Br
Брестчина
Производит · Предлагает · Приглашает

II. События 1341—1349 гг.

Борьба Польши и Литвы-Руси за Галицко-Владимирское наследие. Современная орфография. И. П. Филевич, Санкт-Петербург, 1890.

1341—1345—1349 гг.

Мы видели, что до 1344 г. Галицкая Русь оставалась под управлением Детка совершенно независимой от Казимира. Под 1347 г. находим обращение императора Иоанна Кантакузина к Любарту по делу о подчинении галицкого епископа Киевской митрополии238, следовательно, дело о Галицкой епархии касалось Любарта, а не кого-либо другого. Что это действительно так, то есть, что обращение императора имеет смысл не извещения о церковных отношениях владимирского епископа, епархия которого могла входить в пределы Галицкой митрополии, видно из того, что император поручает Любарту озаботиться присылкой в Царьград вызвавшего церковную смуту галицкого архиерея. Конечно, в таком случае Любарт должен был иметь действительную власть в Галиче, быть не только владимирским, как титулует его император, но и галицким князем. Кто же владел Галичиной с 1344 по 1347 г., какова была роль Детка до 1344 г.? Неужели край, которому судьба судила быть яблоком раздора между соседями, был ими временно оставлен без всякого внимания, предоставлен в бесконтрольное владение боярина, хотя бы и видного; неужели Детко был второй Володислав и счастливее первого, удерживая власть в своих руках в течение четырех, а быть может, и целых семи лет? Об отплате Димитрию и детям или родственникам его «княжения деля» ничего не знаем, а вряд ли можно допустить, что тот, кто имел право считать себя законным властителем Галичины — ибо власть Детка во всяком случае была бы сочтена за узурпацию — оставил бы боярскую дерзость без всякого наказания. По крайней мере, можно быть уверенным, если бы это был Казимир, он бы напомнил Димитрию «diabolicam suggestionem», а если не Ян, то Длугош, в назидание потомству, описал бы подробно учиненную над русским боярином расправу. Но ничего о судьбе «провизора или капитана русского» не сообщают нам польские памятники. — Отчего, однако, Димитрий, к которому обращаются соседние государи, очевидно фактически, по крайней мере признавая его власть, титулует себя лишь «provisor seu capitaneus», блюститель или воевода? Скромность мало подходит к узурпаторам, да еще столь бурного времени, очень мало гармонирует она и с известным нам по летописям характером галицкого боярства. — Димитрий, очевидно, не считал себя правителем самостоятельным, он «блюл» галицкое достояние для кого-то другого, он был чей-то наместник, чей-то воевода. Чей же?239.

Повторяем, борьба Любарта с Казимиром была бы лишена всякого смысла, если бы Любарт не защищал свое право и свое владение. Приведенные выше показания240, будучи единственно удовлетворительным объяснением этой упорной борьбы, по своей категоричности именно там, где ее всего менее можно бы ожидать, не могут быть не признаны несомненными. Им противоречит лишь тенденция, а боится поставить их на надлежащее место лишь ничем необъяснимая нерешительность откинуть вековую традицию. — «Маловажное на вид обстоятельство», как говорит Шараневич, — союз Димитрия Детка с Даниилом Острожским, заставляющий галицкого историка не отвергать безусловно показаний польских анналистов о широких размерах Казимирова набега 1340 г.241, является весьма существенным подтверждением единственно и солидарности Галицкой и Владимирской земель, составлявших одно целое и в описываемое время; и по всей вероятности, основным камнем значения Острожских, утвержденного грамотою Ягайла, где упоминаются «старые службы» Острожских Любарту, послужила именно эта защита его прав на Львовскую землю, зависимость которой от Любарта Гедиминовича, по смерти Юрия-Болеслава, в виду всего сказанного, не может подлежать сомнению242.

Почему ничего не слышим за это время о Любарте, достаточно объясняют события литовские. «Брачные связи детей Гедимина ввели литовский княжеский род в семейный круг владетельных династий в двух соседних с Литвою государствах, упрочили союзы с этими государствами и наметили политические цели, к которым должно было стремиться великое княжество Литовское»243. Мы видели, что предпоследний Пяст шел сам навстречу этим стремлениям Литвы, и если бы обстоятельства развивались дальше в своем естественном направлении, решительно нельзя было бы ожидать каких-либо осложнений на польско-русской границе по смерти Юрия II. Но радуется диавол кровопролитью, «подвизая свары и зависть, братоненавиденье», и тем с большим правом можем мы указать этот взгляд древнего летописца на усобную рать, что так именно смотрел на нее и Димитрий Детко.

В 1341 году при осаде одной из крепостей погиб Гедимин. Для Литвы наступило время испытания прочности тех основ ее государственного устройства, какие были заложены Гедимином. «По мере увеличения своих владений Гедимин раздавал в управление членам своего семейства отдельные области, входившие в состав Литовского государства, признавая за ними права удельных князей, зависимых от главы рода»244.

Несмотря на опасное положение и юность государства, внезапная смерть Гедимина не вызвала в нем никаких внутренних потрясений: летописцы ничего особенного по смерти Гедимина не отметили. Из так-называемых литовских летописей выносишь впечатление, как будто Гедимин умер спокойно «у великой старости своей», окруженный оплакивающими его сыновьями, между которыми он разделил свои владения245. Действительно досадно, что средневековые летописцы лишь в весьма редких случаях обнаруживали собственный взгляд на внутреннюю жизнь народов и государств. Только внешние факты казались им заслуживающими внимания, и благодаря этому, мы осуждены оставаться в мучительной неизвестности на счет состояния умов общества после неожиданной смерти основателя Литовского государства. Наружное спокойствие в Литве приходится признать поневоле, и в нем нельзя не видеть самого красноречивого признания величия духа и ума Гедимина, как будто продолжавшего царить над своею державой и по смерти, обеспечивая ей внутренний мир, при наличности всех обстоятельств, способных его нарушить. Но объясняя себе таким образом внутреннее состояние Литвы в период времени от смерти Гедимина до 1345 года, мы, конечно, должны делать над собою усилие, подавляя естественно возникающие в нашем уме вопросы. Во всяком случае нельзя не задуматься над положением Любарта. «Писатели польские», говорит К. Стадницкий246, — «начиная с Длугоша и кончая Нарушевичем, как будто состязались в том, кто успешнее запутает скудные сведения о нем в документах», и благодаря этому, личность Любарта до сих пор остается во многих отношениях историческою загадкой. Мы не имеем намерения распутывать ее, отмечаем лишь факты, которые, надо заметить, вряд ли могут быть разъяснены до такой степени, чтобы всякие сомнения падали сами собою. Но если кое-что следует власть на рутину, на общий естественный ход, — а в развитии исторических событий вряд ли можно отвергать их значение — то в положении Любарта, в его неприсутствии на занимающей нас галицкой сцене мы должны усматривать наиболее яркое доказательство крепости общественного сознания на счет неизбежности и естественной неотвратимости перехода всех западно-русских земель под власть Гедиминовичей. Если, как указано выше, в 1331 году был решен вопрос о галицко-владимирском наследии, причем Любарт, по наиболее правдоподобному предположению Ржежабка247, не получил никакого удела, то показание литовских летописей о принятии Любарта «во Владимир и в Луцк и во всю землю Волынскую» (ограничиться названием столиц одной Волыни летописцу показалось недостаточным) может быть понимаемо только в таком смысле, что Любарт был признан наследником всех владений тогдашнего Волынского князя, и в таком случае девятилетнего промежутка, в связи с предшествовавшим ходом истории и тем поворотом, о котором думал было оказавшийся неспособным стать русским польский ренегат, Юрий-Болеслав, поворотом, долженствовавшим особенно уяснить галичанам их отношения к католической Польше, было, думается, совершенно достаточно для того, чтобы в уме Любарта не могло возникнуть даже тени сомнения на счет отношений к нему крайнего угла западно-русского мира, долженствовавшего перейти под его власть после гибели Юрия-Болеслава. Мы видели, что события 1340 года вполне оправдали уверенность волынского Гедиминовича, который все время до 1345 года мог иметь гораздо больше оснований желать выяснения своих отношений к остальным частям Гедиминова наследия, и их правителям, особенно, если принять во внимание его раннее удаление на юг. Галичину берегли для Любарта представители страны, твердо убежденные, что в этом именно заключаются истинные интересы их родины. Поддерживали их, как мы видели, и волынцы, а Любарт смотрел на это и награждал, как за службу. Одним словом, мы считаем совершенно достаточным отметить, что в первый и последний год занимающего нас пятилетия: в смерти Гедимина и в окончательном установлении в Литовском государстве нового порядка — мы усматриваем причины, вполне объясняющие отсутствие Любарта на галицкой сцене.

Надо иметь в виду и то обстоятельство, что успешное отражение попытки Казимира в 1340 году могло еще усилить уверенность Любарта в твердости его положения в Галичине.

Вот почему в поведении Любарта мы не видим ничего странного: он не знал, не мог знать Казимира, не мог знать и о тех планах, каких положил себе достигнуть Рим через польского короля. А между тем роль курии в занимающей нас борьбе приобретает все большее и большее значение. С полным основанием следует смотреть с этого времени на Рим, как на одну из воюющих сторон. В декабре 1343 года Климент VI отдает Казимиру десятую часть всех церковных доходов «на усмирение татар, русских и литовцев»248, а вслед за тем десятина доходов епархий: Гнезненской, Краковской, Познанской, Куявской, Плоцкой, Любушской и Каминской, то есть, со всей Польши, даже со включением областей, давно отторгнутых от Польского государства, уступается Казимиру на два года. Призываются к участию и рыцари, и ни для кого из духовных лиц не делается ни малейшего исключения. Все это предписывается в виду усиленных просьб не одного лишь Казимира, но и представлений других достойных веры лиц249. Кого же? Думаем, ответ дается многократным упоминанием в документе об интересах римской церкви. Обращаем на это особенное внимание. Именно здесь и видны те скрытые пружины, которые обнаружили решительное влияние на ход действий, сообщив ему столь заметный культурно-религиозный характер. Постараемся представить себе положение Галичины в последние годы правления Юрия-Болеслава.

Тринадцать лет прошло с того времени, как обращение его в католицизм открыло курии радостные надежды на расширение пределов ее власти на том востоке, который именно в это время получал для Рима особенное значение. Известный нам характер Юрия-Болеслава мог еще более усилить эти надежды, и если в последние годы его правления замечается появление проводников тевтонизма250, то тем с большим основанием мы можем допустить, что не мало появилось в Галичине монахов нищенствующих орденов, энергия которых к тому времени далеко еще не остыла.

Конечно, их сообщения должны были находить в Риме полную веру, а сами они должны были тем настойчивее обращаться туда, что новый поворот дел в Галичине грозил полным уничтожением всех их трудов и усилий. С большой вероятностью можно предположить, что те же влияния действовали и на Казимира, указывая ему возможность поправления столь неудачно начатого дела, и понятно, Казимир должен был с готовностью поддаваться их внушениям, тем более настоятельным, что обстоятельства не терпели ни малейшей проволочки. Надо было пользоваться не установившимся положением дел в Литве, и действительно Казимир употребил для этого все свои усилия. В 1343 году ему удалось закончить продолжительный спор с рыцарями. По Калишскому миру Казимир уступил ордену земли: Хелминскую, Михаловскую, оставил в его руках Нешаву, Орлов, Муржиново в Куявии, отказался от прав и даже титула князя поморского, обязался выхлопотать утверждение этого мира как у своего преемника Людовика, так и у польских чинов! Вот на какие уступки готов был Казимир для достижения своих целей на счет Руси, и даже в настоящее время польские историки не решаются его осудить, оправдывая уступчивость именно отношениями к Руси, татарам и Литве251! Вот и все, что можно сказать с полной достоверностью об интересующем нас периоде борьбы. Обозрение отмеченного периода мы должны закончить указанием на факт, который мы не в состоянии разъяснить. В 1345 году, 9-го мая, Казимир дал в Кракове сандецким гражданам грамоту на право беспошлинного прохода с товарами из Сандеча в Русь через Беч, Змигрод и Санок252. Выходит, что крайний западный город Галицкого княжества, получивший в 1339 году грамоту от Юрия-Болеслава, в 1345 году находился в руках Казимира. Когда же он перешел к нему? На этот вопрос мы не можем дать ответа, за полным отсутствием каких бы ни было указаний253. Можем сказать только, что более раннее отторжение Санока находит себе подтверждение в некоторых особенностях, какие замечаются в позднейших явлениях жизни этого города и его округа. Его судебные акты предшествуют таковым других округов на 12 лет: они сохранились с 1423 года, тогда как самые ранние перемышльские лишь с 1436 года, львовские — с 1454 года. Здесь же, по всей вероятности, раньше 1435 года последовало отделение города от земства, равно как до этого же года акты пишутся по латыни, и самая реформа судопроизводства не кажется здесь поразительной: в актах галицких и львовских введение судебной реформы 1435 года сопровождается торжественными заголовками, в саноцких ничего подобного нет254. К тому же 1345 году относится упоминание папы о каком-то мире, заключенном Казимиром со «схизматиками»255. Сопровождался ли этот мир каким-нибудь договором, не знаем; известные нам договоры к этому времени никак отнесены быть не могут. Во всяком случае нельзя не сказать, что обстоятельства благоприятствовали Казимиру. Он желал вести борьбу, средств для нее у него не хватало, и вот его поддерживает папа, объединяя Польшу для достижения успехов на счет Руси: за десять лет до того времени, когда мазовские войска шли на Русь в союзе с польскими, Плоцкая епархия давала Казимиру денежные средства на борьбу, к доставлению их, по папскому приказу, были призваны и давно отпавшие части Польши, никогда потом к ней не возвращавшияся, папа до такой степени проникся воинственностью, что мир со схизматиками наполнял его негодованием, хотя только опасность со стороны Иоанна Богемского побудила Казимира к его заключению. Русские руки связаны были литовскими делами 1345 года. Как отнесся Любарт к отторжению крайнего западного угла своих владений, не знаем, — о событиях до 1349 года нам решительно ничего неизвестно. Вероятно, обе стороны выжидали лишь удобного случая — одна для дальнейших захватов, другая для возвращения отнятого. Как бы ни было, факт более раннего отторжения Санока заслуживает особенного внимания в том смысле, что указывает направление польского напора и территорию борьбы, происходившей, очевидно, на самой русско-польской границе, в северо-западном углу Галичины.

Примечания

238. Acta patriarchatus Constantinopolitani, ed. Miklosich, Vindobonae 1860, I, 265 № 119, и Р. И. Б. VI, прил. № 6.

239. Нас не должно удивлять, что в приведенной нами грамоте торнским купцам Детко называет прежних князей своими предшественниками. Совершенно также выражается Спытко Мельштынский в документе замены монастыря Сованского за село Ярыловцы: cum munimentis et privilegiis ducum Russiae praedecessorum nostrorum. Шараневич, Rys wewnętrznych stosunków Galicyi wschodniej w XV w. Львов, 1869, стр. 57, пр. 84.

240. См. гл. 1-я, стр. 47.

241. Шараневич, История, 158. К. Горжицкий, Połączenie, 26 полагает «несомненным», что союзник Димитрия не имеет ничего общего с современным ему Даниилом Острожским: do dziś dnia, говорит Горжицкий, — istnieje w Galicyi wieś Ostrow, może być że tam wznosił się ongiś grod naszego Daniela. Резон убедительный! Какой же смысл имеют в таком случае грамоты Острожским, в которых упоминаются «старые службы» Любарту. Архив Сангушков. Львов. 1887, I, № 5.

242. Не придаем значения надписи на колоколе львовской церкви св. Георгия, относящейся к 1341 г. и называющей князем Димитрия: «в лето 6849 сольян бы колокол сии стму Юрью при князи Димитрии игуменом евфимьем», Зубрицкий, Повесть, 78 пр. 44. Догадки Андрияшева и Вагилевича кажутся нам неосновательными: упомянутый князь Димитрий не мог быть Детко, как думает Андрияшев, Очерк истории Волынской земли, 210, пр. 3, ибо в одновременной грамоте торнским купцам он не называет себя князем; не мог быть и потомком Льва Даниловича, как полагает Вагилевич, А. Гр. и З, III, 59, ибо генеалогия Даниловичей нам известна, а Уневский синодик (у К. Стадницкого, Synowie, II, 260) с совершенно одинаковым основанием можно читать и по столбцам, и в строку подряд, да и вообще опираться на синодик мудрено. Не знаем, на каком основании Вагилевич называет колокол теребовльским. Колокола, конечно, могли перевозиться, но Зубрицкий, рассказывающий о нем весьма подробно, именно этой подробности не сообщает. От очевидно неосновательного объяснения надписи в «Повести» Зубрицкий сам отказался потом, Анон. Гнезн., 84. Без сомнения, упоминаемый в надписи князь был Любарт, называющий себя Димитрием в договоре с Казимиром 1366 г.: «се яз князь великий Димитрий», Архив Сангушков, I, № 1, и в грамоте львовянам 1379 г.: «Wir grosser Furste Demetyr», А. Гр. и З, III, № 30. Димитрием же называет его и император Иоанн Кантакузин в указанном выше послании.

243. Антонович, Очерк, 76.

244. Ibid. и пр. 1.

245. Летописи: Даниловича, 27, Попова, 27, Быховца, 17.

246. Synowie, II, 154 пр. 227.

247. Časop., 211, пр. 81.

248. Theiner, M. P. I, № 604.

249. Ib. № 605: cum itaque sicut ad notitiam nostram tua et aliorum fide dignorum relatione pervenit et facti etiam evidentia manifestat, prefati pagani et infideles videlicet Tartari, Rutheni et Litfani hostes fidei christiane regnum tuum et subditos ... aggrediantur multipliciter et frequenter impugnent ac ... multa dompna ... intulerunt hactenus et inferre conentur, et tum ob hoc, tum pro honore S-te Romane ecclesie in ipsis partibus defendendo multa subieris et subire te oporteat onera expensarum, ad que suportanda nequis sufficere per te ipsum ... а потому обращаешься к нам с просьбой об уступке церковных доходов, и мы, видя, quod fidei orthodoxe ac eiusdem Romane ecclesie honoris defensio in hac parte tangitur ... tuis supplicationibus inclinati, уступаем церковные доходы, следующие со всех духовных лиц без всякого исключения.

250. Грамота Саноку 1339 г.

251. Шуйский, Dzieje Polski, 1,238. Его же замечания о Калишском мире, вызванные несколько односторонним освещением факта у Каро, впадают, кажется, в другую крайность (см. Opowiadania). Для нас, впрочем, это вопрос посторонний. О Калишском мире см. также Шайноха, Dzieła, V, 136.

252. Код. Малопольский, Mon. med. aevi III, № 218.

253. Относить присоединение Санока к Польше в 1340 году нельзя, как потому, что обстоятельства этого года не дают для этого никаких оснований, так и потому, что папское письмо 18-го октября 1345 г. заставляет предполагать какие-то действия на польско-русском пограничье именно в 1345 г.

254. Кс. Лиске, А. Гр. и З, XI, предисловие.

255. Theiner, M. P. I, № 628.