Br
Брестчина
Производит · Предлагает · Приглашает

I. Польша, Литва и татаре до 1340 года

Борьба Польши и Литвы-Руси за Галицко-Владимирское наследие. Современная орфография. И. П. Филевич, Санкт-Петербург, 1890.

Колебания и повороты в ходе исторической жизни народов обычны, но едва ли в какой-нибудь истории они выступают с столь резкою рельефностью, как в истории Польши.4 В первый ее период (960—1138 гг.) это обнаруживается особенно ярко. За едва заметным выступлением Польши на историческое поприще при Мешке I следует период блеска и славы удивительных подвигов и смелых замыслов Болеслава Храброго, пытавшагося сделать Польшу центром западного и восточного славянства. Пятнадцатилетний период вслед за смертью Храброго открывает картину такого падения, расстройства и бессилия, что блеск и слава времени недавно минувшего стали вскоре легендой, не только никогда более в действительности не осуществлявшеюся, но тем более приукрашиваемою, чем сильнее чувствовалась невозможность даже приблизительного ее осуществления. Восстановление порядка и целости государства совершается при Казимире I, главным образом, благодаря внешнему содействию — Генриха III, Ярослава Мудрого — а деятельность двух последующих польских Болеславов — II и III уже явно не заключает в себе никаких задатков дальнейшего преуспеяния: первый из них и умирает в изгнании, второй перед смертью назначает Краков столицею государства, как будто указывая этим на бесплодность своей деятельности, исходившей из Великой Польши5. Очевидно, уже в то время польской исторической жизни существовали причины, мешавшие правильному ее ходу и развитию. Период, следовавший за смертью Кривоуста, представляет в истории Польши печальную картину все более и более усиливающагося внутреннего расстройства, в котором прежде всего совершенно падает значение великого краковского князя, затем с 1216 года начинаются беспрерывные княжеские споры, сопровождаемые фактами, о которых не могут дать никакого понятия смуты удельного периода на Руси даже в самое мрачное его время. Польша того времени представляла, по образному выражению Шайнохи, «пепелище, тлеющее искрами домашних раздоров, взаимных измен, вероломных союзов с вражьими соседями на собственную и отечества гибель»6. Такое состояние Польши продолжается почти до конца XIII века. С 1279 до 1306 года в истории Польши видим четыре момента поочередной смены подъема и падения. Слабый почин Лешка Черного парализуется участием инородного элемента и сменяется полным торжеством его при Генрихе Добром. Сознательные и энергичные действия Премыслава велико-польского, выставившего знамя государственного единства и 26-го июня 1295 года торжественно короновавшагося в Гнезне, кончаются плачевною гибелью «последнего великополянина». Кто бы ни были убийцы Премыслава — Бранденбургские ли маркграфы, или Наленчи и Зарембы7 во всяком случае главнейшую выгоду извлекли отсюда немцы, а мысль Премыслава осуществилась лишь 20-го января 1320 года, и уже не в ближайшей к немцам Великой Польше, а в Кракове, более отдаленном и безопасном от двух передовых постов тевтонизма — Бранденбурга и Ордена. До какой степени положение казалось безнадежным самим полякам, доказывает отпадение их от Локетка и призвание Вячеслава Чешского, что составляет новое торжество иноземщины: «От иноземного государя», говорит Репель, — «ожидали поляки спасения отечества, а тот уже наперед все свои приобретения в Польше взял в качестве лена от Немецкого императора Альбрехта»8. Царствование Локетка представляет отчаянную борьбу с тевтонизмом — с немецким мещанством внутри, с Орденом вне. Все силы были направлены исключительно на борьбу; но под конец жизни этого польского и славянского богатыря, несмотря на победу при Пловцах, последовало занятие рыцарями Бреста, Иновроцлава и Куяв. Локеток умирал, оставляя государство в самом безотрадном положении, испытав всю тяжесть усилий, потраченных на открытую борьбу, почти без надежды, что сын его поймет предстоявшую ему задачу. В предсмертных словах его, обращенных к сподвижникам и Казимиру, выразилось вполне безнадежное отчаяние умиравшего9. Время Казимира Великого представляет в истории Польши решительный поворот на новый путь. По-видимому, все силы ее были обращены Казимиром на восток, но немецкий историк Польши находит возможным считать главною идеей периода, следовавшего за Казимировым, отражение немецкого напора10, а под конец правления Ягайловой династии идея эта проникает в массы, и Сарницкий в 1587 году называет поляков praecipui tutores slavonicae confoederationis.

Отмеченные нами промежутки 1138—127911 и 1340—1410 годов являются таким образом временем постепенного созревания, всеобщего уяснения смысла и значения фактов, явно обнаружившихся в их конце: в последние годы XIII века видим уже на польской почве столкновение польского элемента с немецким, и лишь 1410 год показал, что движение на восток обессиленной этим элементом Польши за новыми силами для общей племенной славянско-немецкой борьбы, не было напрасным.

Таким образом неустанная, но бесплодная борьба Польши с тевтонизмом до соединения ее с Литвой-Русью, решительное отражение немецкого напора соединенными силами и следовавший за этим расцвет польской жизни открывают нам связь двух главнейших периодов польской истории — Пястов и Ягайловичей, и причину поворотного ее движения, разделяющего оба эти периода, не оставляя никакого сомнения в том, что главным тормозом, мешавшим правильному развитию польской жизни, устранить который Польша сама по себе была не в силах и должна была повернуть на восток за необходимыми для этого средствами, было иноземное влияние. Для уяснения поворота необходимо поэтому указать, как происходил и в чем сказывался в польской жизни обративший ее на восток немецкий напор.

Императорская власть, немецкая колонизация и право — вот факторы тевтонизма, действовавшие последовательно, один за другим на всем пространстве Польши. С XIII века является новый, по-видимому, внешний фактор — Орден, самый яркий выразитель немецких стремлений, оказавший однако весьма сильное влияние на внутреннюю жизнь Польши. Как же действовал на Польшу каждый из этих факторов?

Во мраке начальной истории Польши один факт выступает с роковою ясностью — факт первого столкновения польского Мешка с пограничным немецким маркграфом, кончившийся, по сообщению Титмара, признанием императорской власти со стороны польского князя. Столкновение произошло как раз в знаменательный в немецкой жизни момент. Это было время пробуждения сил германской нации, которое обнаруживается как во внутреннем укреплении государственного единства, так и во внешних предприятиях против датчан, чехов, угров, во вмешательстве немцев в дела французские и италианские. Второй поход Оттона Великого в Италию доставил ему императорскую корону, а немецкой нации — то первенствующее положение среди других народов, которое естественно связывалось с новою ролью ее представителя-верховного главы всего христианского мира, единственного источника всякой законной власти. Не только западные, но и византийские понятия сложились на образование фикции об императорской власти. Глубоко прониклись ею немецкие государи Саксонской, Франконской и Швабской династий, и тем скорее, тем блистательнее развилась эта фикция, что нашла для себя богатый материал в немецком народном характере: о немецком властолюбии много и красноречиво говорят славянские источники; резче всяких слов обнаружилось оно на деле в печальной судьбе западного славянства, не столь ярко сказалось, но все же дало себя чувствовать и по ту сторону Альпов, и за Рейном. Теоретически, говорит В. И. Ламанский12, — в идее признавалась и уважалась власть императора даже в странах, совершенно не подвластных империи. К половине XII века фикция императорства облеклась в стройную, величавую теорию, дававшую ответы на все вопросы и сомнения: император есть вассал самого Бога, и лишь ему одному обязан верностью и повиновением; он стоит выше всего на свете, даже выше папы, и никому в мире не обязан отчетом. Всякое другое учение есть ложь. Так писал Фридрих Рыжебородый Трирскому архиепископу Гиллину; и если крайности этой теории вызвали противодействие, породили теорию папства, то споры и борьба двух верховных представителей западного мира могли иметь лишь то отношение к занимающему нас вопросу, что временно ослабляли силу лучей осенявшего, вернее, ослеплявшего Польшу императорского величия. Минуты некоторого подъема польской силы в первый период польской исторической жизни, не считая времени Болеслава Храброго, совпадают как раз с такими моментами. Личности польских и немецких государей имели, конечно, значение во взаимных отношениях, но характер этих отношений вовсе не обусловливался в такой степени индивидуальностью государей, как утверждают некоторые польские историки, а вытекал естественно из указанной теории императорства, характера и стремлений немецкого народа, по отношению к славянству и Польше неуклонно ее поддерживавшего. Все свое правление оставался Мешко верным помощником немцев в их борьбе с западным славянством; его образ действий можно считать поворотным моментом в истории борьбы западного славянства с тевтонизмом, напирающим все сильнее и встречающим с этого времени, вместо прежнего дружного противодействия, полную разобщенность13. Несомненно, новые отношения к императору доставляли Мешку известные выгоды; быть может, они открывали ему некоторые виды на соседние земли упорных противников немецкого господства14, во всяком случае хоть сколько-нибудь обеспечивали от того пренебрежительного отношения, которое испытал Мешко со стороны графа Годо, но все же, вытекая лишь из личных или династических интересов, были совершенно не естественны, и лучше всего это доказала деятельность польского и славянского героя-преемника Мешка, Болеслава Храброго. Двенадцать лет, лишь с небольшими промежутками, боролся Болеслав против немцев. Заслуги его для славянства одинаково признают как немецкие, так и славянские историки15; современные ему немцы, в лице Титмара, не находят слов для выражения негодования и горечи, при каждом упоминании о нем: «ужасный славянин, бешеный нахал, хитрая лисица, гад ядовитый, лев рыкающий», и еще более красноречиво: «разоритель большей части империи, наш враг, наш гонитель» — таковы эпитеты, постоянно прилагаемые Титмаром к имени Болеслава. Благочестивый епископ считает нужным молить Бога о прощении императору даже вынужденных попущений бывшему даннику. Для поляков от славы Храброго осталось, как сказано, только предание; подвиги его нисколько не ослабили немецких притязаний. Торжественная коронация Болеслава вовсе не была для немцев актом освобождения Польши, а лишь безумною дерзостью (temeritas), за которую виновник ее получил скорое возмездие — смерть.

Судьба Мешка II представляет столько трагизма, и именно в отношении его к немцам, что даже судьба правителей передних славян, например, бодрицких князей Мстивоя и Готшалка, может показаться лишь бледным ее подобием. Участник славы и подвигов отца, заявивший первыми своими действиями желание идти по его следам, под конец правления бессильно склоняется перед императором, вынужденный, по словам немецкого хрониста, «забыть о короне и королевском украшении», — его регалии были уже в руках императора16, доставленные ему немецкою женой Мешка Рихезой, а немецкая рука позднейших польских хронистов затирает след даже первого самостоятельного его выступления — коронации17. Казимир «верно служил империи», а кроме того, должен был нести еще и тяжесть чешского данничества. Только смерть Брячислава фактически освободила Польшу от чешской зависимости; о восстановлении королевского титула нечего было и думать.

Правление преемника Казимира, Болеслава II, совпало с тем временем, когда все силы империи обращены были на внутренние дела. Немцы перестают угрожать Польше, но и с ее стороны не видим уже никаких действий на немецком пограничье. Смелый князь обращается в другую сторону, и хотя не считает нужным исполнять предписания императора, которых тот не мог поддержать силой, тем не менее является к нему по его зову, выслушивает его угрозы и лишь тогда решается прямо заявить о своей независимости, когда внутренние замешательства в Германии достигают крайнего напряжения: ведь коронация Болеслава совершена была в тот же год, когда немецкие князья отрешили Генриха от императорской власти; но после этого, в течение целых 229 лет до 1295 г., ни одному из польских государей не приходит даже мысль о коронации. И опять за временным, хотя в действительности совершенно бесплодным для Польши подъемом следует катастрофа, как и в первый раз — обусловленная внутренними причинами, но разве слова слабого Владислава Германа, обращенные к сыновьям, при разделении между ними государства: «пусть тот потеряет свою землю, кто будет льнуть к чужим и приводить их на гибель отечества»18, не указывают, что иноземная сила все еще висела над Польшей как грозная туча, а польский дух поник под ее влиянием до того, что оказывался способным лишь к пассивному сопротивлению? Большую часть жизни Владислав провел в Плоцке, как бы желая уйти подальше от западной границы. При Болеславе Кривоусте картина несколько изменилась. Коварный и властолюбивый, но мало способный Генрих V решился окончательно установить определенность в отношении польских государей к императорству; косвенное вмешательство Кривоуста в дела венгерские должно было еще сильнее побуждать к этому императора. Как требования Генриха, так и ответ Кривоуста сообщает нам придворный польский историк того времени Галл19; и если даже не считать приведенный им ответ польского государя буквально точным, во всяком случае нельзя не отметить, что Кривоуста возмущало не столько само требование, сколько тон, каким оно было предложено, что он сам признавал известные отношения своих предшественников к императорам20.

Дело, как известно, кончилось полною неудачей немцев, а народные легенды о собачьем поле, записанные даже заведомо немецкими руками польских хронистов, лучше всего показывают, какое сильное впечатление произвела неудача Генриха на народ21. Мужественный отпор, оказанный немцам плохо вооруженными польскими войсками при Одре, при осаде Глогова, показал императору, что еще не все поляки смотрели на него глазами многих из своих представителей22.

Едва ли не следует в этом торжестве видеть причину того подъема нравственных сил Польши, который сказался в деятельности на Поморье, и следы которого в дальнейшем развитии по словам Репеля встречаются редко23. Но и Кривоусту не пришлось умереть спокойно. Не говорим уже о медленном и деликатном воздействии жены-немки и епископа Оттона, которое, конечно, недаром считает нужным отметить историк немецкого императорства24. Неудачи предприятий последних лет жизни Кривоуста дали основание императору Лотарю снова принять в отношении Польши угрожающий тон. 15-го августа 1135 года в Мерзебурге император мирил чешского и польского государей. Заплатил ли Болеслав требуемую императором дань — не знаем, но он принес ему ленную присягу за Поморье и Ругию и при входе в церковь нес пред императором меч. Для немцев того времени смысл таких «формальностей» был ясен. По заявлению одного из них Болеслав miles efficitur императора25, и утверждение, что для Болеслава указанные формальности были безразличны, едва ли не слишком смело. Утешением должна была служить торжественная встреча, устроенная Кривоусту, по приказу императора, в Магдебурге, куда прибыл Болеслав на обратном пути из Гильдестейма, поклонившись там мощам св. Годегарда. Можно очень сомневаться, что польский государь был «восхищен» этою встречей26. Отношение к немцам должно было отравлять последние годы его жизни27. Он умер еще в цвете сил, а с его смертью начинается в польской истории новый период28. Рассмотрение отношения польских государей к императорам мы могли бы закончить смертью Кривоуста. Если эти отношения заключались лишь в личной зависимости польского государя, то с прекращением в Польше единовластия, с разделением ее на отдельные земли, значение и роль польских князей совершенно изменились, потеряв прежнее общее значение для всей земли. В виду того однако, что установленное Кривоустом старейшинство (сениорат) сохраняло, некоторое время по крайней мере, видимость единства земли в лице Краковского князя, что далее, факты этого времени, именно в отношении Польши к императорам, становятся особенно яркими и бросают некоторый свет и на отношение к ним Болеслава III, продолжим наше рассмотрение до 1210 года, когда, по решению духовенства и шляхетства, сениорат, поколебленный уже в борьбе братьев с Мешком Старым, упразднен был окончательно29. Установленный Кривоустом порядок удержался весьма недолго30. Много условий сложилось для его ниспровержения: личный характер Владислава, отчуждение его от младших братьев, подстрекательство жены-немки, интересы шляхетства, видевшего в разделении Польши обстоятельство благоприятствовавшее его планам, все это привело к тому, что 31-го марта 1146 года Владислав явился ко двору Конрада III с просьбой о помощи.

Положение изгнанника и его отношение к императору легко себе представить, а потому мы не считаем нужным выдвигать момент свидания Владислава с императором Конрадом в Каине (близ Альтенбурга). Гораздо характернее, что самостоятельные действия поляков по отношению даже к Владиславу, казались преемнику Конрада, связанному с изгнанником не столь тесными узами, «бесчестием, нанесенным Римской империи»31. Вообще обстоятельства, сопровождавшие предприятия Конрада III в 1146 году заключают в себе все характерные черты отношений польских государей к императорам: последние не имеют реальной возможности осуществить свои притязания в полном объеме, а первые пользуются этим, хотя принципиально признают над собою императорскую власть. Пострадал в этом случае лишь Владислав, ничего не достигший. Дело не вышло и на этот раз из той неопределенности, которая, по деликатности вопроса, допускает разные толкования. Какова однако была сущность — оказалось сейчас же, когда при преемнике Конрада, дела империи развязали на время руки императора. «Poloni sub iugo dominationis nostrae reducti», сообщает Вибальду Фридрих I, вот то, о чем всегда, хотя не в столь резкой форме, заявляли императоры, и чего польские князья не могли на себе не чувствовать в большей или меньшей степени, смотря по обстоятельствам. Объяснение унижения, которому должен был подвергнуться Болеслав IV, любовью императора к символизму32, является странным не только в виду очевидного смысла факта, но и потому, что для средних веков символы составляли вовсе не пустую игру или внешнюю формальность.

Урок, данный императором польскому государю в Кришкове, не прошел даром. Младший сын Кривоуста, быть может — предвидя возможность нового унижения, поспешил отправить послов к тому же Фридриху, когда он 1184 г. «задумал снова напомнить о старом верховенстве императоров над польскими князьями»33.

Только возобновив признание своей зависимости, Казимир почувствовал себя, по словам Репеля, спокойнее и решился на внешние предприятия на юго-востоке. Вот ряд фактов, рисующих отношения польских государей к императорству. Значение князя в рассмотренный нами период польской истории никем из историков не подвергается сомнению. Еще по смерти Кривоуста Мешко мечтал об осуществлении идеала прежней княжеской власти, еще при нем не произошло никаких перемен в формально-правовом отношении князя к народу. Прежнее здание, по-видимому, еще стояло и рушилось только при Казимире. Князь был единственным жизненным центром: от него все исходило, к нему и возвращалось; он был сердцем политической и общественной жизни народа, но что сказать об организме, жизненный центр которого парализован? Если даже Владислав Герман чувствовал тяжесть иноземного «ярма», то в какой степени должны были чувствовать ее другие польские князья? Для ближайших помощников государя «ярмо» было очевидно; народ мог бы, пожалуй, не заметить его, если бы не напоминало о нем умаление государева титула — прекращение королевского достоинства, смысл и значение которого так ярко были указаны Болеславом Храбрым. С 1076 по 1295 год ни один из польских государей не смел думать о королевской короне. Совсем невероятно, что это умаление достоинства польского государя было следствием добровольного отказа князей, вытекающего из глубокого религиозного смирения34.

Ведь легенды о лишении польских государей королевского титула Григорием VII могли, конечно, возникнуть лишь позже. Другое объяснение, что причиной этого был суеверный страх, вытекающий из составившагося в народе убеждения, что королевская корона приносила Польше одни лишь бедствия35, несомненно справедлив; но такое убеждение вытекало не из суеверия, а из самой простой очевидности, обусловливаемой, как мы видели, внешними отношениями36.

Попытка Премыслава велико-польского получает поэтому особенно важное значение и решительно выдвигает его личность; но чрезвычайная осторожность, с какою должен был при этом действовать Премыслав, и отношение к факту коронации польских летописцев, в сущности мало на него обративших внимания37, лучше всего доказывает, как полное падение сознания политического единства, так, быть может, еще более полное падение чувства национального достоинства, по скольку оно воплощается в лице государя.

Того национального подъема, который дается народу сознанием полной его независимости и свободы, в польской жизни по смерти Болеслава Храброго быть не могло. «Некогда», говорит Гельмольд в начале своей «Хроники славян», — «Польша имела короля; теперь владеют в ней разные князья и, наравне с Чехами, служат императору и платят дань». Если, по смыслу коронации Болеслава Храброго и Мешка II, королевский титул должен был означать полную независимость Польши, то можно сказать, что такою независимостью за весь рассмотренный нами период Польша пользовалась лишь десять лет (1025—1032; 1077—1079). Едва ли не поэтому вся история Пястовского периода от смерти Храброго отличается таким безотрадным характером; едва ли не поэтому все начинания вянут, так сказать, в зародыше. Иначе и быть не могло. Если — воспользуемся сравнением Смольки — «польский князь в древнейшее время был солнцем, которого лучи все согревали и освещали, и ничто не могло ни вырости, ни расцвесть без их живительного действия»38, то лучи этого солнца, постоянно закрываемого императорскою тучей, естественно не могли дать ни надлежащего роста, ни надлежащей силы всему, что ни произрастало под их влиянием. Сердце польского организма было парализовано. Совершенно справедливо замечает Репель по поводу столкновения в 963 году: «Хотя зависимость Польши от немцев была лишь личною зависимостью князя, так как ни император, ни вообще немцы не вмешивались во внутренние дела столь отдаленного края, тем не менее вновь завязавшияся отношения оказали воздействие на целый народ»39.

Примечания

4. В настоящей главе будут указаны лишь те стороны внутренней жизни Польши и Литвы, которые ближайшим образом обусловили их столкновение. Очерк внутренней жизни Польши имеет в виду, конечно, лишь группировку фактов более или менее общеизвестных.

5. Каким образом случилось, что он (Кривоуст), всецело велико-польский князь назначил в завещании главный город Хорватии великокняжеской столицей?.... Разве предостерег его политический инстинкт, что в ином случае Польша может потерять Хорватию, бывшую предметом посягательств Премысловичей с запада и Ростиславичей со стороны Сана и Днестра. С. Смолька. Rok 1386. Краков 1886, стр. 54.

6. К. Шайноха, Bolesław Chrobry i odrodzenie się Polski. Lwów. 1859, стр. 256.

7. Всего вероятнее, быть может, посредственно is fecit cui prodest, как и объясняли это позднейшие известия. Röpell, G. P., 558, пр. 42.

8. Ib. 562. Интересно сравнить мнение другого немецкого историка Польши; см. Caro, G. P., II, 1—3.

9. «Мужи, мои и моего потомства доброжелатели! О, если бы сын мой, по моему примеру, обращался с вами также, как и я, и вы бы к нему относились также, как и ко мне; но, не дай Бог, будет иначе, — предоставляю это вашему усмотрению и верности». Летоп. Малоп. M. P. H. III, 197.

10. Caro G. P. III, 56.

11. Это год смерти Болеславов — Стыдливого и Великопольского и начала княжения Лешка Черного. Восстание против него, обнаружившее силу немцев в Польше, произошло в 1285 году.

12. Видные деятели западно-славянской образованности. Слав. Сборник т. 1-й. С.-Пб. 1875 г.

13. Ф. Успенский. Первые славянские монархии. С.-Пб. 1872, стр. 189, 191, пр. 3.

14. Ib., 158 пр. 1: 990 г. Поляки столкнулись на Одре с чехами: «все ведет к догадке, что оба князя (Мечислав и Болеслав) претендовали на эту землю (слубскую жупу) — один как на подарок от немцев, другой — как на военную добычу».

15. Röpell, 135; Успенский, ib. 255 и все поляки; между ними отдельное место занимает А. Малецкий: Rozgląd w dziejach — Przewodnik lit. i nauk. 1875 стр. 205—216.

16. M. P. H. I, 346. Об отношениях Мешка II к империи ib., пр. 4, где сведены все места немецких хроник. Белевский полагает, что корона, отосланная императору Беспримом была, вероятно, корона Болеслава Храброго. Об этом и о Рихезе см. Анат. Левицкий, Mieszko II — Rozpr. i Sprawozd. V; прил. 5, 194.

17. Et licet coronatus non fuit, propter dignitatem tamen uxoris sororis videlicet Ottonis... appellatus est rex. Chr. pr. p. M. P. H., III, 445; но ср. письмо Матильды ib. I, 323: deus omnipotens, cuius constitutione regali diademate coronatus es. Как вообще развивалось в польских источниках представление о ленивости Мешка см. А. Малецкий — Przew. 1875, стр. 971. О национальности составителя Chr. pr. p. см. M. P. H. III, 423.

18. M. Галл. M. P. H. I, 434.

19. Ib., 465.

20. Ib.: Quodsi bonitate, non ferocitate pecuniam vel milites in auxilium romanae ecclesiae postulasses, non minus auxilii vel consilii forsan apud nos, quam tui antecessores apud nostros impetrasses.

21. Chr. pr. p. M. P. H. III, 466 слл.; не мог обойти этих преданий и составитель Chr. pol. ib., 630; о его национальности см. ib. 596.

22. Sbigneus eum (императора) concitat in furorem promittens, paucos esse Polonos, qui Cesareae resisterent voluntati M. P. H. III, 466.

23. Röpell, G. P., 233.

24. Die drei Schwäbinnen u. Bischof Otto haben den Frieden jener Länder (славянского востока), u. den deutschen Einfluss im Osten besser gewahrt, als es König Heinrich vermochte. Одна из этих швабок была Саломея, вторая жена Кривоуста.

25. Annal. saxo ad 1135 г.

26. С. Смолька, Мешко Старый, 202.

27. Отношения Болеслава III к империи весьма важны, к сожалению, они не ясны. См. А. Малецкий, Panowanie Bol. Krzyw. Przew. l. i n. 1873 и его же Testament, ib., 1876 г., тут и там отношения эти представлены не одинаково и в обоих случаях не удовлетворительно. В наших глазах существенным является: первоначальное требование Лотарем — 500 гривен, что может соответствовать увеличению объема государства поморскими приобретениями (Генрих V требовал 300 гр.), и окончательное исполнение Болеславом того, что Малецкий называет «формальностью, быть может, безразличною» для польского князя (?!); Panowanie, 621. На каком основании утверждается решительно, что «формальность» имела отношение лишь к Поморью и Ругии (о последней см. Testament, 10 пр. 1) — не понимаем. Ведь за них Болеслав прямо принес присягу. Мало убедительными кажутся нам выводы, основанные на грамматических соображениях (Panowanie, 619): та или другая форма глагола ничего не решает, да и плата денег не имеет существенного значения. Важно то положение, какое занимал польский князь перед императором, а его уясняет как считаемая почему-то, незначительною «формальность», так еще более общий характер отношений обеих сторон за время предшествующее и последующее. Что касается формальностей, то истинное их значение в сущности понятно Малецкому, что видно из параллели отношений Лотаря и папы, приводимой им в «Завещании» (12). Тем более странными кажутся после этого слова: «jak Lotarowi nie spadła w politycznym sensie z głowy korona cesarska, tak też i władca polski nie doznał żadnego nawet w oczach cesarza tego uszczerbku» (ib.) Впрочем, подобная нечувствительность едва ли не имеет более глубокого смысла. Ею страдают не только польские писатели (ср. С. Смолька, Мешко, 271, где церемония в Кришкове представляется как пустая, детская забава императора), но ее можно заметить и у чешского летописца: «отчего не обещать?» говорит он, по поводу обязательств польских князей перед Конрадом в 1146 г.

28. Весьма меткие замечания об отношении удельного периода польской истории к предшествующему и последующему см. у Смольки, Мешко, XI, XV, XVI.

29. Röpell, G. P., 404, но здесь отношения к этому факту курии представлены неверно см. Grünhagen, G. Schlesiens, I, 46, пр. 5 и 6. Папская булла Cod. d. min. P., 12.

30. Вопрос о времени изгнания Владислава (конец 1145 или начало 1146) всесторонне рассмотрен С. Смолькою, Мешко, прил. IV; выводы сведены на стр. 462—463.

31. Письмо Фридриха I к Вибальду: M. P. H. II, 22.

32. Смолька, Мешко, 271; Нарушевич, VI, 38 пр. 6; но ср. ib. 39 пр. 3.

33. Röpell, G. P., 377.

34. Шайноха, Болеслав Хр., 368.

35. А. Малецкий — Przewodnik l. i n. 1875, стр. 1067.

36. Быть может, Мешко Старый думал о короне, но, по замечанию его историка, надеялся лишь выпросить эту милость у императора. Смолька, Мешко, 289. К XIII в. убеждение в верховных правах императора было, конечно, всеобщим, если даже Викентий, обошедший Кришково, признает эти права; M. P. H. II, 431. Что, однако, мысль о коронации жила и возрождалась в более отрадные минуты польской жизни — доказывает легенда, отмеченная в Chr. pr. p. M. P. H. III, 476.

37. См. Рочники в M. P. H., II — III, или совершенно обходящие этот факт, или касающиеся его поверхностно.

38. Смолька, Мешко, 361.

39. Röpell, G. P., 95.