Br
Брестчина
Производит · Предлагает · Приглашает

IV. Дела гражданские

Борьба Польши и Литвы-Руси за Галицко-Владимирское наследие. Современная орфография. И. П. Филевич, Санкт-Петербург, 1890.

Галич, где твои сыны?.. А. С. Хомяков.
Не поймет и не заметит / Гордый взор иноплеменный, / Что сквозит и тайно светит / В наготе твоей смиренной... Ф. И. Тютчев.

В предыдущих двух главах мы рассмотрели борьбу между Польшей и Литвой-Русью. Первый момент этой борьбы — неудачная попытка Казимира в 1340 г. — был освящен авторитетом главы католического мира, как дело, справедливо подъятое в отмщение преступления и нанесенной католической вере обиды. Последний момент, на котором мы остановились, — окончательное устройство католической иерархии в пределах Галичины, последовавшее в 1412 г. Оба момента связываются интересами Рима, с которым Польша вступает в теснейший союз с 1343 г., являясь как бы борцом за католицизм, давно желавший, но не могший утвердиться в Галичине. За 20 лет до окончания вооруженной борьбы Рим формулирует ее смысл, определяет значение, указывает цели отдаленного будущего. В 1367 г. Урбан V так писал Познанскому епископу об утверждении и первых действиях Казимира в русской земле: леса, пустыни и урочища, в которых свирепствовали дикие звери, обращены теперь к культуре, воздвигнуты города, мир увеличился новой землей, а обитающие здесь католики, то вперемежку, то лишь гранича с православными могли бы утверждаться в вере и привлекать неверных к единению, если бы имели мужей ученых и благоразумных537. Что это, как не исходная точка, с которой оценивается и прославляется в польских сочинениях и по настоящее время деятельность Казимира и его преемников в западно-русской земле? Тщательно оберегается эта точка зрения и теперь538, и сообразно с нею польская история то изображает пленительными чертами «победы польского плуга» (Шайноха), то как бы буквально повторяя слова Урбана V, говорит о пустынности Русской земли539, то в виду последующих событий, смотря на Галичину, как на связь между Польшей и Литвой-Русью, в «быстрых (?!) успехах полонизма в Галичине» видит лишь доказательство хробатско-лехитского происхождения русских галичан, покрывшихся, правда, от времени «русскою оболочкой», которая, однако, не уничтожила тех типических отличий, какие выделяли Галицкую Русь на широком пространстве русского мира, а самый этот мир представляет только как сырой хотя и богатый материал, «погруженный в доисторическое усыпление», по крови родственный, до степени отдельной народности, еще не достигший, а потому легко могущий быть присвоенным без нанесения тех кривд, какие теперь соединяются в нашем уме с понятием захвата»540. Благодаря Казимиру, говорит Шуйский, — «Польша на громадном пространстве создала тысячи костелов и монастырей, посадов, сел, городов и усадеб, занесла западную муниципальность в Полоцк, Витебск, Смоленск, за Днепр, из девственной (?) почвы вызвала великие исторические имена»; все это останется ее славой и гордостью, ибо благодаря ей «Европа подвинулась к востоку на 200 миль»541.

Таким образом варьируется в трудах современных польских историков мысль Урбана V, применительно к нынешним понятиям, взглядам и даже научным требованиям. Культурно-религиозный характер борьбы с первого ее момента, даже по сей день не может подлежать сомнению; Польша является не только борцом за интересы Рима, но как бы исполнительницей предначертаний курии; в этом ее задача, в этом ее заслуга! Давным-давно миновало время господства и руководительства Рима, а современные представители польской мысли все еще не расстаются с точкой зрения Урбана V. Нельзя не подивиться силе исторической преемственности, упорству и безостановочности работы все в одном и том же направлении! Задача русского исследователя эпохи давно минувшей и, по-видимому, не долженствующей затрогивать современных политических и национальных страстей, вследствие этого неимоверно затрудняется, главным образом, от сознания важности поднимаемого вопроса. С указанными взглядами приходится, однако, считаться, обойти их нет никакой возможности, но при более или менее серьезном отношении, грустно и обидно иметь дело лишь с доктринами, не имеющими в своем основании ничего другого, кроме культурно-тенденциозного заблуждения. Вот почему, указав общие взгляды польской исторической науки на занимающую нас эпоху, взгляды, как мы видели, представляющие лишь повторение слов папы, мы постараемся в дальнейшем изложении держаться исключительно голых фактов, как единственно возможных в данном случае аргументов, не вдаваясь вовсе в культурно-философские споры.

Резюмируем прежде всего сказанное в двух предыдущих главах:

1) Борьба имеет характер культурно-религиозный: рядом с польским мечом идет латинский крест; потому она тянется еще долго по окончании борьбы вооруженной. 1387 год составляет момент, после которого она изменяет лишь форму.

2) Только случайность — вступление Ягайла на польский престол — закрепляет Галичину за Польшей, и — что составляет иронию истории, — закрепляет литовскими же силами.

3) Только при Ягайле могла быть устроена в пределах Галичины католическая иерархия; только с этого времени сопротивление стало пассивным, выражаясь — скажем словами Длугоша — «плачем, рыданиями, воплями». До этого времени несколько раз встречаемся с грозными для католицизма реакциями.

Вот главнейшие выводы, вытекающие из содержания двух предыдущих глав.

Если мысленно сопоставить силы противников, то сделанные нами выводы, на первый взгляд, покажутся невозможными. В самом деле, на напирающей стороне — Польша, Венгрия, орден, наконец Рим. Польша напрягает все силы; угры в значительном числе являются два раза на театр военных действий, орден получает от Рима сильные и красноречивые напоминания о долге бороться против неверных в союзе с «христианами», и, как будто подогреваемый этими напоминаниями, устремляет на Литву всю свою «тевтонскую ярость», а Рим... сколько раз он шлет послания на все стороны, при самых, по-видимому, затруднительных обстоятельствах, не отказывает Польше в денежной поддержке, какими ликованиями и прославлениями сопровождает всякие успехи!.. И что же? Борьба все-таки продолжается. Где же были силы, так долго выдерживавшие столь жестокий напор?

Два Гедиминовича сошли со сцены, внук Гедимина пристал к стороне напирающей, а борьба все же не прекратилась. Очевидно, эти силы заключались не в Литве, не в талантах Гедиминовичей, не в условиях им благоприятных, ибо нельзя и придумать условий менее благоприятных, чем те, в которых были поставлены Гедиминовичи. Сила эта была народ, местное население, роль которого совершенно игнорируется, особенно — понятно — в польских сочинениях.

С самого начала и до самого конца борьба была в полном смысле слова народною, и в этом именно и заключается ее глубокий смысл, ее громадное историческое значение. Происходя в самом крайнем углу русского мира, по-видимому, отрезанном от остальной части, она тем не менее теснейше связывалась с ходом не только всей западно-русской жизни, но, как это мы видели в церковных делах, ближайше касалась представителя духовного русского единства — митрополита, а по естественной его связи с Московским князем и сего последнего. Невольно возникает мысль, что представляемый обыкновенно, даже в русских сочинениях, отрезанным, как бы отдельным от остального русского мира Галич в действительности, на самом деле, вовсе таковым не был, что и отдаленность, и некоторая своеобразность исторической жизни не нарушали и не ослабляли тех коренных основ духовного и племенного единства, какие обусловлены были самою природой. Еслиб история покрыла галичан лишь «русскою оболочкой», как думает, например, Смолька, то было бы совершенно непостижимо, каким образом налет, хотя бы даже исторический, удержался и не сошел в течение веков, составляя и поныне типическое отличие населения по Бугу, Вепрю, Сану и до Карпат.

Здесь мы считаем необходимым отступить далеко назад, не для опровержения взглядов, подобных взглядам Смольки, ибо они, по своей очевидной тенденциозности, вовсе не заслуживают серьезного внимания, а в виду того, что история занимающей нас русской окраины представляется не в надлежащем, не в исторически верном освещении, не только в трудах польских, но даже и в русских. Много, очень много вопросов возбуждает наша окраина, многого должны ждать наша наука и наше общество от правильного их разрешения.

Значительная часть этих вопросов может быть окончательно порешена после многосторонних местных изысканий этнографических и исторических. Надо впрочем сказать, что начало в этом отношении положено уже давно, но кажется, до сих пор еще оно недостаточно отразилось на общей постановке дела в нашей исторической науке.

Если не ошибаемся, главнейшие частные вопросы, возбуждаемые историей Галичины, сводятся к двум коренным — об отношениях Галичины 1) к Волыни и 2) к центру русской исторической жизни Киеву.

Оба эти вопроса находятся в тесной связи между собою; факты, разъясняющие второй, должны содействовать правильному разрешению первого, так как никаких переворотов в составе населения нашей области за известное нам историческое время не произошло. Не останавливаемся на вопросе: каковы были отношения ее к остальному русскому миру в период времени с 907 по 981 г. Отвергать всякие отношения нельзя, ибо в таком случае пришлось бы отвергнуть показание летописи об участии хорватов в походе Олега542; но без сомнения, нельзя представлять себе эти отношения сколько-нибудь определившимися. Ничем иным, как единственно нашим стремлением к точной формулировке отношений и трудностью представить себе начальную бесформенность и неопределенность мы не можем объяснить тех сомнений, которые высказаны в науке по поводу похода Владимира в 981 г. «на ляхов». Наша наука обнаруживает в этом случае явную придирчивость: неудовольствия, естественно вызываемые тягостью государственного порядка, допускаются у древлян, у вятичей, но от крайней окраины почему-то требуется чего-то особенного: свою принадлежность к Руси она должна была засвидетельствовать исключительною лояльностью543. А между тем, с другой стороны, совершенно не обращает на себя надлежащего внимания факт, что деятельность Владимира, положившего новые начала исторической жизни нашей окраины, не вызвала до смерти Равноапостольного никакого противодействия: «в любви и мире жил», по словам летописца, «Владимир с соседними князьями: с Болеславом Лядским, Стефаном Угорским, Ондроником Чешским»544.

Это ничем не нарушаемое спокойствие тем более знаменательно, что в деятельности Владимира встречаемся с фактами, которые в последующей русской истории имеют громадное, вполне определенное значение — введения и упрочения государственной власти: против старого центра земли, Червена, Владимир выдвигает новый — Владимир, и в 988 году сажает туда своего сына. Дальнейших сведений об этом первом галицко-волынском князе нет. Мало знаем и о другом Владимировиче, получившем в удел западно-русские земли, Святославе, но нельзя не отметить, что Святополку пришлось посылать за ним убийц к «горе угорской», а местные предания до сих пор помнят место убиения какого-то Святославчика545.

Смуты после смерти Владимира дают повод к вмешательству Болеслава, «заявшаго грады Червеньскыя собе» и после этого «пришедшего в свою землю»546. Но напряженные усилия Ярослава вернуть отнятое, к чему он обращается при первой возможности — с 1022 г.547, и немедленное повторение попытки, опять-таки при первой возможности, наконец совместные действия братьев, быть может, не особенно расположенных друг к другу, кончившияся полным успехом, причем оба брата внесли оружие в землю лядскую, а воинственный Мстислав, быть может, в память этого основал церковь Спаса в Чернигове548, все это не может не указывать на какую-то особенно тесную связь отдаленной окраины с центром. Что внимание Мудрого было особенно обращено на запад, доказывают его походы на Ятвягов и Литву, в свою очередь свидетельствующие, что на юго-западной границе было полное спокойствие, что, следовательно, отношения окраины и центра, в смысле взаимного тяготения, вполне установились. Ярославу не приходилось употреблять усилий для поддержания здесь своей власти, но он усердно заботится об установлении твердых отношений с Казимиром Польским, которому весьма энергично помогает в его борьбе с мазовшанами, и наконец, роднится с ним549.

Замечательно, что с этого времени сознание летописца как будто проясняется. С 1031 г. не встречаемся уже с термином «Червенские грады»; судьба окраины тесно связывается с Волынью. Таковы немногие, но красноречивые факты первого периода нашей истории, пока главнейшими, пожалуй даже единственными, факторами жизни являются, с одной стороны — племена с своею старою особностью, с другой — князь, как представитель нового начала, государственности. При столкновении первый фактор сразу, без особенного противодействия, уступает второму.

Чем подготовлена была такая победа, этого вопроса нам незачем касаться. Для нашей цели достаточно констатировать факт крепкой связи отдаленной окраины нового государства с его центром. Мнение, что это новое и, если верить летописи, столь быстро создавшееся государство «разложилось уже в XI веке на свои составные элементы — городовые волости» (?), что «интерес его создавший не был достаточно силен, чтобы поддержать и укрепить его надолго»550, вряд ли нужно опровергать. Историки задаются вопросом не о разложении государства, а о том, чем поддерживалось единство Русской земли в период удельный.

Это единство объясняется различно, но объяснения не удовлетворяют историка. «Мы недовольны», говорит К. Н. Бестужев-Рюмин, — «ни одною из теорий, взявшихся объяснять государственный быт древней Руси, отыскать его движущее начало»551. Нам кажется, что другой историк в общем обозрении строя древней Руси вполне удовлетворительно объясняет этот факт. «Ярослав», говорит С. М. Соловьев, — «раздает своим сыновьям волости, города, а не племена; это исчезновение племенных имен служит самым ясным доказательством слабости племенного начала у нас на Руси», где племена путем исторической деятельности не получили ясного сознания о своей самостоятельности, сознания о противоположности своей другим племенам, вследствие приобретения особых интересов... В начальный период русской истории замечаем разделение, «но должны ли мы здесь останавливаться на одной видимости, ограничиваться одним внешним, поверхностным взглядом и признать действительное разделение? Конечно, нет! Мы должны, наоборот, обратить все наше внимание на то, на чем, при внешнем делении, держится внутренняя связь частей, что не дает им обособиться; как постепенно укрепляется связь частей, единство государственное; мы должны следить за развитием, ростом государства, вместе с развитием, ростом народа, за постепенным уяснением сознания его о себе, как едином целом». В начале истории, говорит далее историк, — существуют отдельные племена, сходством своим способные принадлежать к одной народности, а «благодаря явлениям, характеризующим время от смерти Ярослава до конца XII века, является русский народ»552.

Еслибы в действительности племенное начало имело значительную силу, если бы действительно были существенные племенные особенности553, если бы они не «сводились к неравности нравственного и общественного развития и, может быть, к различию некоторых обычаев и обрядов в частном и общественном быту»554, то факт образования обширного государства почти сразу и его единство, удержавшееся при наличности многих данных, способных его уничтожить, представлял бы беспримерное в истории народов чудо. На оборот, быстрота образования Русского государства и крепость его состава лучше всего доказывают, что оно вытекало и поддерживалось племенною однородностью, которой не в состоянии были одолеть другие враждебные единству начала. Стремления, например, городских общин и князей могли совпадать, но ни разу не приводили к созданию чего-нибудь прочного, являясь началом, очевидно второстепенным. «Повесть» помнит названия племен, знает их бытовые особенности, к одним расположена более, к другим менее, и позже князь, став на поле битвы, мог сказать: вот лежат северяне, вот варяги, но никогда «не было ни одной области, которая бы состояла из одного цельного племени: большинство их составилось из частей разных племен»555, и это никогда не вызывало никаких осложнений. «Жидкое», по меткому выражению Соловьева, состояние общества продолжается довольно долго, но стремления отдельных выдающихся личностей сообщить ему твердость, если и встречают на первых порах помехи, не пропадают и, подобно семенам, павшим на добрую землю, дают плод. В северо-восточной Руси все это обнаруживается позже, в юго-западной гораздо раньше, и мы вряд ли ошибемся, если более раннюю зрелость народного самоопределения объясним соседством чужих уже самоопределившихся народностей. Почему выросший на юго-западе плод не мог созреть окончательно? Этот вопрос, кажется, вполне удовлетворительно разрешается последующим ходом событий, да и не в нем сила. Важно то, что однородные явления обнаруживаются на разных концах русского мира, ярче всего подтверждая однородность его организма. Где окончательно созрел плод — решительно все равно, лишь бы только питался от него весь организм. Все это, кажется нам, необходимо иметь в виду для правильной оценки дальнейшего хода событий.

В 1054 г. Русская земля делится. По переходе Игоря в Смоленск, на Волыни княжит Ростислав556. Это подтверждается главным образом обстоятельствами жизни его сыновей, которые живут во Владимире, здесь стараются утвердиться, враждуют с теми князьями, которые также здесь ищут себе волостей557. Если примем во внимание, что после бегства Ростислава, Изяслав, по всей вероятности, взял Волынь себе и посадил туда кого-нибудь из сыновей558, что затем то же сделал Святослав, посадив туда Олега, который и оставался во Владимире до смерти отца, то эти обстоятельства прежде всего объясняют причину бегства Ростислава: смелый и жаждавший деятельности князь не мог чувствовать себя хорошо под бдительным надзором из Киева, — затем показывают, что тесная связь нашей окраины с центром нисколько не ослабевала; по крайней мере, Киевские князья ничего не упускали, чтобы поддержать ее. Говорим: нашей окраины, ибо за все это время нет никаких оснований предполагать отдельность Галичины от Волыни559.

Возвращенные Владимировичами «Червенские грады» уже не выделялись из состава Русского государства560. Затем до Любецкого съезда, и даже после него, до вступления на киевский стол Мономаха, идет борьба, не имеющая никакого другого смысла, кроме княжеских притязаний. Но и здесь в деятельности Святополка снова обнаруживается всегдашнее стремление великих князей прибрать Волынь в свои руки, и только мужество Ростиславичей останавливает Святополка на Рожни поле, не позволив ему вполне осуществить его желания561. Другие мелкие факты борьбы доказывают связь Волыни с территорией старых Червенских городов. Давыд после победы у Перемышля начинает захват земли с Сутеска и Червена, оттуда идет ко Владимиру562. То же видим позже в попытке Ярослава Святополковича563. «Довлеет нама стати на межи своей», говорят рыцарственные Ростиславичи после победы над Святополком. Где пролегала эта межа — не известно, но вряд ли можно сомневаться, что это была условная граничная линия, которой теперь не восстановят никакие розыскания; и в то время она менялась, да к тому же, подобные условные граничные линии пролегали и на территории других земель, в частности Волыни; тоже менялись и тоже не имели другого смысла, кроме временного обозначения владений князя, остававшагося без земли, но требовавшего своего «хлеба». Окончательно обособляются Волынь и Галич почти одновременно, с появлением тут и там энергических личностей, направивших свои усилия на то, что не вызывалось какими-нибудь местными особенностями, а составляло общее стремление тогдашних князей, на закрепление за собою волости-отчины. В ряду таких князей «многоглаголивый» Владимирко, также точно, как и его волынский сосед, представляют лишь тип более яркий, но вовсе не исключение. В делах остальной Руси Владимирко принимает живейшее участие, даже в большей степени, чем другие близкие к Киеву князья, а избрание столицей нового города (с 1141 г. — Галич) едва ли не обусловлено было теми же причинами, какие немного спустя заставили Андрея Боголюбского предпочесть Владимир старым городам. Одновременно на двух концах русского мира встречаемся с явлениями однородными, которые едва ли не по одинаковым причинам обрисовываются здесь гораздо выпуклее, чем в других местах. Преемник Владимирка, воспетый в Слове о полку Игореве Ярослав Осмомысл, еще сильнее отца засвидетельствовал свою крепкую связь с Русью, и не только в первую тяжелую минуту по смерти отца564, но и участием в общерусских делах при великих князьях Ростиславе Мстиславиче и Святославе Всеволодовиче. В 1190 году вернулся в Галич изгнанный оттуда Владимир Ярославич, личность, ни в каком отношении не заслуживающая внимания. Непродолжительное княжение и этого последнего Ростиславича отмечено проявлением связи Галича с остальною Русью565.

Таким образом мысль, что в Галиче, подобно тому как в Полоцке, утвердилась линия, «осиротевшая и как бы бездомная в Русской земле»566, представляет лишь историческую элегию, весьма далекую от исторической действительности. До самого конца XII века Галич, собственно говоря, ничем не выделялся среди других русских земель. Указывают на боярство. Действительно, галицкого боярства не может обойти ни один исследователь, но замечательно, каждый иначе смотрит на это явление. Между взглядом Смирнова567, принимающего существование боярства как гипотезу, без которой невозможно понять бесчисленные галицкие крамолы, но нигде в летописях не усматривающего достаточной опоры для того, чтобы считать боярство действительно руководящим началом, и мнением Дашкевича568, которому галицкое боярство представляется сильным, сплоченным, хотя и не замкнутым, выросшим из местных условий, можно указать другие мнения, то сгущающие, то ослабляющие краски569, то наконец считающие проявление боярского влияния не больше, как крамолой570. Уже одно это обстоятельство показывает, что в самом явлении есть какая-то неопределенность, делающая невозможною точную и ясную формулировку его положения, роли и значения.

Другими словами: признаки явления были, но созреть, определиться оно не успело. От сожжения княжей любовницы до вокняжения боярина (1173—1210 гг.) прошло 37 лет, а боярство и в первый, и в последний момент все остается, собственно говоря, на одной стадии развития571. Но как оба эти факта допускают разные толкования572, также точно не носят на себе никакого определенного отпечатка все другие проявления деятельности боярства, выступающего на сцену лишь в моменты исключительные, оказавшагося неспособным окрепнуть даже при таком князе, каким был Владимир Ярославич.

Бояре, говорит Кадлубек573, — не желали Романа, но никто не счел нужным сообразоваться с их желаниями, а впоследствии Роман мог расправляться с ними по-своему усмотрению. Для расправы с боярами оказывались сильными даже Игоревичи, а Даниил выносил боярское самовольство только в детском возрасте, и в 1245 году боярство было сломлено окончательно не борьбой с ним, не жестокими казнями, ибо только один Володислав, «злой мятежник земле», был казнен574, а лишь установлением прочного государственного порядка: обстоятельство, с достаточною определенностью указывающее, откуда вытекало и на чем опиралось боярское самовольство.

Вообще, мнение о роли и значении галицкого боярства мы считаем таким же научным недоразумением, каких не мало можно отметить во взглядах на историю Галича. Боярство было в Галиче, как было оно и в других русских землях, а исключительная роль его обнаруживалась только при условиях, какие в других землях отсутствовали; но при этом надо заметить, что даже угорское соседство и содействие не были в состоянии сообщить этому явлению действительную силу и значение.

Соединение Галича и Волыни под властью Романа составляет новый момент в истории нашей области. Доудельное единство земли было восстановлено, благодаря случайности — прекращению княжеского рода Ростиславичей, но историк напрасно будет искать обнаружения внутренней розни и разлада между главными составными частями нового княжества. Даже признака чего-нибудь подобного не откроет самое тщательное изыскание. Правда, главный источник — Волынская летопись — не дает нам о времени княжения Романа почти ничего: пробел, ничем не заменимый. Но по всему видно, что внимание Романа было обращено не на внутренние дела, ибо борьба с боярством вовсе не требовала особых усилий, а на внешние. Киев, Польша и начинающая выглядывать из своих дебрей Литва — вот на что направлена вся деятельность Романа, и не безуспешно: об этом свидетельствует как общеизвестное предание об отношении его к Литве, так и вполне согласная отметка даты смерти Галицко-Волынского князя у польских анналистов575.

По смерти Романа наступает в Галиче смутный период, продолжавшийся целых 37 лет. Восемнадцать раз в течение этого времени менялись правители. Летопись отмечает этот период как время «многого мятежа, великой льсти, бесчисленной рати», измлада не дававших Даниилу покоя576. Мы видим в этом явное обнаружение того влияния, которое может быть констатировано, но не подлежит научному объяснению. Весь этот период представляет крамолу в самом полном смысле слова577.

Но когда в 1245 году Даниилу удалось наконец потушить ее, все его внимание обращается на то же, на что была направлена деятельность его отца. Исследователи единогласно считают главною заслугой Даниила собирание земли578. Мы видели, что в действительности Даниил шел по пути, указанному Романом. Вот почему следует разглядеться в тех пределах, на которые могла быть направлена эта деятельность.

В общем они определяются указанным выше направлением стремлений Романа на Польшу и Литву579.

Русская историческая наука долго не имела смелости стать на действительной меже русского племени. Не говорим о наших ученых; даже галицкие, ближе знакомые с действительным положением дела, и те как бы не решались сразу стать на этой меже. Зубрицкий580 в 1837 г. остановился на притоке Сана — Вислоке. В 1849 году он должен был однако ступить шаг вперед: не Вислок, а Вислоку от ее истоков до впадения в Вислу, а по крайней мере до города Бржостка, вынужден был Зубрицкий, в виду неоспоримых фактов, признать естественною границей русской народности на западе581. Еще далее пришлось ступить А. И. Д(обрянскому), и опять-таки в виду неотразимых по своей убедительности фактов582. Можно думать, что это мнение утвердится в нашей науке, по крайней мере, Барсов в своих прекрасных «Очерках» воспользовался указаниями названных местных ученых. Западная граница русской народности проходила таким образом «по линии от Кракова до хребтов Татр и далее по их гребню до самого восточного угла нынешнего липтовского комитата»583. Что граница Руси доходила почти до Кракова (fines Russie usque in Cracoa) это подтверждается показаниями древних польских географов584, следами русского влияния в самом Кракове, наконец численностью русской Перемышльской епархии, которая еще в 1660 году, по донесению папе Александру VII латинского епископа Станислава Сарновского, заключала в себе 3400 приходов и 3 миллиона душ; между тем в настоящее время, несмотря на увеличение населения, она имеет только 700 приходов и 800 тысяч душ585. Здесь, в окрестностях Кракова, русская народность остановилась на естественном рубеже — Висле, но далее, от устья Сана, она, без сомнения, переходила за этот рубеж. Сандомир (Судомир) в глазах летописца был бесспорно город русский586. Можно думать, что русские жили в окрестностях Опатова. «В селе Шмеле (Радомской губернии) действовало русское право и русские обычаи до 1505 года, когда они были отменены королем Александром»587, а на правом берегу Вислы, в Казимире, существовала православная церковь еще в XV веке588. Мы шли до сих пор по Висле, переходя даже на левый ее берег. Присутствие русской народности на левом берегу Вислы от устья Сана почти до устья Вепря не может подлежать сомнению, хотя, вероятно, это были отдельные поселения, крайние передовые пункты. Если они перешли Вислу, то несомненно должны были опираться на правобережное население. В свою очередь среди этого населения отдельными островками должны были с раннего времени появляться поселения польские589.

Если обратим внимание, что в настоящее время этнографическая граница русского племени пролегает по незначительным водоразделам между Вислой, Вепрем и Бугом, то придем к убеждению, что русское племя отступило несколько к востоку лишь под влиянием векового напора, какой представляет история. Остановка на этом водоразделе была бы явлением совершенно непонятным, ибо здесь нет никакого рубежа, который мог бы задержать расселение. Это впрочем признают и польские исследователи. «Передовые посты ляшских поселений», говорит С. Смолька590, — «рано проникли до Сана, но были вытеснены оттуда русскими соседями еще накануне возникновения исторической Польши591. К северу от устья Сана только по самому берегу Вислы изредка ютились малопольские поселения; все люблинское плоскогорие до реки Вепря долгое время оставалось пустыней, разграничивающею Польшу от Руси». «Только одна полоса на этом пространстве», говорит прекрасно изучивший местность Е. М. Крыжановский592, — «представляла в старину удобство для поселений, именно небольшая область Быстрицы, впадающей в Вепрь. Положение этой области, географическая связь с страною по Вепрю, оторванность и удаленность от Вислы, указывают на несомненную первоначальную принадлежность ее тому же населению, которое заняло пространство между Бугом и Вепрем, а выше устья Быстрицы переходило за Вепрь. Это самое положение области показывает невозможность в ней поселений мазовецких или белохорватских». Люблин, однако, видим в руках поляков. Но до XIII века отношения его к Польше были весьма неопределенны, иногда своекорыстны и вероломны. Только с этого времени он окончательно входит в состав Польского государства593, но одновременно обнаруживаются притязания на него и со стороны Романа594. Преждевременная смерть его не позволила осуществиться широким замыслам, но в лице Даниила они возрождаются снова и, быть может, на некоторое время успешно595. Несомненно, под властью русских находился Люблин в конце XIII и начале XIV века596. Притязания на него возобновляются даже при Юрие Болеславе597, составляя таким образом для Руси необходимую, нудящую потребность, от которой она не могла отказаться даже тогда, когда во главе ее стоял человек чуждый, даже враждебный интересам русской народности. Притязания были уже во всех отношениях запоздалые. Лев Данилович, заботившийся о Львове, придвинулся ближе к Кракову без всякой пользы, а в то же время был выдвинут новый польский сторожевой пункт — Луков и затруднены сообщения южной части Галицко-Владимирской земли с северною — с Берестьем, Мельником, Дрогичином. Во всяком случае Люблин еще долго оставался городом польским лишь официально. В нем находилась вывезенная из Киева святыня — частица древа Св. Креста, и до конца XIV столетия в нем было не более четырех костелов598.

Если верно замечание Лонгинова599 об отсутствии указаний на русский элемент в городах Люблинской земли, за исключением самого Люблина600, то русские поселения по Висле (даже на левом берегу реки) придется объяснять движением сюда с юга — от Сана. Сухое, почти безводное пространство люблинского плоскогорья не могло привлекать поселенцев с восточной стороны601; земли по водоразделу между Вепрем и Быстрицей составляли украйну; но в таком случае бесспорные признаки господства русского элемента в Люблине, в связи с притязаниями на него Галицко-Владимирских князей, получат особенное значение и важность. Вряд ли можно сомневаться, что, при правильном ходе истории, Люблин окончательно перешел бы под власть русских князей; ляшская окраина, охваченная Русью, вошла бы в состав земель русских, ибо только по линии Вепря, от впадения в него Тысменицы, она упиралась в сплошные польские земли Мазовии.

Что касается северного Забужья, или пространства между Вислой, Бугом и Вепрем (по нижнему течению его), то оно, по описанию Е. М. Крыжановского602, имеет следующий вид: «Люблинское плоскогорье переходит за Вепрь на север, а здесь разделяется р. Ливцем с впадающею в него с левой стороны Збучинкою на две ветви, из коих одна идет между Ливцем и Вислой до самого северного угла ее на Нареве; другая, давши истоки Ливцу, тянется между Ливцем и Дрогичином до Буга. — У Дрогичина плоскогорье, не доходя нескольких верст к Бугу, круто обрывается и дает место обширным лугам по левому берегу реки. Из этого плоскогорья берут свое начало речки направо и налево, впадающие в Буг и в Вислу. По левую сторону его, от Вепря до Нарева к Висле, видим только малые ручьи, впадающие в Вислу и начинающиеся не вдали от нее. Посреди плоскогорья течет Ливец и впадает в Буг, не имея на своем течении никаких сообщений ни с Вислой, ни с Бугом (кроме своего устья). Иной характер представляет местность по правую сторону плоскогорья. Она во всю длину и ширину изрезана речками и ручьями, впадающими в Буг. Главную артерию этого края составляет р. Кросна, с впадающею в нее Зелявой и несколькими ручьями, получающими свое начало в близком соседстве с другими, впадающими непосредственно в Буг. Эта полоса идет от р. Влодавы и колена Вепря, простирается вглубь края от Буга на 70 и более верст и к северу постепенно суживается и теснее прижимается к Бугу. Имея в виду способ и характер первоначальных поселений, можно наперед сказать, что плоскогорья сами, неудобные для поселений, не допустят занятия целого этого края (между Бугом и Вислою) одним племенем и будут долгое время служить разделом между двумя приютами поселенцев по Бугу и по Висле, — что левый берег Буга в этих местах занят будет тем же племенем, что и на правом береге его, которое далеко вглубь края раскинет свои поселения, а по правую сторону Вислы поселения долгое время будут тесно жаться к ней, к своему роду-племени за Вислой».

И западная часть северного Забужья составляла Украйну. Одним из известных нам южных ее пунктов было «село на Вкраинице именем Воинь»603 (Радинского уезда). Отсюда она простиралась почти по прямой линии до Нура, до которого доходил округ Дрогичина, крайнего северного пункта Данииловых владений604. Русские поселения здесь то двигались вперед к северу, то несколько отступали605. У Визны сходились владения волынские, мазовские, ятвяжские. Главным городом страны было Берестье, сначала принадлежавшее великим князьям Киевским606; в половине XII в. оно перешло к Волынским, и хотя тесно к Волынской земле не примкнуло, но из состава ее не выделялось. Русские князья обращали бдительное внимание на утверждение здесь русской народности. Со времени Владимира Святого часто были предпринимаемы походы на ятвягов, пока наконец в 1256 г. Даниил не нанес им окончательного удара607.

Русская народность в очерченных нами пределах никогда вполне объединена не была608. Но со времени соединения Галицкого и Владимирского княжеств начался объединительный процесс и полнее всего выразился при Данииле. В этом и заключается главная его заслуга. Много было у Даниила широких планов, большая часть их развеялась еще при его жизни, но закладка будущего крепкого государственного порядка не пропала, скоро перешла в сознание и выразилась не только в титуле последнего Галицко-Владимирского князя, но и в гораздо более полных значения, хотя менее громких фактах, загадочный смысл которых разъясняется вполне только сознательными усилиями поддержать созданное единство. «В юго-западной Руси и в Подляшско-Холмском крае несомненно совершался тот же процесс создания русской народности, как и в других местах расчлененной на княжеские волости Руси; слагались и крепли земщина и ее ядро — община-мир, под охраной княжеской власти, устроительницы земского порядка, под духовным руководством народной церкви»609.

О времени последних Даниловичей мы не имеем почти никаких сведений; знаем только, что они оставались князьями Галицко-Владимирской земли, которая, по прекращении Даниилова потомства, переходит к Юрию-Болеславу почти в полном объеме610. По всему можно судить, что связь частей Галицко-Волынской земли укрепилась. Даниил выдвинул Холм, Лев — Львов, под конец главным городом является старый Владимир; Галицко-Волынская земля составляет уже цельный организм, крепость которого особенно обнаружилась в рассмотренной нами борьбе. В первый момент ее мы видим, что отражают Казимира Димитрий Детко и Даниил Острожский, представители галицкого и волынского боярства, нашедшие, однако, в отражении польского набега общий интерес.

Под 1351 г. встречаем у Длугоша любопытный расказ о двух польских изменниках, старавшихся облегчить литовцам переправу через Вислу611. Расказ заслуживает внимания, и с полною основательностью, хотя не без наивности, отмечает его Зубрицкий: «Иначе», говорит он, — «нельзя отстоять славы польского народа, как допустив, что оба изменника были русские»612. И заключительный момент борьбы не лишен характерных фактов. Мы не решаемся указывать на какую-то неверность Олехны Дмитровича, за которого двукратно ручаются князья и бояре русские613, потому что никаких определенных сведений о личности и вине Олехны не имеем614; но нельзя не указать на действия владельца Крупы (около Красностава), не желавшего подчиняться польскому господству, вводимому Ягайлом. В отдаленном по времени отголоске об этом событии, оно получает совершенно польский характер шляхетского самовольства615. Так ли? Слишком безумным было бы сопротивление отдельного лица, без всяких более уважительных и глубоких причин. И пана Крупу мы причисляем к разряду лиц, в сознании которых крепко утвердилась идея Романа и Даниила. Она была до такой степени живуча, что воскресала при удобном случае даже значительно позже. Под 1431 годом находим у Длугоша расказ о сожжении русскими города Буска и переходе на сторону Свидригайла державцы Олеска, Богдана Рогатынского: «Упомянутый Богдан», говорит Длугош, — «получил от короля значительные имения, тем не менее без всякой нужды перешел к Свидригайлу»616. Конечно, нужда была тою необходимостью, которой не мог постигнуть Длугош. Все эти факты, согласные с общим ходом событий, получают особенно важное значение, полны глубокого смысла, который совершенно пропадает при всяком другом объяснении их. В этом случае история земли, объединенной Даниилом, представляет явление в высшей степени достойное внимания. До недавнего времени даже такие факты ее истории, как личность ее последнего правителя, оставались загадкой. Загадка наконец, разрешилась, но то, что составляло самую сущность внутренней жизни страны, что поддерживало и удержало в ней жизнь, — крепость ее состава, выработанная веками исторической жизни, осмысленная деятельностью таких лиц, как Роман и Даниил, и столь блистательно выразившаяся в продолжительном и упорном противодействии польскому господству, все это пока еще не стало достоянием науки и совершенно чуждо нашей общественной мысли. Мы, к сожалению, слишком мало знакомы с историей нашей окраины, а гордый взор иноплеменный не хочет, да и не в состоянии заметить красоту в ее «смиренной наготе». Представить полную картину внутренней жизни страны со времени утверждения в ней польского господства — дело чрезвычайно трудное: приходится прокладывать дорогу по целине. Наша попытка является первою, и это, надеемся, послужит некоторым извинением ее недостатков.

Примечания

537. См. выше, стр. 2, пр. 3.

538. Kiedy my w historyi Litwy i Rusi południowej przyznajemy się do róznych błędów w polityce naszej w obec Rusinów, ale rownocześnie podnosimy wszyscy bez wyjątku cywilizacyjny nasz wpływ na przestrzenie wschodu... Бобжинский — Kwart. hist. 1889, I.

539. Ziemia lwowska, gdy przeszła pod polskie panowanie była bezludnym... krajem. Zaludnili i zbogacili go dopiero krolowie polscy licznem rozdawnictwem królewszczyzn... А. Стадницкий, Ziemia lwowska, Библ. Оссолинск., 1863, III, 53.

540. С. Смолька, Rok 1386, стр. 46.

541. Opowiadania, 22.

542. Включение Галичины в состав владений Олега Лонгинов, Червенск. гор., 48, считает «недоразумением». Северо-западную границу русских владений при Олеге он доводит лишь «до юго-западной части земли Ятвяжской», близ г. Визны, где река Олег. (Это название и наводит г. Лонгинова на такое соображение). Но где же юго-западная граница?

543. В объяснение нашего, по-видимому поверхностного отношения к важному научному вопросу скажем, что мы считаем его совершенно исчерпанным в прекрасной статье Е. М. Крыжановского, Забужная Русь. С.-Пб. 1885.

544. Ип. л., 87.

545. Андрияшев, Очерк, 103, пр. 2.

546. Ип. л., 101.

547. «Ярослав приде к Берестью», Ип. л., 102, и только; но о цели похода не может быть сомнения. Берестье и потом всегда было сборным пунктом русских князей в походах на Польшу; см. Забужная Русь, 53. Первая неудачная попытка была предпринята таким образом при жизни Болеслава Храброго. Можно думать, что Белз был возвращен Русью при нем же: в летописи хронология не верна, но последовательность фактов обозначена ясно, Ип. л., 105.

548. Д. И. Иловайский, История, II, 58.

549. И. Линиченко, Взаимные отношения Руси и Польши, 48 и слл.

550. В. Ключевский, Боярская дума, 36.

551. К. Н. Бестужев-Рюмин, История, I, 162.

552. С. М. Соловьев, История, XIII, 8, 9, 13.

553. Не говорим уже о шести (!) народностях Н. И. Костомарова: южнорусской, северской, великорусской, белорусской, псковской, новгородской.

554. Н. П. Барсов, Очерки, 79.

555. В. Ключевский, Боярская дума, 26.

556. Татищев, II, 117.

557. Соловьев, II, пр. 32.

558. Это подтверждается как тем, что Святослав передал Волынь Олегу, так и тем, что потом Всеволод передал ее Ярополку Изяславичу.

559. Зубрицкий, История, II, 11, предполагает, что Ростислав сначала княжил в Галичине, а по переходе Игоря в Смоленск, может быть, и на Волыни; но это лишь догадка. Татищев, II, 117, говорит прямо, что Ростислав правил сначала в Ростове и Суздале.

560. И. Линиченко, Взаимные отношения, 117, пр. 3. Иначе смотрит Барсов, Очерки, 105, пр. 179. По его мнению, «подлинность самого факта (занятия Болеславом Смелым Перемышля) подтверждается ходом событий, как он сообщается в наших и польских источниках». Но чем же именно? Болеслав осаждал Перемышль, но безуспешно; у Сутеска появился Владимир Мономах, которому поручено было охранение Волыни; начались переговоры, и ляхи показали Изяславу путь; Андрияшев, Очерк, 109. О Сутеске см. Барсов, Очерки пр. 150. Очевидно, граница не была изменена.

561. «Святополк же, прогнав Давыда, нача думати на Володаря и на Василька, глаголя: «яко се есть волость отца моего и брата»; и поиде на ня». Ип. л., 176. Слабый Всеволод, по-видимому, не стремился на Волынь, но едва ли это не объясняется характером Ярополка Изяславича, которого легко было держать в руках, Ип. л., 145.

562. Ип. л., 178.

563. Ibid., 215.

564. «Ярослав же рече Петрови:... а ныне поеди к отцу моему Изяславу, а от мене ся ему поклони, и се ему явиши: аче Бог отца моего понял, а ты ми буди в отца место... ныне, отце, кланяю ти ся, прими мя яко сына своего Мьстислава, тако же и мене ать ездит Мьстислав подле твой стремень по одной стороне тебе, а яз по другой стороне подле твой стремень еждю, всими своими полкы» Ип. л., 320.

565. «Володимер седе на столе деда своего и отца... и посла ко Всеволоду ко усви своему в Суждаль, моляся ему: «отце господине! удержи Галичь подо мною, а яз Божий и твой есмь со всимь Галичемь, а во твоей воле есмь всегда». Ип. л., 448. И Всеволод удержал Галич под Владимиром.

566. М. О. Коялович, Чтения, 59.

567. Судьбы Галицкой Руси, 30—32.

568. Княжение Дан. Гал., 19 слл.

569. Бестужев-Рюмин, Беляев, Костомаров, Иловайский.

570. Ключевский.

571. Почему Дашкевич, Княжение Дан. Гал., 45, пр. 1, полагает, что Володислав княжил два раза? Между выражениями: «Володислав княжится, а ятровь мою выгнал», Ип. л., 487, и: «Володислав же воеха в Галич и вокняжися и седе на столе», ib., 488, разница весьма существенная.

572. Сожжение Настаски нельзя приписывать одним боярам: в летописи сказано: Галичани, Ип. л., 385, а именно в данном месте термины соблюдаются весьма строго. Относительно правления Володислава, еще Карамзин, III, 100, указал на зависимость его от Андрея Угорского. Мысль о верховном господстве угров для бояр честолюбцев, очевидно, не была неприятною.

573. M. P. H. II, 439.

574. а с ним многие Угры, но не русские, Ип. л., 534.

575. Андрияшев, Очерк, 151, пр. 2.

576. Ип. л., 501, 508.

577. Борьба полна сцен возмутительных, например, расправа Игоревичей с боярами и бояр с Игоревичами. Замечательно, что и после этого не прекратились притязания Черниговских князей на Галич. Это подтверждает мнение Смирнова, Судьбы, 28, укладывающего настоящую борьбу в старые рамки борьбы Мономаховичей и Олеговичей. Дашкевич, Княж. Д. Г. 46, пр. 1, с ним не согласен, но его доказательства — гадания.

578. Дашкевич, Княжение Д. Г., 59; Андрияшев, Очерк, 168.

579. Отношений на восточных границах княжества нам незачем касаться.

580. Rys do historyi narodu ruskiego w Galicyi.

581. Gränzen zwischen der russinischen und polnischen Nation in Galizien. Lemberg.

582. О западных границах подкарпатской Руси со времен св. Владимира. Журн. Мин. Нар. Просв. 1880, III.

583. Н. П. Барсов, Очерки, 112, пр. 198. Что Спиш, лежащий на восточном склоне Татр, отделяемый ими от польских воеводств Освецимского и Заторского, но не имеющий никакой резкой физической грани на востоке, связанный Попрадом с землей Перемышльскою, был русскою землей, об этом Добрянский, О западных границах, 139 слл., 151. Важны следы церковно-религиозного единения спишаков и перемышлян; о нем «свидетельствуют древние предания и древние антиминсы уцелевших в Спише русских церквей, освященные почти исключительно Самборско-Перемышльскими епископами или даже Киевскими митрополитами», ib. 157. Не менее важны языковые отличия спишаков от словаков и сходство с просодией угорских и галицких русских, именно западных лемков, как равно сходство с ними в одежде, постройках, занятиях и самом телосложении; ib., 155. О русских в Карпатах и Угорских см. Я. Головацкий, Карпатская Русь, Журн. Мин. Нар. Просв. 1875, VI, стр. 351, пр. 2, и стр. 352, пр. 1.

584. Выписки из них у Зубрицкого, Gränzen, 16 слл.

585. Ibid., 25.

586. Ип. л., 548 и особенно 564.

587. Лонгинов, Червенские города, 65.

588. Запись Евангелия святодуховской церкви Иваном Шапником Леонтиевичем. Востоков, Описание Рум. муз. 185.

589. Впрочем с раннего времени — лишь в восточном углу Перемышльской земли. — До Люблинской земли польская колонизация не могла скоро добраться. Болотистые берега Пилицы, Радомки и лесистые гребни свято-крыжских гор должны были в первое время представлять непреодолимые препятствия. С. Смолька, Мешко, 15. В списках приходских католических костелов за 1326 г. на всю территорию нынешних Решовского и Ясельского уездов насчитывается лишь 18 католических приходов, которые расположены на правом берегу Вислоки, наконец, в самом углу между Вислой и Саном 9 костелов, причитающихся к Сандомирскому архидиаконату. Theiner, M. P., I, 244; Я. Головацкий, Карпатская Русь, 363. Ср. также у К. Стадницкого, O początkach, список католических храмов с половины XIV в. до 1500 г.: в нынешних пределах Львовской и Перемышльской епархий он насчитывает всего шесть храмов до времени Ягайла. То же следует сказать о Радомском (Theiner, ib., 261, 442) и Люблинском (ib., 261, 443) архидиаконатах. Замечательно: некоторые настоятели, например, de Novocastro (не Городек ли?), Czastoboravicz (теперь это уже Ченстоборовице), de Bicheva (Быхава) — помечены как: inobediens, nunquam solvit. Вряд ли это должно объяснять чем-либо другим, кроме православного соседства.

590. Мешко, 15.

591. К сожалению, Смолька не сообщает источника, откуда заимствовано это сведение.

592. Забужная Русь, 47.

593. Мнение Репеля, История, 295, пр. 16, считающего показания силезских хроник, умалчивающих о Люблинской земле, как уделе Генриха, наиболее правдоподобными, оспаривает К. Гурский, Stosunki Kazimierza Sprawiedliwego z Rusią, Przew. lit. i nauk 1875 г. стр. 576, пр. 3. «Не может быть», говорит он, — «и речи о приобретении поляками Люблинской земли между 1138—1205 гг.». Но в данном случае это косвенное доказательство не уясняет положения, ибо несомненно, до XIII века Люблин был весьма мало связан с Польшей. Мнение Крыжановского, что до этого времени Люблин представлял своего рода Сечь, приют бродячего и гулящего люда (Забужная Русь, 48), кажется нам наиболее близким к истине.

594. «Дайте ми Люблин с землею», говорит он послам Лешка. Российск. Библиотека, 301.

595. Входил ли Люблин в состав владений Даниила — вопрос спорный. Главное свидетельство летописи св. Креста, M. P. H. III, 72: anno domini 1244 Rutheni per diversos insultus Lublin et totum territorium devastant et succendunt, et castrum pro se edificare ceperunt, et turim muratam fecerunt, скорее говорит о временном господстве русских. К. Стадницкий, Synowie, II, прилож., решительно отвергает занятие Люблина Даниилом. За ним пошел Дашкевич, Княж. Д. Г., 70, пр. 4. Также думает и Крыжановский, Забужная Русь, 49. Линиченко, Взаимные отношения, 178, пр. 4, полагает, что «с 1244 по 1253 г. Люблинская земля оставалась в каких-то вассальных отношениях к Руси». Кажется, это наиболее верно. Во всяком случае во второй половине XIII века встречаем частые упоминания люблинских кастелянов в документах князей Краковских и Сандомирских; Röpell, G. P., 524, пр. 79.

596. К. Стадницкий, ibid., 223; Шараневич, История, 119, 122.

597. См. выше, 50, пр. 3.

598. Лонгинов, Червенские города, 83, 88. Позже в Люблине насчитывалось 30 костелов и 19 монастырей, W. Zieliński, Monografia Lublina, Люблин. 1878, стр. 19. Эта многочисленность костелов и монастырей лучше всего доказывает порубежно-миссионерское положение города; все коренные польские города бедны святынями.

599. Червенск. города, 126.

600. Но, например, о Краснике см. ib., 230: только в 1400 году был настроен здесь Тенчинскими латинский костел и подавлена русская народность.

601. Крыжановский. Заб. Р., 47.

602. Ibid., 76.

603. Ип. л., 586.

604. Дашкевич, Княж. Д. Г., 71.

605. Ип. л., 578.

606. Припять и приток Буга — Мухавец составляли естественную связь Берестья с Киевом.

607. Андрияшев, Очерк, 42. Ср. библиографическую заметку Н. П. Барсова на издание П. Н. Батюшкова, Холмская Русь, 1887, оттиск из Варшавского Дневника, стр. 10. В северном Забужьи сходились крайние северные поселения волынян с крайними южными поселениями дреговичей. На небольшом пространстве нынешней Седлецкой губернии исследователи отмечают несколько племенных разновидностей, П. Житецкий, Очерк звуковой истории Малор. нареч., Киев, 1876; Холмская Русь, 1887 г., гл. 1-я. На наш взгляд, признаки этих разновидностей несколько преувеличены.

608. Разумеем русских в Угорщине, Спише, землях Краковской и Судомирской. Что касается северного Забужья, то оно, как сказано, тянуло первоначально к Киеву, затем до окончательного включения его в состав земель волынских, по-видимому к Турово-Пинскому княжеству (Андрияшев, Очерк, 46 слл.). Со времени Романа Галицко-Волынские князья обращали в эту сторону особенное внимание. О Дрогичинском округе знаем, что в тридцатых годах XIII века он был захвачен Мазовским князем, благодаря, надо думать, смутам в Галиче. В 1237 году Конрад Мазовский поселил здесь Добринских рыцарей (Watterich, Gründung d. deutschen Ordensstaates, 119, пр. 239). При Данииле Дрогичин был возвращен: здесь совершилась его коронация.

609. Н. П. Барсов, Заметка, 14.

610. Не принимаем в рассчет литовских приобретений, ибо, в виду известного нам договора 1331 года, они, собственно, лишь временно нарушали установленный порядок. Если потом Берестье отошло к Кейстуту, то это было следствием распределения сил Гедиминовичей, для более успешной борьбы с Польшей.

611. Длугош, IX, 241.

612. Повесть, 138.

613. В 1387 году, причем неустойка 1000 гривен, Cod. epist. med. aevi; II, № 11, и в 1388 г. с более легкими условиями, Арх. Санг., I, № 11.

614. Нет их и у Голембиовского, Panowanie Wład. Jag. 1, 77.

615. Krol Jagiełło bił Krzyżaki, / A pan Krupa chciał być taki; / Na coś porwał się nieboże, / Krupa jagłą być nie może. Кохановский.

616. Длугош, XI, 449.