Br
Брестчина
Производит · Предлагает · Приглашает

I. Локеток и Казимир

Борьба Польши и Литвы-Руси за Галицко-Владимирское наследие. Современная орфография. И. П. Филевич, Санкт-Петербург, 1890.

Настала великая пора, и нет в истории Польши, кроме времени Болеслава Храброго, периода более важного, чем начало XIV века; нет у ней героя, кроме опять-таки того же Болеслава, более дивного, чем Владислав Локеток. Когда, по занятии рыцарями Гданска, Локеток наконец мог поспешить туда и не был впущен в город, положение представилось ему сразу во всей ужасающей наготе. Удар был до того ошеломляющий, что неудивительно, если он оглушил маленького телом, но великого духом героя. Положение его было таково, что о каком бы ни было немедленном противодействии нечего было и думать. Локеток, однако, не пал под придавившей его тяжестью. Мысль о борьбе, о мести, о справедливой мести за нанесенную польскому народу рану охватила с той поры Локетка всецело. Были ли у него шансы на успех? Мы уже знаем, каковы были последние минуты жизни героя. Какое государство оставлял Локеток сыну? «Со стен Кракова видны были границы Силезии, явно тяготевшей к Чехии и формально ей подчиненной; за Пилицей тянулась Мазовия независимая, завистливая, соединявшаяся с орденом против Польши; Серадзскою областью Краков связывался с Великою Польшей, но за Нотецей владели рыцари, а занятая ими Куявия уничтожала естественную границу их владений — Вислу»104. Локеток, очевидно, не достиг цели, и едва ли кто умирал в такой тяжелой безнадежности, как он. Но, поставив вопрос, мы, конечно, имели в виду не личную жизнь Локетка. Идеи великих людей переживают их на целые века, и недаром в истории целые периоды означаются их именами. Имела ли, спрашиваем, идея Локетка шансы на успех, разумеется, не такой, какой открывает нам дальнейшая история Польши? Мы не думаем, что утвердительный ответ поставит нас на почве исторических «если бы». Есть факты, и весьма красноречивые, хотя их обыкновенно обходят. К осуществлению двух своих заветных целей — коронации и борьбы с тевтонизмом — стремился Локеток с подобающею важности задач серьезностью и осмотрительностью. Горько было для него сознание, что Польша не могла достичь их своими собственными силами, но факт был очевиден. Только глупые не видят очевидности, только слабые падают под бременем. Ум Локетка обнаружился в том, что он признал очевидность, а величие и сила — в том, что не пал под ее тяжестью, не потерял надежды ее вынести. В виду невозможности бороться одними собственными силами, надо было найти союзников, и он нашел их. Каковы были отношения его к Гедимину, увидим сейчас, но об отношениях Локетка к двум другим союзникам — Карлу Роберту и папе — заметим, в виду позднейших отношений к ним Казимира, что Локеток ничем не заплатил за содействие Карла, точнее, что отношения их были поставлены Локетком так, что не потребовалось со стороны Польши никакой жертвы в пользу Венгрии; если же союз с папой в материальном отношении стоил Польше весьма не дешево105, то, с другой стороны, обстоятельство, что и Локеток оказался нужным папе, а равно, что ему было отлично известно, как в одно время святейший отец то называл его «лжецом и разбойником», то посылал индульгенции и величал «возлюбленейшим сыном»106, — ставило и в этом случае Локетка в положение союзника вполне равноправного. В обоих случаях при Казимире мы увидим совершенно другое. Для нас, впрочем, не столь важны союзы Локетка с Венгрией и курией, не в них заключался залог возможности успеха в борьбе с тевтонизмом. На наш взгляд, его давали отношения к Гедимину. Постараемся раскрыть их, насколько это возможно, при темноте и запутанности данных.

В последние годы первой четверти XIV века не стало последних Даниловичей107. Владислав Локеток, извещая об этом папу108 (21-го июля 1324 г.), выражает сильную тревогу за возможные для своего государства последствия их смерти. Гроза татарского нашествия тем более вероятная, что в Галич были посланы Усбеком два наместника109, не давала покоя Польскому королю, собиравшему все силы для борьбы с орденом. Вероятно, не одно письмо было отправлено им к папе, если папская канцелярия в течении полутора месяца — с 20-го июня по 1-е августа 1325 года — отправила в Польшу четыре грамоты, то к королю, возбуждая его мужество, то к польскому духовенству и народу с призывами к крестовому походу против прилегающих к Польше «схизматиков, татар, язычников и разных других неверных»110. Впрочем оживленному обмену сношений содействовало еще одно обстоятельство: в числе неверных, наиболее интересовавших папу, был, по остроумному замечанию Каро, жестокий враг его — Людовик Баварский111. Мы не знаем в точности результатов сношений Локетка с Римом. О них можем лишь догадываться. Перечень врагов, против которых папа провозглашал крестовый поход, не лишен интереса. Если, как следует предполагать, папские грамоты посылались на усиленные мольбы короля, то очевидно, для последнего были страшны не одни татаре, ибо перечень врагов был, разумеется, продиктован папе Владиславом, а Людовика Баварского можно разуметь лишь под «разными другими неверными». Кого же разуметь под язычниками? Конечно, литовцев. Так думает и Ржежабек112; но устраняя естественно возникающие при этом вопросы предположением, что это были лишь небольшие литовские отряды, оставшиеся после ухода главного Гедиминова войска, он этим объяснением предлагает только мнимое успокоение назойливой пытливости исследователя: удовлетвориться им нельзя. Думаем, что объяснения всех этих темных и запутанных обстоятельств следует искать в отношениях Литвы к Руси. С самого начала княжения Витеня действуют не одни литовцы, как прежде, а «литовцы и русские»113. Русский элемент до такой степени усиливается, что литовские государи опираются на него по преимуществу. Указание и обоснование этих фактов составляет главнейшую заслугу труда В. Б. Антоновича. К сожалению, чересчур увлекшись критикой известий о раннем завоевании Киева, он уделил сравнительно слишком мало места отношениям Гедимина к Волыни114. Пробел заметил и в значительной степени восполнил Н. П. Дашкевич115. Неясностей остается еще очень много, и вряд ли можно надеяться на полное их устранение; общий ход, однако, может быть, кажется, представлен и теперь.

Указанное Дашкевичем сообщение Равданской рукописи116 о том, что в конце 1315 г. Гедимин находился в походе против Русских князей, кажется нам особенно важным. С 1311 г. начинается упорная борьба Витеня с орденом; в ней принимает участие и Юрий I. Заставляет думать так, с одной стороны, указание грамоты 1316 г. на то, что союз ордена с Юрием существовал117, с другой — возникшая затем борьба Гедимина с Галицко-Волынским князем118. Какие обстоятельства заставили Юрия примкнуть к ордену, в этом вряд ли можно сомневаться, хотя и нет на них прямых указаний. Кривицкая и Полоцкая земли, без всякого сомнения, находились уже тогда в руках Литвы, когда именно была присоединена Минская область — не известно, но вероятность раннего присоединения к Литве Подляшья ясно указывала Юрию на нового весьма опасного врага. Собственно для князей Литва была опаснее татар ровно настолько, насколько власть ее была благодетельнее для народа. Едва ли не в этой противоположности интересов и следует усматривать причину поражения испытанного от литовцев, как Юрием I в 1316 г., так и его преемниками, в начале двадцатых годов, когда между рыцарями и литовцами было заключено временное перемирие. Эту приостановку военных действий на немецкой границе литовских владений и имела в виду Литовская летопись, определяя время похода Гедимина на князей южно-русских119.

Несомненно, передаваемые ею подробности спутаны, вследствие желания расширить по возможности пределы завоеваний Гедимина. Однако, догадка, что Льва уже в 1320 г. не было в живых, опровергается убедительными доводами Ржежабка120: грамота Андрея торнским купцам121 свидетельствует лишь, что Андрей правил Владимиром отдельно от брата, которому остался Галич, а также, что в виду угрожающей от Литвы опасности Владимирский князь старался войти в теснейший союз с немцами, но именно это и заставляло Гедимина действовать. В происшедшей затем борьбе гибнет сначала князь Владимирский Андрей (1321 г.), а потом и Галицкий Лев (1322 г.).

Обстоятельства 1322 г. были слишком серьезны для того, чтобы Гедимин мог окончательно устроиться на юге122. Грозным нашествием рыцарей он был отозван на север. Именно это обстоятельство, по нашему мнению, дало возможность татарам предупредить литовцев в Галиче, куда Усбек посылает двух своих наместников. Непосредственное соседство татар очень обеспокоило Локетка, и мы видели его обращение в Рим за помощью. Каковы были результаты — не знаем; но знаем, что папские призывы к крестовому походу продолжались до августа 1325 г., и что в этом году произошел брак сына Локетка Казимира с дочерью Гедимина Анной и, по всей вероятности, именно в этом же году на галицко-владимирском столе утвердился Болеслав-Юрий, Пяст, родственник Даниловичей и ближайший сосед литовцев123. С этого же года начинаются совместные предприятия поляков и литовцев против бранденбуржцев, а затем и против ордена, приведшие к поражению рыцарей при Пловцах 1331 г.

Под этим же годом Длугош помещает брак Юрия-Болеслава с дочерью Гедимина124, а Ржежабек относит сюда же и брак Любарта с дочерью Андрея, причем, по его мнению, был сделан уговор относительно будущего наследства в Галицко-Владимирском княжестве, которое должно было перейти к Любарту125. Мы видим таким образом, что завязавшияся сношения не прекратились, что они — насколько можно проникнуть окутывающий их мрак, развивались совершенно естественно. Не трудно сказать, к чему могли привести они при дальнейшем развитии: Литве открывалась возможность расширения границ до естественных этнографических пределов русского племени на западе; Польша, в союзе с Литвой, разве не могла надеяться возвратить отнятое достояние, окрепнуть на своем природном корне?

Не важны были результаты победы при Пловцах, но разве можно требовать мгновенной переделки того, что создавалось веками? Важно было то, что Польша победила. Лишь с того времени, говорит Длугош, — почувствовали рыцари, что они ведут войну с Польшей; прежде они презирали польские войска и никогда не допускали для себя возможности быть побежденными126, за первым ударом тевтонизму могли бы последовать другие, ибо и для Литвы борьба с немцами составляла жизненный интерес. К таким естественным комбинациям, к таким плодотворным результатам приводили Локетка его славянский ум и чувство. Одна цель — коронация — была уже достигнута, к достижению другой был им указан прямой путь. Но недаром польско-славянский богатырь умирал с такими тяжелыми предчувствиями; недаром возлагал он более надежд на своих сподвижников, чем на своего наследника. Конечно, нельзя было ожидать, что Казимир, постыдно бежавший с поля битвы под Пловцами и первый распространивший среди народа весть о полном поражении, но в то же время успевший прославиться любовными похождениями при иностранных дворах, пойдет по следам отца. И он действительно не пошел. Своими вкусами, понятиями и идеалами он принадлежал всецело чужбине. Заклятые враги отца становятся друзьями сына. Казимир не только не сдерживал колонизационного напора немцев, что, после Локетка, было легче127, но даже покровительствовал их переселению128. Правда, он подчинил их государству, учредив верховный суд в Кракове, но это вытекало не из сознательного стремления оберечь национальные интересы, а как и другие важные внутренние реформы, из подражания мадьярскому Анжуйцу, на что указывает благоговеющий перед памятью Казимира польский историк129. Время Казимира отмечено множеством фактов, свидетельствующих о чрезмерных успехах иноземного влияния: пожалование немецкого права городам и селам поражает при Казимире своим громадным количеством. На самого короля анжуйское влияние оказало такое же действие, какое потом италианское влияние Боны оказало на последнего Ягайловича. Это отмечают и поляки130. Удивительно ли, что немецкие историки Польши прославляют Казимира? «Ни в чем история не была столь справедлива, как в том, что она назвала Казимира Великим», восклицает Каро131. Другой немецкий историк Польши говорит о царствовании Казимира следующее: «Немедленно по своем вступлении на престол, Казимир обнаружил верное понимание положения, нужд и задач своего государства... Договорами в Тренчине (1335 г.) и Калише (1343 г.) он не только обеспечил его ядру, Великой и Малой Польше, внутренний мир, в котором оно так нуждалось, но и беспрепятственное сношение с западом, необходимое для дальнейших шагов к высшей цивилизации, и затем указал восстановившей свои силы нации тот путь на восток, который проложил туда его соименный предшественник Казимир Справедливый»132.

Польским историкам царствование Казимира дает основание называть первую половину XIV века «веком Казимира»133, с гордостью заявлять, что благодаря ему, «Европа подвинулась на двести миль к востоку»134. В этом, конечно, и заключается причина трогательного единогласия польских и немецких отзывов о личности и деятельности последнего Пяста. Но явно насильственная связь последующих выигрышей и приобретений с деятельностью Казимира135 и то чувство смущения и досады, какое вызывает в Шуйском хвалебный отзыв Каро136 ручаются за то, что указанные взгляды на Казимира не могут удержаться, хотя, вероятно, еще долго придется ждать в польской историографии столь же справедливой оценки его деятельности, какую находим у Малецкого в оценке движения Болеслава Храброго на Русь137. Крайности патриотической польской точки зрения (особенно у Смольки) слишком очевидны, и фактически гораздо вернее оценка немецких историков, Репеля и Каро. Если бы патриотическая страстность не затемняла взглядов польских историков, они бы увидели в Казимире представителя славянского государства, который должен был продолжать борьбу с германизмом. Вместо этого, все силы нации обращены были совершенно в другую сторону, на достижение совсем иных целей. Потому-то борьба за Русь при Казимире была личным его делом, и прошло не мало времени, пока действительно силы нации туда обратились. На неправду решиться трудно, и мы думаем, что вряд ли Казимир склонил бы к этому свой народ, если бы не помогла ему та сила, которая ничем не стеснялась для вящей славы Божией, и те элементы, с которыми так упорно, отчаянно боролся его великий отец. Жизнь и подвиги его ничего не говорили ни сердцу, ни уму сына; на отца он не походил ни в чем. «Их надгробные памятники и поныне как бы олицетворяют характеры их царствований, представляя разительный контраст друг с другом: один — бедный, полинявший, другой — богатый, устроенный артистическою рукой иноземных мастеров. По лицу Локеток — польский хлоп, лишь с короной на голове и в царской мантии; но не видно народных черт в лице Казимира, обрамленном завитками по иноземной моде; отец был еще насквозь сын своего народа, чувствовал и думал, любил и ненавидел как народ, над которым царствовал; сын встал уже высоко над народным уровнем»138. Последние слова в нашем разумении — вовсе не похвала. Для нас несомненно одно: только благодаря этому Казимир мог двинуть Польшу на тот путь, на котором она нашла свою печальную гибель. В дальнейшем изложении мы увидим, что в действиях Польши на почве первого приобретения Казимира заключаются семена всех будущих ее бедствий139.

Примечания

104. Шуйский, Opowiadania, 8.

105. Каро, II, 124.

106. Ib. 109.

107. Вопрос о времени и обстоятельствах смерти последних Даниловичей можно, кажется, считать решенным: Řezabek. Jiri II, poslední kníže veškeré Malé Rusi — Časopis Mus. Kral. Česk. 1883 г., стр. 130.

108. Письмо у Raynald. Ad 1324, XV и Карамзин IV; пр. 275.

109. Карамзин, IV, 153, пр. 329.

110. Theiner. M. P. I, №№: 316, 334, 335, 338.

111. Надо думать, что неудача переговоров с Гедимином еще не была известна папе: из Риги папские послы выехали лишь около 29-го мая 1325 г. В. Г. Васильевский, Обращение Гедимина в католичество. Журн. Мин. Нар. Просв. 1872, II.

112. Časop. 129 пр. 19.

113. В. Б. Антонович. Очерк истории в. кн. Литовского. Монографии. Киев, 1885 г., стр. 40 слл.

114. Ib. 57.

115. Заметки, 44 слл.

116. Относится к 1488 г.; см. о ней Нарбут, Dzieje I, 159.

117. Грамота у Карамзина IV, пр. 268.

118. Антонович, Очерк, 58.

119. Быховец, 15 (Pomniki do dziejów litewskich Narbutta. Wilno. 1846).

120. Časop. 127, пр. 11.

121. Дополн. к А. И. № 38.

122. Данилович, Skarbiec, № 295.

123. Первая его грамота имела бы в таком случае характер извещения рыцарей о вступлении его на престол, чему весьма соответствует ее содержание.

124. Длугош, IX, 155.

125. Časop., 211, пр. 81.

126. Длугош, под 1331, IX, 152.

127. Die Colonisation in den Zeiten Wladislaws Lokieteks nicht eben grosse Fortschritte machte. Röpell, Ub. d. Verbr., 249.

128. So war er auch darauf bedacht die deutschen Ansiedler als die tüchtigsten Ackerbauer und thätigsten Handwerker und Kaufleute in seinen alten Gebieten zu vermehren; ib., 251; а Губе говорит: liczne po Kazimierzu dochowane akta uczą nas, że jednem z najwięcej zajmujących go zajęć przez cały ciąg jego panowania było zakładanie nowych osad wiejskich... zwyczajnie na prawie niemieckiem Pr. p. w XIV w., 7.

129. Шуйский, Opowiad., 24.

130. Ib., 30—31.

131. G. P. II, 362.

132. Röpell, Ueb. d. Verbr., 250. Что касается пути, якобы проложенного Казимиром Справедливым на восток, то об этом странном недоразумении скажем в другом месте.

133. Шайноха. Сочинения, т. 1-й.

134. Шуйский, Opowiad., 22.

135. Оправдывая отношения Казимира к мадьярским Анжуйцам, Шуйский говорит: «Если дело касалось будущего возмездия немцам, то совершить его могло лишь сильное государство. И нельзя забывать, что, каково бы ни было правление Людовика, оно вело к правлению Ядвиги, Ядвига к соединению с Литвой, соединение с Литвой к Грюнвальду» (ib. 20). Чего нельзя оправдать такого рода рассуждениями! См. также у Смольки, Rok 1386: «анжуйские образцы» и «политический горизонт Казимира».

136. «Gdy chwali nas prawie ganić bierze ochota».

137. А. Малецкий, Rozgląd w dziejach, Przew. l. i n. 1875.

138. С. Смолька, Rok 1386, 60.

139. Предвидим упрек в недостаточной обоснованности нашего взгляда на личность Казимира; он слишком расходится с общеутвердившимся. Но мы пишем не историю Казимира. Громадного значения его деятельности для внутренней жизни Польши (сжатый, но весьма дельный очерк ее у Hube, Pr. p. w XIV w., часть 1) мы вовсе не отвергаем; мы указываем лишь одну сторону, которая кажется нам особенно важною и которая в занимающих нас отношениях выступает особенно ярко. Ниже мы увидим, каких ужасных усилий стоила Казимиру борьба с Литвой-Русью. По взглядам польских историков, он добивался берегов Черного моря, а между тем не задумался пожертвовать естественным выходом Польши к морю по Калишскому миру.