I. Немецкий орден и Польша
Борьба Польши и Литвы-Руси за Галицко-Владимирское наследие. Современная орфография. И. П. Филевич, Санкт-Петербург, 1890.
Причиной, заставившей поляков обратиться к содействию Немецкого ордена, было исключительное положение Мазовского княжества. Обосновалось оно по преимуществу на правом берегу Вислы от устья Пилицы по обе стороны нижнего течения Западного Буга. Устье этой реки, еще на пространстве своего нижнего течения переходящей в область другого племени, представляло наиболее безопасный пункт страны, отовсюду угрожаемой враждебными соседями. В отношениях к ним и в воздействии на них со стороны поляков, одним словом, в успехах здесь польской колонизации могла бы таким образом наиболее ярко сказаться, как внутренняя сила польского племени, так и то, насколько ее развитию способны были содействовать польские государи.
Прочная польская колонизация началась здесь, можно думать, лишь во время непосредственно следовавших за смертью Мешка II смут, особенно со времени нападения Брячислава Чешского69; но внимание польских государей, очевидно, слишком было отвлекаемо в другую сторону, на запад, и польское колонизационное движение не нашло надлежащей поддержки. Когда внимание обратилось в эту сторону, было уже поздно. Польша была уже бессильна для каких-нибудь прочных и важных внешних предприятий. Вот почему если они изредка и совершались, то без определенного плана и надлежащей настойчивости. Со времени окончательного выделения Мазовии в удельное княжество, с 1207 г., она очутилась в особенном, сравнительно с другими польскими землями, положении, всего более напоминающем положение русских окраинных княжеств. И что же? Конрад Мазовский оказался совершенно бессильным против нападений враждебных соседей. У польских князей не видим даже признака сознания необходимости поддержать польский пост на крайнем востоке: время с 1233 по 1246 гг. занято борьбой Конрада с Силезскими князьями. Польская колонизация отошла лишь на весьма небольшое расстояние от Вислы. Вообще, заметим кстати, Висла составляла очевидную восточную границу польского племени, которое, правда, в верхнем и среднем течении переходило за нее к югу и востоку, на правый берег реки, но о пределах его распространения в эти стороны, как равно и об этнографическом составе здешнего населения в древнейшее время, мы имеем весьма смутные сведения. Не мало вопросов, в этом случае, возбуждает Мазовия. Позднейшее время слишком заслонило от нас древнейшее положение, и теперь более или менее точное его восстановление встречает множество преград не только чисто научного характера. Факт, однако, остается фактом: сплошное польское население на обоих берегах Вислы видим именно в Мазовии. В верхнем течении реки русские поселения доходили до Кракова; западную часть водораздела между Саном и Вепрем занимали какие-то сомнительные «ляхове украиняне»; в 50 верстах к востоку от Варшавы и теперь начинаются сплошные русские поселения. По Нареву жили уже литовцы, далее к западу пруссы. Очевидные следы русского влияния даже в самом Кракове замечены были уже давно70; известно, что тщательное их уничтожение относится ко временам новейшим; но такие же следы оказываются и в Мазовии. Под 1339 г. упоминается настоятель приходской церкви св. Георгия в Варшаве71. Мы позволим себе указать на весьма характерный след более древнего и притом литературного русского влияния даже в Плоцке72. Лица, вдоль и поперек изъездившие среднее Прибужье, отмечают и в настоящее время единство право- и левобережного его населения в нравах, обычаях, говоре, костюмах, даже в типе73. Полагаем, в древнейшее время это единство простиралось гораздо далее к западу, и вместе с тем смеем думать, что наше предположение о слабых успехах польской колонизации в Мазовии не так уже рискованно.
Одновременно с выделением Мазовского княжества начинается в 1209 году миссионерская деятельность оливского цистерского монаха Христиана, положившего твердое начало утверждению христианства среди пруссов. Личность Христиана у Фойгта не играет той роли, какая ей должна принадлежать в действительности, а между тем едва ли не в ней заключается узел занимающих нас в данную минуту событий. Вот почему мы считаем необходимым остановиться на ней. Затрогиваемые нами обстоятельства кажутся нам заслуживающими двойного внимания: они рисуют отношение к Польше немецких членов ее церкви и открывают, на наш взгляд, ближайший повод призвания рыцарей. Какой церкви принадлежал Христиан — польской, немецкой, или может быть, положение его было совершенно исключительное? — вот первый вопрос, представляющийся в данном случае. Собственно говоря, мы не усматриваем здесь никаких сомнений, но таково свойство вопросов, более или менее затрогивающих национальные страсти, что они остаются вопросами, несмотря на очевидность фактов. Отсутствие точной определенности, невозможной по самому существу дела — не забудем, что естественный ход его был прерван в самом начале, и это, понятно, должно было произвесть немалую путаницу, — дает исследователям основание освещать факты, сообразуясь больше с своими взглядами, чем с историческою действительностью. Раскрываются никому не известные намерения74, факты остаются, конечно, темными, ибо раскрыть их могут лишь общий смысл и связь событий, между тем как в данном случае факт берется сам по себе, отдельно, независимо от предшествующего и последующего.
Рассмотрим положение Христиана в той связи, какая представляется сама собою. В 1178 г. Поморский князь Самбор основал Оливский монастырь, подчиненный в церковном отношении Куявскому епископу75. Как большая часть польских цистерских монастырей, Оливский монастырь был, по составу монахов, немецкий и, можно думать, имел такое же значение для Пруссии, как Любуш для Силезии; по крайней мере, в пожаловании Владислава Одонича представляется бывшему его члену право призывать немецких поселенцев, которым дарованы чрезвычайно широкие льготы76. Для нас важно лишь то, что Оливский монастырь входит в состав польской церковной провинции. С 1209 г. начинается миссионерская деятельность Христиана. Конечно, в деле проповеди слова Божия он был предоставлен самому себе, но можно ли допустить, чтобы новая духовная паства оставалась без всякой иерархической связи, без включения ее в состав какой-нибудь епархии, до основания Прусской? По практике Римской церкви, вновь учреждаемые епархии, до окончательного их устройства, подчинялись непосредственно курии. Они ведались или самим папой, или назначенным ad hoc легатом. То же встречаем и здесь. Легатом назначен был Гнезненский епископ; когда? — неизвестно; знаем только, что в 1219 г. папа освободил его от этой обязанности не по каким-нибудь другим причинам, а лишь по слабому состоянию здоровья77. Он и умер в этом же году. Три года спустя, в Хелминскую землю прибыло польское крестовое ополчение. Генрих Силезский соединился с Конрадом Мазовским для прочного утверждения здесь христианства. Замечательно, что в ополчении этом участвовали епископы: Гнезненский, Вроцлавский, Краковский, Познанский, Любушский и много представителей польского шляхетства. Щедрые пожалования, сделанные Христиану поляками — князьями, рыцарством и духовенством, доказывают их сильное религиозное одушевление. Что именно оно руководило действиями поляков — свидетельствует подтвердительная папская грамота78. Нужно ли еще лучшее доказательство, что на новую епархию польское духовенство смотрело, как на часть своей церкви, ибо как же можно допустить, что, без этого, оно оказывало бы столько забот об ее устройстве и упрочении, даже с очевидным ущербом своих интересов?79 Затем, в скором времени после устройства церковного управления в Пруссии, Хелминская епархия подчинена была Рижским архиепископам. Обстоятельство это подало повод к продолжительным спорам с ними Гнезненских. Вопрос поднял один из замечательнейших польских иерархов Яков Свинка, и по его настоянию, Бонифаций VIII назначил даже особую коммиссию для расследования дела. Если оно кончилось не в пользу Гнезна, то единственно благодаря тому, что с рыцарями ничего нельзя было поделать80. Церковная связь Хелминской епархии с Польшей не может подлежать никакому сомнению. Немецкий проповедник, принадлежавший к Польской церкви, распространял христианство в Пруссии под покровительством польских князей и польского духовенства, положивших первые основы новой епархии. Дело только что устанавливалось, но так, что, при естественном ходе, можно утверждать с полным основанием, Пруссия вошла бы в состав Польской церковной провинции81. Как же относился этот член польской церкви к ней и к польским князьям? Мы уже указывали на его роль в утверждении немецкой колонизации в Пруссии. С самого начала у него вышли недоразумения с Конрадом, столь характерно освещаемые Ватерихом82. В результате обращения Христиана к папе должно было, по словам Ватериха, получиться новое государство отдельное и независимое от польских княжеств83. В 1215 г. Христиан был вторично в Риме. Здесь, может быть, он был поставлен во епископы84, а от двух прибывших с ним обращенных пруссаков получил Ланзанию и Лобавскую землю. Пожалование это утверждено было папой. Вообще оно неопределенного характера85, тем не менее оно дало основание Христиану другими глазами, чем прежде, смотреть и на Хелминскую землю86.
Все старания Христиана направляются затем на возможное устранение содействия поляков и, наоборот, на привлечение немцев. Первый крестовый поход против пруссаков не проповедывался, благодаря Христиану, ни в Мазовии, ни в Куявии. На деле оказалось, что ополчение явилось не из Германии, а из Силезии с польскими епископами, польским рыцарством. Можно сказать, что лишь благодаря ему Христиан мог считать свое дело упроченным, и тем не менее его отношения к польским князьям представляются весьма загадочными; а известное расположение Генриха I к немцам и недоверие к Конраду дало все-таки возможность Христиану более или менее отгородиться от последнего87. Силезские князья и здесь, таким образом, оставались верны своей печальной в отношении к славянской Польше роли88. Действия Христиана должны были наконец вызвать серьезное опасение со стороны Конрада. Вероятно, не был ими доволен и епископ Плоцкий Гюнтер. Оба они, однако, не усматривали в самой Польше никаких средств противодействия немецкому монаху, и вот по указанию Гюнтера89, польский князь обращается к представителю Немецкого ордена. Им был тогда Герман Зальца — имя, заставляющее невольно отметить какую-то фатальность, преследующую польские начинания. В самом деле, кто был Герман? Друг Фридриха II, он был, конечно, глубоко проникнут сознанием величия и мировой роли императорской власти; его сотрудник и советник, он имел возможность и присмотреться, и не мало извлечь из тех образцов, византийских и арабских, которые на почве Сицилийского государства сталкивались с западными феодальными порядками; конечно, надо было обладать необыкновенным тактом, чтобы вести переговоры между императором и папой и сохранять в то же время уважение и расположение обоих90; но что действительно ставило его высоко, что сообщало его планам и действиям особенное значение — это его глубокий и горячий патриотизм. Недаром Фойгт, указывая на его тюрингское происхождение, замечает: «он был уроженец той страны, где с древнейших времен по сю пору леса и долины оглашаются песнями»91. Эта тюрингская песня сообщила всему существу Германа глубоко национальный отпечаток: ни средневековой космополитизм, ни монашество не стерли этого отпечатка. Он был немец всецело, насквозь, и этим, конечно, только и можно объяснить, почему он занимает в немецкой истории такое действительно высокое место. Этим, думаем, следует объяснять и то, почему он с первой же минуты ясно понял и вполне определил все значение предложения Конрада, почему с этого времени «душа его не знала покоя», почему все внимание, всю энергию он обратил на новое дело. Высокая идея защиты Гроба Господня могла увлекать и одушевлять его, но ум, привыкший считаться с действительностью, не мог не открывать невозможности достижения цели. К тому же, защита Святого Гроба была общим делом всех христиан. Совсем другие виды представляло предложение Конрада. Герман не мог не знать о положении страны, куда звал его польский князь. Не так давно был в Риме Ливонский епископ, затем Христиан. Мы готовы допустить, что желание послужить распространению христианства давало значительный толчок его энергии; но вряд ли ошибемся, предположив, что еще более сильно действовали на нее другие побуждения: ведь Пруссия страна языческая, следовательно, ею может распоряжаться император, а разве не выгодно будет ему утвердить господство верных и надежных его слуг на северной границе того государства, которое пока было, все-таки, лишь отдаленным спутником императорского солнца? Не удалось утвердиться на почве Мадьярского государства, в Седмиградии: король Андрей оказался слишком сильным, но разве смогут оказать противодействие слабые польские князья? Наконец, разве можно допустить, чтобы роль немцев в Польше была неизвестна представителю Немецкого ордена? Вероятно, в феврале 1226 года явились послы Конрада к Герману, а уже в марте он выхлопотал у Фридриха II не только подтверждение пожалования Хелминской земли, но и передачу всей Пруссии «velut vetum et debitum ius imperii»92. Грамота была получена, конечно, не затем чтобы показать ее князю. В 1228 году Герман отправил в Польшу своих послов93. Оказалось, что поперек смелых и широких планов гроссмейстера стал епископ Христиан. Столкнулись представители одного и того же элемента, и их столкновение бросает весьма яркий свет на политику ордена, с первого его появления на новом месте. Столкновение это характерно и само по себе. Мы уже видели нечто подобное в отношении двух немецких прелатов Польской церкви — Христиана и Гюнтера; теперь столкнулись интересы Христиана и рыцарей; потом, когда к Польской Пруссии пододвинулись Бранденбургские маркграфы и уже готовы были наложить на нее свою руку, те же немецкие рыцари постарались ее удержать. Как будто Польша стала уже в такой степени безответною жертвой германизма, что можно было сталкиваться на ее почве немецким мелким, второго порядка, интересам очевидно, без ущерба немецкому господству вообще! В 1230 году Герман получил и папское подтверждение пожалования Конрада94, в котором Пруссия представлялась как цель действий и стремлений рыцарей. В конце концов они ее достигли. Ордену помог случай — плен Христиана. Когда он освободился из него, он застал в стране совершенно новые порядки. Изменить их оказался он не в силах и пал жертвой — во имя чего? это мы сказали сейчас. Ни Пруссии, ни Польше от этого легче не стало. К 1283 году покорена была вся Пруссия. Вероятно, при этом совершено было не мало подвигов, какими ознаменовалось первое выступление рыцарей против Пруссаков95. Но не только в латах воина выступали рыцари. Где нужно, они умели быть и угодливыми ростовщиками. Их договор с Лешком Куявским, у которого они взяли за деньги Михаловскую землю, Каро прямо называет ростовщическим96.
Впоследствии и Поморские, и Мазовские князья, и даже сам Казимир прибегали в случаях нужды к рыцарскому кошельку, и он каждый раз открывался, лишь бы обеспечением уплаты была какая-нибудь область, в которой рыцари немедленно прочно утверждали свое господство. В 1309 году они заняли Гданск. Как утвердились они здесь, как заняли потом другие города и совершенно отрезали Польшу от моря, мы рассказывать не будем. Новое немецкое государство было наконец утверждено, и в том же году столица великого магистра была перенесена из Венеции в Мариенбург. Внутренним порядком, благоустройством и строгой дисциплиной это новое государство превосходило все тогдашние европейские государства; в национальном единстве с Германией и культурно-религиозном со всею западною Европой в век не остывшего еще религиозного одушевления, оно получало такой громадный запас сил, что сравнительно с ними силы раздробленной Польши и только что выходящей из своих лесов Литвы можно считать ничтожными. Утвердившийся на устьях Вислы отпрыск тевтонизма крепко свил и широко распустил свою паутину; прикрывшись знаменем креста, он обставил предприятия против язычников самыми приятными для западных паладинов условиями, пожарами и опустошениями очищал себе дорогу до Полоцка и Вильны с одной, за изгиб Вислы — с другой стороны, и славянско-литовскою кровью удобрял почву для пышного всхода семян германской культуры. Именно такая расчистка считалась наиболее верным средством угодить Богу, заслужить вечное спасение; из католической Европы ежегодно для этой цели отправлялись в Пруссию и Ливонию толпы искателей приключений и мрачных фанатиков, а представитель католического мира не находил слов для прославления подобных подвигов97. Полякам приходилось лишь со страхом смотреть, как у естественного их выхода в море устраивался страшный враг, которого они же сами вырастили. Без кровавой борьбы с орденом Польша дольше существовать не могла. Каковы были ее шансы, если бы Польше пришлось бороться с немцами один на один, нетрудно сказать. Рядом утвердилось сильное государство. Временное соперничество его с Бранденбургом не повело ни к каким выгодным для Польши последствиям; в скором времени было мирно улажено самими же рыцарями и в случае надобности могло перейти в тесный союз в виду богатой добычи. С юго-запада чешские Люксембурги господствовали в Силезии, а «самый рыцарственный воин и самый воинственный рыцарь, какой когда-либо сидел на троне», Иоанн, успел утвердить свою власть на противоположном конце Польши в Мазовии98. Как будто для содействия скорейшему осуществлению немецких планов по верховьям Вислы устремляются в глубь страны немецкие колонисты — купцы, ремесленники, земледельцы, гонимые смутами и беспорядками на родине. На чужбине находили они защиту и покровительство власти и широкий простор для своей энергии и деятельности. Как вели они себя в Польше, о чем подумывали их вожди — мы видели. Постепенно неуклонно тянутся по Висле немецкие руки с севера и юга. Устье реки естественно связано с ее верховьями. Здесь, по справедливому замечанию Каро99, был ключ к богатствам Торна и Данцига, и если вспомнить, что скудные сведения о последних Даниловичах принадлежат Кенигсбергскому и Торунскому архивам, станет ясно, что орден не только понимал, но и отлично выполнял свою задачу. Какая участь ожидала Польшу, если б она ниоткуда не получила помощи, можно судить по тем мечтам, с какими носился орден даже после 1410 года.
Уже сломила его силу Грюнвальдская битва, а великий магистр в письме к Рижскому епископу еще утешает себя мыслью о времени, когда «старый обычай польский и злость польская будут в корне истреблены и никогда более не взойдут»100. Предостережения и горькие напоминания получала Польша уже давно от своих ближайших к немцам соседей — соплеменников-чехов и даже от мадьяров. Накануне своей гибели Премыслав-Оттокар так взывал к полякам о помощи: «По многим причинам вы должны поспешить к нам с помощью, ибо, если, не дай Бог, придется нам пасть под ярмом Римской державы, ненасытная жадность тевтонов усилится, и их руки достигнут и до вашей земли. Мы для вас щит и охрана, и если Боже упаси, не выдержим натиска, можете быть уверены, великие опасности грозят вам и вашему народу. Нетерпеливая жадность тевтонов не ограничится вашею зависимостью, она бросится на ваши владения, и вы испытаете тиранию ее невыносимых насилий. О, какую участь приготовят вам тевтоны! Спешите же к нам с помощью, спешите!»
Призыв к дружному содействию, как бывало обыкновенно в славянском мире, остался без отголоска, но исполнение предсказаний Премыслава совершилось скорее, чем можно было ожидать. Тевтоны уже сжимали Польшу своими железными тисками.
Мы старались рассмотреть немецкое влияние на Польшу в его общих, наиболее заметных проявлениях. При обсуждении его последствий там, где они выступают с очевидною яркостью, немецкие историки прямо указывают на необходимость прибегнуть к «более широкому историческому созерцанию»101, которое, конечно, совершенно примиряет немцев с неизбежно предстоявшею Польше гибелью. С ними можно не соглашаться, но их легко понять. Во всяком случае, им нельзя не отдать справедливости в том, что они не стараются прикрывать ужасающую наготу фактов. До сих пор, однако, факты эти представляются лишь в общем очертании, — многого еще можно ожидать от расследования частностей. К сожалению, польская историческая наука останавливается на этой стороне неохотно: влияние императорской власти игнорируется ею совершенно; правда, нет разногласий и прикрытия истины во взглядах на воздействие ордена, но что сказать об отношении польских историков к влиянию немецкой колонизации и права? У поляков, говорят одни, — не было торговой предприимчивости; с прекращением внешних войн, прекратился приток рабочих рук, доставляемых раньше пленными; стране грозил материальный кризис, если бы не отвратила его немецкая колонизация, — в виду этого она считается благодетельною. Соображение не единственное. По другим оказывается, что лишь благодаря немецкой колонизации и праву Польша получила благодеяния самоуправления, «лишь благодаря немецкому праву выработался в Польше новый общественный строй, по которому все общественные задачи были предоставлены самому обществу без всякого содействия государя; он стал лишь представителем идеи государства». По современному катехизису, это, конечно, большое благодеяние, а поляки всегда гордились и продолжают гордиться тем, что не отставали от европейской современности или, по образному выражению Смольки, тем, что «naród cały wprzęga się do rydwanu prądów powszechnodziejowych». Предоставляя полякам утешаться последним, не можем не указать полной несостоятельности приведенных выше соображений. Еще первый польский хронист М. Галл отметил невыгодность географического положения Польши. Польша, говорит он, — удалена от торговых путей, а потому известна лишь немногим, ведущим торговлю с Русью. Откуда — спрашивается — могли, при таких условиях, набраться поляки торговой предприимчивости? Ведь, надо думать, она создается благоприятными условиями. Доставить такие условия Польше, дать ей выход к морю стремились лучшие польские государи.
Выход этот заперли, однако, немцы. Поселившиеся в Польше немецкие колонисты вели, правда, обширную торговлю. Что же, сообщили они торговую предприимчивость полякам, образовался в Польше свой промышленный и торговый класс? Нет! Без сомнения, благодетельным считалось немецкое право в свое время. «Принимая во внимание, что немецкое право приносит нам и жителям нашего государства не мало выгод, желая их увеличить по возможности, предоставляем немецкое право всем, поселившимся или имеющим поселиться в нашем городе» и пр.102 — вот всегдашний приступ в жалованных грамотах. Нельзя игнорировать этот взгляд, но нельзя и забывать, что многое в истории представляется в истинном своем значении лишь поколениям позднейшим. Еще более непонятна аргументация о самоуправлении. Утверждают103, что дух самоуправления внесли немцы, что в польском организме он отсутствовал; откуда же — спрашивается — возникла потребность, которая при этом представляется всеобщей, если дух отсутствовал, если его могли внести только чужане? Все это горькая, обидная для славянской мысли ирония! Европейская, даже не европейская, а немецкая колесница — пользуемся еще раз выражением Смольки — торжественно катилась по славянскому телу Польши. Еще несколько ее раскатов, и кто знает, что осталось бы от этого тела? Быть может, действительно удалось бы немцам истребить в корне «старый обычай польский и злость польскую», уничтожить ydyoma polonicum.
Примечания
69. Eo tempore Bohemi Gneznen et Poznan destruxerunt... Illi vero qui de manibus hostium evadebant, vel qui suorum seditionem devitabant, ultra fluvium Wysla in Mazoviam fugiebant. M. Галл M. P. H. I, 416.
70. Н. Дашкевич, Заметки по истории Литовско-Русского государства. Киев. 1885, стр. 107, пр. 1.
71. А. В. Лонгинов, Грамоты Юрия II — Чтения 1887, II. 13.
72. Имеем в виду упоминание Луки Давида о хронике Христиана. Вот, что он говорит о ней: «dieser Christianus der erste preussische Bischoff schreibt im Buche, dass er hinder sich gelassen von seinen Pfarrkindern, nemlich den vom Teuffel vorblendeten und vorstockten Preussen in latinischer Sprache gemacht, das Titel oder überschrift ist, Liber filiorum Boelial et eorum supertitionibus, dass ist das Buch von den Belials Kindern und irem missglauben, das Ime von Iaroslao die Zeit Thumprobst zu Plotzka in der Masauren ein Buch in Reuscher Sprache, aber mit Greckschen (то есть, конечно, русскими) Buchstaben geschrieben, geliehen wurden». Voigt, G. Pr. I, прил. 1, 618. Фойгт предполагает, что Христиан, зная польский язык, мог понимать и по-русски (ib., 624); прибавим, он должен был знать и русскую грамоту.
73. Е. М. Крыжановский, Забужная Русь. С.-Пб. 1885, стр. 79.
74. «Es war nie die Absicht des Papstes Preussen der Metropole Gnezen unterzuordnen», говорит Watterich: Die Gründung des deutschen Ordensstaates in Preussen. Leipz. 1857 г., пр. 31.
75. Quintodecimo Calendas Aprilis Samborius Pomeraniae dux monasterium ordinis Cisterciensis in villa sua ducali Oliwa, Wladislaviensis diocesis fundat... Длугош (Крак. изд.) 1178 г., кн. VI, стр. 101.
76. Cod. d. Pr. 1, № 7. Ватерих, пр. 15, относит документ к 1217, а не 1212 г., но относительно личности «епископа и аббата Пруссии» не сомневается.
77. Cod. d. Pr. 1, № 13. Почему Ватерих полагает, что назначение легатом именно Гнезненского архиепископа должно было оставаться «ohne alles Präjudiz für die Zukunft» (пр. 31), не понимаю.
78. Idem dux (мазовецкий и куявский) terram eandem cum quibusdam villis consistentibus in eadem... tibi et per te ecclesie tue ac tuis successoribus contulit intuitu pietatis. Theiner, M. P. 1, № 29. M. P. H. IV, 50: Christianus... primus episcopus. Hic districtus, territoria et villas, quibus inclytus Conradus, Masoviae dux ecclesiam Culmensem anno d. 1222 dotaverat, ordini cessit.
79. См. превосходные замечания о епископствах Крушвицко-Куявском и Плоцком у А. Малецкого, Kościelne stosunki. Przewodnik 1875. Относительно jus ducale никак нельзя согласиться с Ватерихом, пр. 50; ср. Репель, 431. пр. 23.
80. M. Buliński. Historya Kościoła polskiego. Krakow. 1873, I, стр. 250 слл.
81. Обращаем внимание на папскую грамоту 1211 г. Гнезненскому архиепископу (Ватерих, прил. № 1). Исключительные полномочия, предоставленные Христиану в 1218 (ib. № 6 и 7), доказывают лишь исключительность его положения и ничего более, а грамота Гонория III, мая 16-го 1218 г. (ib. № 8а), подтверждает лишь справедливость взгляда самого же Ватериха о различии характера папских булл Гонория III и Григория IX (ib. 112). Вообще Ватерих слишком идеализирует Христиана, о котором, между прочим, вот что говорит Фойгт: «Endlich war auch Christians Charakter und Gesinnungsart wohl keineswegs ganz fleckenlos; er war nicht frei von jenem Neide, von jenem hierarchischen Herrschlust, von jenem Selbstsucht und jenem Eigennutze, die damals fast durch den ganzen geistlichen Stand gingen; er war selbst nicht rein von Verleumdungssucht und einem gewissen böswilligen Streben auch das Heilsame und das anerkannte Gute zu hindern, sobald seine Selbstsucht und sein Eigennutz dadurch vom beabsichtigten Ziele zurückgehalten wurden. Gesch. Pr. II, 459. Быть может, такая характеристика Христиана по отношениям к Ордену несколько строга, но ее вполне подтверждают отношения Христиана к польским князьям в 1222 г. и к Гюнтеру.
82. Gründung, 8—10.
83. Трудно, однако, согласиться с толкованием папского обращения к польским князьям у Ватериха; ib. прил. № 3.
84. Ib., пр. 16; но вообще время поставления Христиана в епископы возбуждает сомнения.
85. Утверждать, как Ватерих, 12: «So kehrte Chr. denn als Preussens Bischof und Herr von den ersten Fürsten des Landes begleitet aus Italien zurück», по крайней мере неосторожно: делается ведь решительное заявление о весьма важном вопросе — временном существовании духовного княжества (ib. 25), в сущности лишь на основании заявления заинтересованной стороны (Cod. d. Pr. 1, 25).
86. «Obgleich das Kulmische Gebiet seit mehr als 100 Jahren zur polnischen Herrschaft gerechnet wurde, so sah man es doch immer als einen eroberten Theil von Preussen an». Ватерих, пр. 15. В глазах немецкого историка и завоевание не составляло для поляков права.
87. Watterich, прил. № 10.
88. M. P. H. IV, 165.
89. Ватерих, прим. 69 и M. P. H. IV, 165. Считаем, по этому поводу, уместным сказать несколько слов о роли Польской церкви в занимающем нас вопросе. Вообще ее нельзя считать прямым фактором германизма в виду тех услуг, которые она по временам оказывала польской народности; несомненно однако, церковь во многом ему содействовала, и если изменение строя польской общественной жизни произошло, главным образом, благодаря развитию иммунитета — явления во всяком случае чужеземного, то надо сказать, что Польская церковь сделала в этом отношении первый шаг. В нем, однако, нельзя усматривать специально тевтонского влияния, а как сказано, вообще иноземное. Оставляем в стороне вопрос о личном составе высшего польского духовенства. Существующие списки польских иерархов дают в этом отношении мало (см. Каталоги епископов Краковских и архиепископов Гнезненских M. P. H. III; о других списках см. Röpell, 300, прим. 1). В первый раз появились поляки на епископских кафедрах в Гнезне в 1027, Кракове в 1059, Плоцке в 1087, Познани в 1106, Вроцлаве в 1215 г.; но и после того в составе польского епископата видим очень часто иноземцев, и уже по преимуществу немцев (несколько замечаний о древнейшем романском влиянии см. Grünhagen, G. Schl. I, 19—23). Мы видели, какое значение для утверждения немецкого элемента в Пруссии имел Христиан. Генрих Меховский, брат Альберта был немец, Ян Муската — онемеченный силезец; при дворе Конрада, кроме Гюнтера, находим еще аббатов — Гвидо и Фалькольда, монахов — Фалета и Бенеда, плоцкого настоятеля Адлярда, капелланов — Готпольда и Гизмара, все немцы (Козловский, Dzieje Mazowsza 55, пр. 1). Еще более важное значение имели монастыри: из 27 цистерских монастырей 14 были исключительно немецкие (А. Малецкий, Klasztory i zakony, Przewodnik, 595; 1875 г.), а надо иметь в виду экономическую роль именно этих монастырей. Замечательно, что до 1280 года они распространялись почти исключительно. Что касается других орденов, то большинство их, по замечанию Репеля (571), были филии монастырей немецких. Это не подлежит сомнению относительно Великой Польши; относительно Малой и Мазовии лишь нет столь определенных данных. Еще при Сигизмунде I были в Польше монастыри, наполненные исключительно немцами; поляки туда вовсе и не принимались. Немецкие монахи, по словам Грюнгагена, «wurden naturgemäsz die wichtigsten Beförderer der Germanisation»; с другой стороны, для колонистов немецкий монастырь на чужбине был своего рода гарантией — «es war wie das antike Mitnehmen der heimischen Götter in die Fremde» (40). Со второй половины XIII века замечается в высшем польском духовенстве пробуждение национального сознания. Слышим о жалобе папе на «невыносимый гнет германизма». Особенно важны постановления двух Ленчицких синодов 1257 и 1285 года; но вообще нельзя не заметить, что синодальные постановления касались не столько церковной практики или духовно-нравственных вопросов, сколько материальной стороны и политической роли церкви (M. Buliński, Historya Kość. P. I, 361—374).
90. Орденская хроника так характеризует его: «Er war eyn from, verständig, weyse Man, wolberedt gottfürchtig, eines erbaren Lebens, hochangesehen beym Babst und beym Kaiser. Voigt. G. Pr. II, 74, прим. 1. Будучи глубоко религиозным, он был, однако, свободомыслящ и мало стеснялся папскими интердиктами, когда они не совпадали с его интересами; ibid. 206.
91. Ibid. 70.
92. Грамота у Ватериха, прил. № 11.
93. Ibid., 50, пр. 87.
94. Одновременность папской грамоты с Владиславским договором, заключенным рыцарями с Христианом (ib. прил. № 15 и 16), ставит Ватериха в немалое затруднение в объяснении чистоты образа действий Германа, ib. пр. 153.
95. В 1320 г. выступили рыцари на священную войну впервые. Прусаки von den Rittern überrascht, versuchten sie, sich in den Burgtrümmern zu vertheidigen, aber sie wurden, obgleich nicht gering an Zahl, durch den frischen Kampfesmuth der Ritter überwältigt und sämmtlich niedergehauen. Ib., 93.
96. Каро, II, 20: das kann aber nicht in Abrede gestellt werden, dass der ganze Act etwas wucherischer Natur war.
97. Ac tum Vinrichus contractis copiis tertiam irruptionem fecit in Lithuaniam eamque late ferro flammaque est pervagatus. His aliisque egregiis facinoribus in fidei hostes editis promeruere cruciferi ut ipsos pontifex Carolo Imperatori comendaret: quid, inquit, amoris, quid favoris et gratiae ordo beatae Mariae Theutonicorum murus christianitatis tutissimus et christianae fidei propagator mirabilis et infidelium impugnator magnificus in conspectu catholicorum principum et totius christiani populi mereatur. Raynald. Annales ad 1366, XXIX.
98. 1329 г. Kod. Maz. № 59.
99. G. P., III, 60.
100. Шайноха, Dzieła V, 243. Варш. 1887; M. P. H. II, 815: Sub anno dni 1331 rex Wladislaus dictus Loketko... per temerarios fratres et rabidos, fratres Thorunenses cruciferos, invasus, temere contra Deum et justiciam terram suam occupare volentes.... conantes exterminare ydyoma polonicum... Замечательно: это и предшествующее ему место о краковском бунте было выскоблено и восстановлено лишь при помощи химических средств (ibid., пр.). Видно, немецкая рука прошла весьма тщательно по-польским памятникам!
101. Каро, II, 63.
102. R. Hube. Prawo polskie w XIV w. Варш. 1881 г. 9, пр. 2.
103. M. Bobrzyński. O założeniu wyższego i najwyższego sądu na zamku Krakowskim. Rozpr. wydz. hist.-filoz. Ak. Krak. 1875, IV, 112.