себе ряд очевидных невозможностей, причем наиболее важное для нас его показание о зависимости Галицкой Руси от Казимира документально опровергается грамотою львовского воеводы торнским купцам. До 1345 г. Львов не был в руках Казимира. Еще Каро отметил полное отсутствие каких бы ни было упоминаний о деятельности Казимира за время с 1340 по 1350 г.193. Изданные потом «Акты Гродские и Земские» блистательно подтвердили справедливость его сомнений. Прибавим к этому полное молчание об отношениях Казимира к Руси за время до 1349 г. у Длугоша194, прямое указание Меховского летописца на 1349 г., как на год занятия Руси Казимиром195, и мы убедимся, что не может быть речи о какой бы ни было зависимости Галицкой Руси от Польши, о «каких-то службах и подчинении» не только в 1340 г., но даже в непосредственно следующие годы. Вот вывод, прямо вытекающий из документально-известных фактов. Он кажется нам так прост, что мы невольно робеем в виду этой простоты; нами овладевает то странное чувство недоумения, неуверенности, которое бывает в минуту, когда тяжелый кошмар прекратится: дышется свободно, легко, но еще давит воспоминание, мысль о только что минувшей тяжести, как будто не верится, что она прекратилась. Объяснимся. Мы представили себе точку зрения современников события, ограничились лишь документальными о нем сообщениями.
Небольшая справка с известными нам в точности внешними отношениями Галицкого княжества устранила внесенные папским письмом 1341 г. недоразумения. Попытка Казимира 1340 г. представилась крайне ничтожною по своим непосредственным, немедленным фактическим результатам. Но событие 1340 г. представляет в наших глазах тот узел, который потом распутывается на протяжении веков. Такую точку зрения завещал нам — и справедливо — XV век, время страстных споров Польши и Литвы-Руси за часть галицко-владимирского наследия, остававшуюся спорною и после 1433 года.
Мы уже указывали, как смотрят на тогдашнюю аргументацию поляков серьезные польские историки, ищущие истины, а не материала для патриотических восторгов (чтобы быть точным, надо впрочем сказать: смотрит один польский историк). Современнику горячей дипломатической и юридической борьбы Польши и Литвы-Руси Длугошу значение события 1340 г. было ясно, а тогдашнее дееписание не затруднялось отсутствием точных данных. Длугош описал событие красноречиво и подробно. По его версии, Казимир в 1340 г. совершил два похода на Русь — весенний (в апреле), нечто вроде предварительной рекогносцировки или молодецкого набега, и летний (в конце июня), с значительными силами для окончательного подчинения Руси. Цель эта, по словам Длугоша, была вполне достигнута: «всю Русь в один год, в одно лето, в один поход подчинил Казимир себе и Польше и, обратив ее в провинцию, навсегда включил и присоединил к польской короне»196. Решительность и категоричность заявления возымела свое действие. Факт, сообщенный Длугошем, нашел общее, единогласное признание и распространение.
Польские писатели — Меховита, Кромер, Стрыйковский, потом Нарушевич — все так или иначе повторили Длугоша197. Как не подлежащий сомнению факт, завоевание Руси Казимиром приводилось как довод даже в частных юридических спорах позднейшего времени198. За поляками последовали и русские: сообщение о занятии Казимиром Галицкой Руси в 1340 г. помещается поныне в наших учебниках199. Одним словом, событие 1340 г. в той редакции, какую ему сообщил Длугош, стало на целые века непререкаемым историческим догматом. Впервые, сколько нам известно, поколебал его Каро, сначала не решительно200, потом смелее201, но без всякой пользы.
В прекрасном труде А. Семковича 1340 год так и остался критически не расследованным, а сомнения Каро даже не указаны202, хотя его изложение русских дел, предшествовавших этому году, названо устаревшим203. В последнем по времени сочинении Горжицкого, желавшего по его словам, восполнить чувствительный в польской исторической литературе недостаток отдельной монографии об отношениях Казимира к Руси, «комбинации» Длугоша снова приняты на веру вполне204. Одним словом, над 1340 г. тяготеет и по сию пору вековая традиция. С таким бременем надо считаться серьезно. Вот почему мы испытываем робость и недоверие.
Простота усваивается пониманием вообще с особенным трудом, но иногда она бывает лишь кажущеюся. Не такова ли она и в данном случае?
Остановимся на обстоятельствах, сопровождавших предприятие 1340 г. Мы сказали, что завязка его заключается в обращении Казимира к папе. Дата его нам не известна, но папский ответ дан 1-го августа 1340 года205. Можно поэтому думать, что Казимир обратился в Рим немедленно по получении известия о смерти Юрия-Болеслава. По Длугошу выходит, что, известившись о ней, Казимир с небольшим отрядом сделал немедленно (ибо после Фоминой недели — в конце апреля) набег на Русь.
Не указываем уже на то, что Длугош заставляет Казимира взять не только Львов, но и Владимир, даже «всю Волынскую землю»206. Мы вовсе не имеем в виду опровергать очевидных, как говорит Зубрицкий, — «нелепостей» Длугоша; если мы на что-нибудь желаем обратить внимание в его повествовании, то разве на общее представление положения Руси, как добычи, которая сама дается в руки, тому, кто, как Казимир, пожелал бы взять ее. Мы знаем, почему Длугошу так именно надо было представить Русь. Иначе смотрел на нее Казимир. Если, допустим, не сама по себе, то по своим отношениям к татарам она должна была казаться Казимиру страшною. В том же 1340 г., еще при жизни Юрия-Болеслава, татары напомнили о себе грозным набегом на Польшу; быть может, отдельные татарские отряды еще не ушли из пределов Галицкой Руси. Казимир не мог не иметь этого в виду, и он действительно имел, как доказывает его обращение к папе. Конечно, не в такой мере, как представляет папа, он опасался за самое Польшу, но если, как доказывает сделанная им в том же году попытка, он положил воспользоваться смертию Юрия-Болеслава, то причины, выставленные им в обращении к папе, доказывают, что он совершенно верно представлял себе положение дел Галицкой Руси и сообщил папе соображения, которые должны были, как увидим ниже, подействовать на него с особенною силою, а равно, что к задуманному предприятию он решил приготовиться по мере своей возможности. И по Яну, и по папскому письму 1341 года Казимир предпринял военный поход в полном смысле слова — с значительным войском, с определенною целью покорить Русь. Весенний набег был бы со стороны Казимира таким легкомыслием, что следует только удивляться, как можно было когда-нибудь придавать ему малейшее значение207. Никак не раньше времени, назначаемого обыкновенно для второго похода, то есть, не раньше конца июня — надо ведь положить некоторый срок для сбора нужных для предприятия сил — Казимир двинулся на Русь.
Что он должен был собрать возможно большие силы, за это ручается им же самим ожидаемая возможность столкновения с татарами и приведенные выше свидетельства; быть может, он возлагал некоторые надежды на успех проповеди крестового похода или на получение какой-либо другой помощи, о чем тоже просил папу208. Судьба, однако, на этот раз оказалась к Руси более благосклонною, чем можно было ожидать. Нашелся человек, сумевший уничтожить честолюбивые замыслы Польского короля. Таковым оказался несколько загадочный Димитрий Детко209. В раде Юрия-Болеслава он занимал первое место210, а судя по отношению к нему поляков211, по энергии, которую обнаружил в защите родины от их посягательства, он не мог быть сторонником планов, к достижению которых стремился Болеслав в последние годы своего княжения. Мы и не находим его имени в грамоте, данной Юрием-Болеславом Саноку в 1339 году212, но отсюда вовсе еще не следует, что он потерял значение высокого местного представителя. Его связь с первым известным нам представителем знаменитого впоследствии рода князей Острожских, далекого от польского пограничья, а следовательно, и польских влияний, характеризует как личность самого Димитрия, так и соответствует той роли, какую должны были играть уцелевшие представители местного боярства. Два из них, при первом столкновении с Польшей в 1340 г., доблестно исполнили свой долг. Они обратились к татарам, и за это их упрекают поляки. Мы знаем, каковы были отношения Галицкой Руси к татарам: ничего страшного для галичан они в себе не заключали, тяжесть татарского верховенства была совершенно не чувствительною; сам Казимир, как видно из сообщения его папе, не усматривал в этом ничего странного и, готовясь к походу, предвидел татарское вмешательство. Чем кончилось оно и какими сопровождалось обстоятельствами — мы не решаемся сказать утвердительно. Папское письмо 1341 г. или, иначе, реляция Казимира, не сообщает нам в этом случае никаких указаний. Для изложения таким образом дальнейших событий пришлось бы основываться на показании Яна, сомнительность которого мы отметили выше. Если бы можно было придавать этому показанию какое-либо значение, пришлось бы допустить, что до Вислы гнали Казимира русско-татарские войска, что в душе смелого русского воеводы проснулись старые русские притязания на Люблин. Но этим предположениям, как основанным на сомнительном источнике, мы не придаем значения. Вообще нельзя не иметь в виду, что упоминание о татарском вмешательстве, вызванном посягательством Казимира, могло быть запутано в относящихся сюда показаниях, благодаря недавности татарского погрома, в действительности которого, как указано выше213, трудно сомневаться. В свою очередь именно эта недавность татарского нападения на Польшу и вероятность, что в пределах Галичины могли еще оставаться отдельные татарские отряды, значительно должна была облегчить Детку сношения с татарами и ускорить их содействие русским. Когда именно Казимир предпринял свой несчастный набег — мы не знаем, но знаем, что 25-го октября он уже был в Кракове214. К половине октября предприятие, следовательно, должно было уже закончиться. С другой стороны, несомненно, что состояние дорог не могло позволить Казимиру начать поход осенью. Сообщаемая Траскою и Длугошем дата второго похода Казимира — конец июня — может иметь за собою поэтому некоторую вероятность, и кажется, в таком случае, трех месяцев вовсе не мало для тех событий, которые мы изложили выше, особенно при условии, что с обеих сторон должны были быть приложены все старания для возможного ускорения развязки.
Приходится отметить еще одно обстоятельство, связанное с занимающими нас так долго событиями, — тем более, что упоминание о нем помещено в непосредственно относящемся сюда документе. Судя по содержанию папского письма 1341 года, Казимир не сейчас же послал папе сообщение о своем предприятии: некоторое время прошло в «прилежном» обсуждении положения дел и в первых спешных плохо, как оказалось, рассчитанных попытках его исправления215: сила была отражена силой; надо было думать о материальных средствах, и за ними обратился Казимир к «соседнему католическому государю». К какому? — не может быть сомнения. Ответ дается впервые именно около этого времени решением вопроса о Казимировом наследнике. Это весьма печальная история: Казимир еще во цвете лет, а соседи, короли Чешский и Мадьярский, уже заключают условия на случай его беспотомственной смерти216.
Сам Казимир и подкупленные венгерским золотом польские вельможи с энергией, достойною лучшей участи, поддерживают их планы на раде в Кракове в 1339 году217. Особенно заманчивым и убедительным доводом выставлено было расширение пределов Польского государства, нетрудное для могущественного соседа. Немедленно после Краковской рады Казимир отправляется в Вышеград, где сын Карла Людовик и был провозглашен наследником. Теперь, после неудачи 1340 года, дело касалось существенных интересов Польского государства. Кому же было скорее откликнуться на призыв Казимира, как не будущему польскому государю? Ему представлялся прекрасный случай засвидетельствовать перед Казимиром и будущими подданными искренность данных год назад обещаний и заранее приобрести их благодарность и любовь. Надо думать, Казимир обратился к Карлу за помощью с полною уверенностью в том, что он получит ее: он, действительно, имел право не просить, а требовать, как и говорит папское письмо.
Расчет, однако, оказался не верным, положение трагическим. Если расширение пределов государства на счет Руси представлялось Казимиру единственным выходом, то легко представить себе, какое впечатление должна была произвести на него неудача 1340 г. Только теперь Казимир убедился в том, что для Локетка сразу было совершенно ясно, именно — что соседние государи, плохие союзники Польши, что на вполне искреннюю поддержку и содействие движению на восток Польша может рассчитывать лишь со стороны Рима, который должен был принимать живейшее участие в делах католической Польши, крайнего католического государства на европейском востоке218. В конце XIII и в начале XIV века туда все более и более обращались виды курии219. К прежним напоминаниям о пограничном с Польшей православном востоке прибавилось не мало новых. В 1327 году, казалось, давние надежды пап начали осуществляться, и переход Юрия-Болеслава в католичество вызвал в Риме чрезвычайное ликование, неизреченную радость220, а как раз в 1340 г. открылись Бенедикту такие блестящие надежды, какие давно уж не представлялись курии: с одной стороны, успешна была проповедь миноритов в Боснии, с другой — возвращавшиеся из Китая папские миссионеры дали возможность папе завязать сношения с Усбеком. Папа обменялся посольствами с могущественным ханом и был им весьма обнадежен221, а по поводу успехов миноритов в Боснии обратился с посланием ко всему пограничному с востоком католическому духовенству222. Удивительно ли, что обращение Казимира в 1340 году должно было найти в Риме самый сочувственный отголосок223, и мы видели, с какою поспешностью поручил папа польским епископам проповедывать крестовый поход. Мы склонны думать, что это отношение курии к пограничному с Польшей схизматическому востоку должно было особенно утверждать Казимира в надеждах на благоприятный для него исход задуманных планов. В каком отчаянном положении должен был очутиться Казимир после неудачи 1340 г.! И ни в чем, быть может, если не считать постыдного бегства с поля битвы под Пловцами, не обнаружилось его малодушие так ярко, как в его загадочно-молительном обращении к папе, о котором упоминает известное нам письмо 1341 г. Объяснять его иначе мы не находим возможности: положение Казимира должно было быть очень тяжело, и только в таком положении можно было так всецело предаться курии, как предался ей с этого времени Казимир. Таково единственное, по нашему мнению, объяснение содержания и характера так долго занимавшего нас документа. Основывать на нем мнение о какой бы ни было зависимости Руси от Польши с 1340 г. значило бы основываться на букве, не принимая во внимание всех обстоятельств как сопровождавших, так и непосредственно следовавших за фактом. В смысле установления отношений Польши к курии указанное письмо представляется нам поистине знаменательным. В дальнейшем ходе борьбы мы увидим, что Рим является тою силой, которая толкала Казимира на Русь и всеми средствами старалась его поддержать; Польше усиленно навязывалась религиозная миссия, которою она, благодаря монашеским орденам доминикан и миноритов, действительно мало-помалу проникалась и в конце концов стала активным передовым постом католицизма, сознательно и убежденно выставляя его пропаганду на своем знамени.
И в этом, следовательно, случае зародыши всех позднейших явлений обнаруживаются в первом движении Польши на Русь. Замечательно, что столь тесный союз с курией был заключен при короле, в котором даже благоговеющие перед его памятью историки не могут не указать «очевидной болезни в религиозных и нравственных убеждениях»224.
Так представляется нам событие 1340 г. во всем его фактическом объеме. Ничтожно было оно по своим непосредственным, немедленным, действительным результатам, а потому и было оставлено современниками без всякого внимания, но тем не менее, как сказано, оно является тем узлом, который потом распутывается на протяжении веков, представляя яркий образец тех, по-видимому, непонятных исторических явлений, каких можно найти не мало во взаимных отношениях Руси и Польши. Неудачная попытка, не только не увенчавшаяся успехом, но причинившая Казимиру не мало стыда, превращается в торжество; нарушение чужого права является надолго основанием прав и притязаний. В общем явление это, как сказано, объяснено давно и вполне верно: «что сделали из ничтожных обстоятельств патриотизм и фантазия, читай у польских историков»; так говорит Каро. В общей истории Польши он мог обойти вопрос о литературной обработке сообщения, так долго пользовавшагося полным доверием. Мы не можем обойти этого вопроса.
Мы уже указывали, что русские памятники молчат о событии 1340 года. Зато широко распространяются о нем писатели польские. Причина очень проста: польские источники, подобно литовским, составлялись во время горячей борьбы между Польшей и Литвой за русские области, отсюда у поляков чрезмерное расширение завоеваний Казимира, у литовцев — Гедимина.
Подробные сообщения Длугоша и его последователей — Меховиты, Кромера, Стрыйковского, вследствие слишком очевидной фантастичности, утратили в настоящее время значительную долю своего прежнего значения. Не на них ссылаются лучшие польские исследователи, по крайней мере, не их выставляют на первый план. Упорно настаивая на занятии Казимиром Руси в 1340 году, они указывают на современников события Яна, Траску и иностранцев Анонима Леобенского и Витодурана225. О последних мы говорили и не считаем нужным еще раз на них останавливаться. Остаются таким образом Ян и Траска.
Несколько слов, посвященных хронике Яна, Каро заканчивает так: «есть много списков его произведений и лишь два плохих издания — Соммерсберга и Мицлера»226. Думается, что и с выходом в свет второго тома «Monumenta Poloniae Historica» упрек Каро не потерял значения: текст хроники превосходного польского хрониста, по крайней мере, в трех первых главах, в данном случае для нас особенно важных — а именно они и возбуждают сомнения — остается без критической разработки и поныне. И не удивительно: решить более или менее удовлетворительно вопрос об этих главах может лишь критика их содержания, для чего, разумеется, потребно предварительное обследование событий, составляющих содержание этих глав. Конечно, не вина издателей, что такого обследования нет, но давность сомнений относительно указанных глав должна была, при новом издании, обратить на них особенное внимание.
Сделанное нами сопоставление второй главы хроники Яна с документом папской канцелярии, в связи с обстоятельством, что первые три главы во многих списках помещены отдельно от хроники, или, как выражается И. Шляхтовский, — «заблудились среди рочников» показывает, что сомнения относительно их не безосновательны, и все-таки все три главы включены в текст в полном виде, как бы сохраняя таким образом свое значение. Можно указать и более грубые небрежности; так, например, издатель хроники Яна в «Monumenta», И. Шляхтовский ссылается на стилистическую связь второй главы с предыдущею, но слова — igitur не решается включить в тексте, и основательно, ибо из девяти списков оно находится только в двух. Зачем же было указывать на стилистическую связь?
Указанные главы затрудняют решительно каждого исследователя и каждый толкует их по-своему. Приведем главнейшие мнения.
К. Стадницкий считает отрывок третьей главы отрывком древнего летописца, не принадлежащим Яну и неловко вклеенным в текст его хроники227. Автором его Стадницкий считает или мазура, недовольного тем, что Русь не осталась за Мазовскими князьями, или великополянина, которому события не были известны228. Ржежабек, дополняя мнение Белевского об ошибке переписчика во второй главе указанием на невозможность замены имени Болеслава именем Казимира, вследствие совершенно различной формы их написания, приписывает ошибку самому Яну, которому «изменила память». Дальнейшее верное именование князя в третьей главе Ржежабек считает вставкою какого-нибудь мазовского переписчика, основываясь на том, что в двух лучших списках имени Болеслава на этом месте нет229. Зубрицкий толкует отрывок второй главы таким образом, что имя Казимира носил мнимый Юрий Андреевич230. Наконец, г. Лонгинов предлагает «среднюю» редакцию, по которой выходит, что имя Казимира носил Андрей Юрьевич231. Одним словом, указанные три главы породили множество более или менее остроумных, но в конце концов произвольных толкований, нисколько не содействующих выяснению дела.
Уже это обстоятельство указывает на внутреннюю несостоятельность источника; подлинные первоисточники не запутывают, а разъясняют; взаимное их сличение может открывать новые подробности события, разъяснять его объем, характер, но не может приводить к непримиримым противоречиям, какие мы однако видели в сделанном нами сопоставлении второй главы хроники с папским письмом. С другой стороны, современность Яна событиям, его высокое положение при дворе Казимира решительно исключают мысль о возможности совершенно неверного представления событий, при общей правдивости изложения232. В виду этого смело можно считать показания Яна искаженными там, где они резко расходятся с фактами, известными нам документально, или где они слишком резко нарушают приблизительно вероятный — опять-таки на основании данных совершенно несомненных — ход событий. Если даже принять мнение Шляхтовского, что занимающие нас главы дописаны были Яном потом за один раз233, то во всяком случае нельзя предположить, чтобы, вследствие того, в них оказались такие вопиющие неверности, как например, изменение имени Русского князя, столь интересовавшего польский двор, или изложение событий, совершенно расходящееся с реляцией, официально утвержденной при том же дворе. Предполагать, как Ржежабек, что в имени последнего Галицко-Владимирского князя, Яну изменила память, когда он верно называет его в следующей главе, есть крайний произвол, совершенно непонятный у такого основательного и осторожного исследователя.
Далее, совпадение титула русского воеводы в папском письме 1341 г. и в грамоте Димитрия торнским купцам дает полное основание видеть в обоих случаях одно и то же лицо. Во второй главе Яна назван Детко, ему приписывается инициатива противодействия Казимиру, но он здесь во-первых — quidam, во-вторых — перемышльский. Обстоятельство весьма существенное: Перемышль, хотя и ближайший к Польше, был по присоединении к ней Галичины центром русской оппозиции, каким не мог быть Львов, благодаря преобладанию в нем иноземного элемента. Внесение Перемышля было таким образом совершенно естественно для позднейшего переписчика или переделывателя, при твердом убеждении в верности Польше наполненного немцами и другими торговыми иностранцами Львова; но невозможно допустить, чтобы такое искажение могло быть сделано самим Яном. Можно указать и другие заметные сомнительности. Стилистически вторая глава не связана с предшествующею234, по содержанию она противоречит третьей; в ней есть отрывок235, в виду общего обзора правления Казимира в третьей главе, совершенно лишний; есть длинные, риторические перефразировки того, что в третьей главе расказывается гораздо более сжато и просто236; все это дает основание считать часть второй главы, касающуюся событий на Руси позднейшею переработкой, но именно переработкой, а не вставкой, ибо указание в ней на один лишь поход Казимира на Русь, а не два, как обыкновенно, а равно и рассказ о борьбе на Висле, а не в пространстве, как у Траски, заставляет думать, что первоначальное, быть может, верное изложение Яна, слишком расходясь с общеутвердившимся в XV веке взглядом, подверглось переделке, совершенно исказившей первоначальный текст. Что касается третьей главы, то хотя она и по хронологии, и по содержанию совершенно гармонирует с четвертою, несомненно принадлежащею Яну, все-таки и в ней нельзя не усмотреть внутренней несостоятельности, например, в указании результата похода 1349, а следовательно, и искажения, но оно во всяком случае, не столь резко.
Цейсберг не пытался распутать узла; он разрубил его, считая первые три главы не принадлежащими Яну237. Вряд ли с ним можно согласиться. Igitur, с которого начинается четвертая глава, непременно предполагает предшествующее; на таком же основании можно думать, что и начало третьей главы, по-видимому, в меньшей степени искаженной — regio itaque diademate insignitus — предполагает предшествующее упоминание о коронации, действительно находящееся в начале второй главы; в свою очередь, и первая нужна, ибо в третьей говорится: praefata domina Anna, что при указанном условии составления зараз, могло быть, хотя ссылки и
[Страницы 78–79 отсутствуют; текст между словами «хотя ссылки и» и «документами» восстановить нельзя.]
документами: грамотою Казимира в Кракове 25-го октября 1340 года, грамотою Димитрия торнским купцам и грамотою Людовика к тому же Димитрию. Чем же окажется грандиозное, по-видимому, предприятие, поставленное в эти рамки? Только жалкою попыткой — не больше!
Примечания
172. M. P. H., III, 284.
173. Ioh. Vitodurani Chronik, Eccardus, Corp. hist. med. aevi. I, стр. 1862. К яду галичане прибегают с 1322 г. уже второй раз см. выше, стр. 50. О нравственном состоянии Львова того времени Зиморович говорит: «Львов татар, сарацин и евреев, опоганенный их безобразными ересями, кощунствами и гнусными обычаями, был полон колдунов, чаровниц, ворожей и всякого другого бесстыдства», у К. Стадницкого Synowie, II, 12, пр. Владимир был в тесных связях со Львовом торговых и административных.
174. Theiner. M. H., I, № 958.
175. Ib.: ad tuum — пишет папа Казимиру — fidedigna relatione pervenit auditum, quod dicti Tartari hujusmodi conceptus iniquos (планов нападения) continere sub clave silentii nequeuntes, pretensis occasionibus frivolis, publice comminantur, quod ipsi ad invasionem et destructionem regni prefati (Польши) et desolationem fidelium habitantium in eodem et religionem catholicam inibi profanandam, conflatis potentie sue viribus infra breve tempus hostiliter properabunt.
176. Quoscunque alios infideles, volentes ac presumentes invadere te et dictum regnum polonie, ib. № 959.
177. Theiner. M. P., I, № 566.
178. Каро, G. P. II, 231, пр. 1.
179. Прибавл. к Ип. л., Полн. Собр. II, 349. Источник добавления неизвестен, ср. К. Стадницкий, Synowie, II, 228.
180. Темное известие летописи Быховца, стр. 57: Kak wczynił nad pany ruskimi premyślskimi pozwawszy ich do rady y tam porezali y Premysł zaseli — трудно приурочить к какому-нибудь определенному году.
181. Оба источника в M. P. H., II.
182. Все относящияся к событию 1340 г. показания сведены у К. Стадницкого, Synowie, II, 12, пр. 27.
183. См. ниже.
184. У Тейнера: quod cum dudum gens schizmatica Ruthenorum quondam Boleslaum Ducem Russie ipsius Regis (Казимира) consanguineum germanum, de fidelibus procreatum parentibus, veneno impie, ac nonnullos alios Christi fideles eidem Duci, dum viveret, obsequentes immaniter occidissent, idem Rex hujusmodi scelus abhorrens et zelo ulciscende iniurie fidei christiane accensus, cum exercitu suo terram Russie dictam gentem expugnaturus intravit. У Яна: mortuo magnifico principe Kazimiro, dicto Georgio, totius regni Russiae duce, qui Kazimirus avunculo suo in ducatu Russiae successerat, veneno per Ruthenos intoxicatus interierat, Kazimirus rex Poloniae praelibatus cum maqua potentia gentis suae regnum Russiae potenter intravit, de nece consanguinei sui vindictam sumere volens.
185. У Тейнера: et per ipsum (Казимиром) eidem genti multis dampnis illatis... У Яна: Cujus potentiae (Казимира) Ruthenorum principes, barones, comites ac caeteri nobiles resistere non valentes...
186. Capitaneus et gens predicta se dicti regis mandatis et beneplacitis coaptabant, iidem rex et capitaneus atque gens certa conventiones et pacta cum certis serviciis et subjectionibus eidem regi exhibendis concorditer invicem inierunt. Theiner, как выше.
187. Rex prestito iuramento promisit, quod Capitaneum et gentem predictos in omnibus tueri debebat, ipsosque in eorum ritibus, iuribus et consuetudinibus conservare: verum quia dictus Rex, sicut asserit, dubitabat, se in hiis prevericasse domini voluntatem, nobis humiliter supplicavit, ut providere sibi super hiis de salutari remedio misericorditer dignaremur. Nos igitur saluti anime dicti Regis, quantum cum deo possumus in hac parte salubriter providere volentes.... Ib.
188. M. P. H. II, 621 пр. 2. Начало грамоты не оставляет сомнения в приблизительной ее дате. К. Горжицкий, Połączenie Rusi czerwonej z Polską przez Kazimierza Wielkiego. Львов. 1889, стр. 30, совсем напрасно относит ее ко времени позднейшему. Нельзя упускать из виду, что в обеспечении своих торговых интересов немцы не теряли времени: в 1349 г. Казимир дает грамоту тем же торнским купцам немедленно по возвращении с похода, Каро, G. P. II, 284, пр. 2.
189. Интересно сопоставить этот взгляд русского боярина с приведенным выше взглядом папы на то же предприятие.
190. G. P. II, 231, пр. 1.
191. На странность показаний Длугоша, заставляющего Казимира разрушить Львов и оставить гарнизон среди развалин, обратил внимание еще Зубрицкий: Аноним Гнезненский и Иоанн Длугош. Львов. 1855, под 1340 г.
192. Fejer, Cod. dipl. Hung, IX, 1, № 95: Ludovicus ....fideli suo viro Magnifico, comiti Dechk, capitaneo Ruthenorum salutem et gratiam — титул, во всяком случае не указывающий на зависимость Детка от польского короля.
193. G. P., II, 286, пр. 2. Титул: Russiaeque dominus et haeres — в некоторых списках введения к Вислицкому статуту есть позднейшая вставка, ib., 284, пр. 2. В Вислице представителей от Руси не было (Зубрицкий, Kronika miasta Lwowa, 34), как равно нет о ней в статуте ни малейшего упоминания. В 1347 г. Галицкой Русью владел без всякого сомнения Любарт. Известные нам три грамоты Казимира от 1346 с титулом Russiae (А. Гр. и З. VII, 7; Код. Ржищевского, II, 1, 273 и II, 2, 701) списаны с рукописей XV и даже XVI в. Вообще к титулу в грамотах, где упоминается Русь до 50-х годов, надо относиться осторожно. Грамота, приведенная Зубрицким, как относящаяся к 1351 г. (Повесть, 134 пр. 38), в действительности относится к 1370 г. (А. Гр. и З. VII. 14 пр. 2) и вообще в Актах гродских и земских нет ни одной грамоты Казимира, относящейся к русской Галичине раньше 1352 г. — обстоятельство, дающее полное основание полагать, что господство Казимира в Галичине до этого года, по крайней мере в смысле прочно утвердившейся власти, должно подвергать сомнению. Вот почему и титул в грамотах 1350 г. (Код. Малоп. Mon. med. aevi; III, № 231) и 1351 г. (ib. № 233) кажется нам подозрительным.
194. Сообщение под 1344 (IX, 213) представляет обычное у Длугоша раздвоение одного эпизода.
195. Et in fine ejusdem anni (1349) rex Kazimirus terram Russie obtinuit. M. P. H. II, 885.
196. Длугош под 1340 г., IX, 198.
197. Каро, G. P. II, 344 пр. 1.
198. В актах процесса архиепископа Сераковского (ум. 1780) и львовского магистрата находится следующая выписка из старого кодекса львовских гродских актов: Casimirus M. a. 1340 Leopolim expugnaturus venit, quam per spontaneam incolarum deditionem recepit et partem Russiae usque ad Halicz subegit. Reifenkugel, Gründung der römisch — katholischen Bisthümer.... Archiv für österr. Gesch. 1875, № 52, стр. 424, пр. 3.
199. Иловайский, Краткие очерки русской истории.
200. G. P. II, 229, где Каро как будто еще не решается отдать предпочтение свидетельствам документов перед показаниями польских летописцев.
201. Ib. III, 54, пр. Не указываем на Д. Зубрицкого. Хотя несомненно, он первый отметил невероятность Длугошевых расказов, тем не менее в «Повести» он еще не освободился от авторитета Длугоша, которого считает «писателем осмотрительным и достойным вероятия» (Повесть, стр. 139). В позднейшем критическом рассмотрении известий о занятии Галичины поляками — «Аноним Гнезненский и Иоанн Длугош» — Зубрицкий дает не мало метких замечаний, но в общем не представляет никакого определенного окончательного вывода. Впрочем, надо сказать, при тогдашних исторических данных о Галицкой Руси, Зубрицкий сделал смелый шаг, но твердо стать не был в состоянии (см. ib., стр. 86, где в резюме Зубрицкий сбивается даже на Длугоша, хотя вообще считает его расказы «бестолковщиной», стр. 35). Из русских историков только К. Н. Бестужев-Рюмин отнес завоевание Галицкой Руси к 1349 г. (Русская История, 1, 298), но краткость замечания не изменила установившагося взгляда (Иловайский, История России II, 80; даже Антонович, Очерк, 79).
202. Krytyczny rozbiór dziejów polskich Iana Długosza do r. 1384. Краков 1887, стр. 358.
203. Что вряд ли можно считать справедливым для 1863 г. — времени выхода в свет второго тома истории Каро.
204. K. Gorzycki. Połączenie... ч. 1, гл. 2. Мы говорим здесь лишь о 1340 г. Горжицкий позволяет себе лишь одну поправку Длугоша, заменяя 1344 год на 1341, но нерешительно — «кажется»: так велик для него авторитет Длугоша; с Яном он обращается гораздо свободнее, стр. 25, пр. 26. Впрочем Горжицкий представляет крайность (см. нашу рецензию в Журн. Мин. Нар. Пр., 1889, сентябрь). Лучшие польские историки мало полагаются на комбинации Длугоша, но факт подчинения Руси в 1340 г. для них все-таки не подлежит сомнению.
205. У Райнальда дата без сомнений; у Тейнера в регистре: 1340—1342, но в документе — Anno sexto, а Бенедикт XII вступил на престол 1335 г.
206. Указание очевидной впрочем фактической невозможности таких успехов см. у Зубрицкого, Повесть, 109; Аноним, пр. 38.
207. Галицкие историки повествуют о выставлении в Краковском соборе напоказ народу взятой в первый поход добычи — золотого Креста с частицей цей Св. Древа, трона и короны, что якобы привело поляков в «неописуемое исступление», возбудив страстное желание дальнейших прочных завоеваний. Зубрицкий, Повесть, 112; Шараневич, История, 157. В описании ризницы Краковского замкового костела (И. Красинский в Collectio Mizleriana 1, 349) говорится: in secretiori templi scrinio sacratissimae crucis porcio ab Casimiro magno rege ex roxolanica Leopoliensi praeda anno Chr. 1340 illata videtur, Зубрицкий Аноним Гнезн., 37, пр. 33. По крайней мере — videtur. К. Горжицкий не только повторяет все это с полною верой, но даже задается вопросом: отчего Казимир, имея в руках регалии, не короновался во Львове? Połączenie, 20.
208. Et per nos promptum aliorum subsidium et presidium humiliter implorasti Theiner, M. H., как выше.
209. Самое слово — Детко вызывает недоразумения. Шараневич, Смирнов, Иловайский считают его равнозначащим слову — дядька, пестун, кормиличич. Иначе смотрит Лонгинов (Грамоты Юрию II, Чтения 1887, II, 16), полагая, что его нельзя считать прозвищем, ибо в грамоте 1335 г. сказано: Demetrio Detcone nostro. «Detco», говорит Лонгинов, — «есть ни более, ни менее как детко», то есть детский. Вряд ли. В таком случае выразились бы также и в грамоте 1334 г., а главное, как ни были «разнообразны» поручения, возлагаемые на детских, их второстепенное положение вполне ясно определяется даже теми двумя местами летописи, на которые указывает сам Лонгинов (Ип., 262 и 367); замечание г. Лонгинова, что «составитель грамот Юрия II употребил чисто русский термин с передачей его латинскими буквами» — что встречается — теряет значение потому, что слово «детко» Лонгинов мог указать лишь в заведомо подложных «львовых грамотах». Что касается вопроса, был ли Детко во Львове или в Перемышле, об этом мы говорили выше.
210. В грамоте 1335 г., а в грамоте 1334 г. — первый после Феодора епископа.
211. Quidam pessimus baro Datco nomine. Ян.
212. Указанная грамота дана во Владимире, а по сохранившимся данным Димитрия следует считать именно в это время тесно связанным со Львовом. Как этим, так характером грамоты и вообще вероятным отношением представителей русского боярства к княжескому двору, и следует объяснять отсутствие в грамоте имени первого боярина. Русские бояре от Юрия, очевидно, отшатнулись, что и заставило его окружить себя мазурами (вспомним Стрыйковского: nie długo na Rusi Mazurowie panowali, II, 20). Ставить свое имя рядом с ними русскому боярину не подобало. В виду этого мы не усматриваем в подписях грамоты 1339 г. ничего «загадочного» (Лонгинов, Грамоты, 22). Этою грамотою, как известно, определяется личность Юрия II, но в ней находит себе документальное подтверждение и его образ действий.
213. См. предыдущую главу.
214. Код. Малопольск. Mon. med. aevi III, № 210.
215. Et tandem dictus rex diligenter attendens, quod ad hujusmodi prosequendum negocium catholicorum principum vicinorum necessariam assistenciam, licet ipsam postulaverat, non habebat. Theiner, M. P. I. № 566.
216. Каро, II, 205. Во время вышеградских переговоров Казимиру было 28 лет.
217. Ян, M. P. H. II, 638.
218. Tu, пишет Казимиру Бенедикт XII, — attendens, quod dictum regnum (Польша) est ecclesie romane immediate subiectum et eciam censuale... Quod regnum tuum Polonie est in ultimis christianorum finibus constitutum. Theiner, M. H, I, № 958.
219. Röpell, G. P. 563.
220. Exultatio pregrandis... ineffabilis exultatio cordis. Theiner, M. P. I, № 383, 384.
221. Theiner, M. H. I, № 960. Папские письма к Чанибеку и Тайдуле ib. № 961, 962.
222. Qui in Tartarorum imperiis ac vel in oriente vel Scythia asiatica versabantur. Raynald под 1340 г., 74.
223. Considerantes etiam urgentem et probabilem tue supplicationis instantiam. votis tuis super premissis eo libentius annuendum fore providimus, quod illa apostolici favoris fulcienda et juvanda presidiis magis utile et expediens existimamus. Theiner. M. H. I, № 958.
224. Шуйский, Opowiad., 31.
225. См. у К. Стадницкого, Synowie, II, пр. 27.
226. G. P., II, 578.
227. Synowie, II, 7, пр. 20.
228. Ib. 230.
229. Časop., 135, прим. 32.
230. Повесть, 103; Анон. Гнезн. 36. Само собою разумеется, это толкование не имеет теперь решительно никакого значения.
231. Грамоты Юрия II, 12.
232. В хронике есть неверности, см. Шуйский, Opowiad, 117; но они объясняются положением Яна по смерти Казимира и личными его отношениями к тогдашним правителям, что в данном случае не может иметь никакого приложения.
233. M. P. H. II, 614.
234. Igitur лишь в двух списках, из которых один худший.
235. Hic post coronationem suam in omnibus fuit felicissimus, praecipue quoad augendum et dilatationem regni Poloniae.
236. Так во 2-й главе: nam terram Cujaviae, quam barbati nigram crucem in albo pallio deferentes hospitalarii S. Mariae Ierosolimitanae pro domo theutonica tempore incliti principis Wladislai olim regis Poloniae patris sui occupaverunt, sine bello et gladio ab eisdem recuperavit. Тоже в 3-й главе: regnum suum viriliter defendebat, cruciferi namque considerata ipsius potentia et industria terras Cujaviae et Dobriniae, quas tempore patris sui occupaverunt, sibi restituerunt pacem perpetuam cum ipso firmantes. Нужно очень немного внимания, чтобы видеть взаимное отношение приведенных отрывков.
237. H. Zeissberg. Die polnische Geschichtschreibung des Mittelalters, Лейпц. 1873, стр. 160, пр. 2.