Br
Брестчина
Производит · Предлагает · Приглашает

II. События 1370—1377 гг.

Борьба Польши и Литвы-Руси за Галицко-Владимирское наследие. Современная орфография. И. П. Филевич, Санкт-Петербург, 1890.

1370—1377 гг.

5-го ноября 1370 года умер Казимир325. Лишь только, говорит Ян, — смерть Казимира сделалась известною, Кейстут с Любартом напали на Владимирский город и, несмотря на полную возможность защищаться в новых укреплениях, начальник владимирского гарнизона, Петраш Турский из Ланчицы, сдал его без всякого сопротивления литовцам, которые немедленно разрушили новый каменный город, довольствуясь старым деревянным326, — поступок, совершенно естественный в виду того, что единственно этот каменный город был оплотом польского владычества на Волыни. 600 гривен, отправленных Казимиром на смертном одре для укреплений Владимира, не дошли по назначению и были возвращены в королевскую казну327. Удар за ударом посыпались на Польшу, не давая полякам возможности опомниться: одновременно с занятием Волыни литовцами попал в руки Бранденбургского маркграфа Санток; в то же время вел себя подозрительно Мазовский Сомовит, не явившийся на коронацию для возобновления присяги и захвативший, кроме того, под свою власть четыре города328. Его связи с Литвой вызвали даже вмешательство папы Григория XI в 1371 году329. Поляки обнаруживают полную апатию: ополчение на выручку Сантока собиралось лениво, литовцам не было оказано никакого сопротивления330. Людовику, вообще равнодушному к польским делам, события на отдаленной окраине государства могли казаться не заслуживающими особого внимания. Для него, династа по преимуществу, Сомовит должен был являться гораздо более опасным; но равнодушие поляков, окружавших Елизавету, к делам на востоке, заслуживает внимания. Ведь если верить Длугошу, литовцы, увлеченные успехом, дошли до Сандомира. Показание Длугоша331, впрочем, не подтверждается Яном, который совершенно молчит о литовском набеге.

Семь лет литовцы спокойно владели возвращенными от поляков землями, и замечательно — ни разу внимание поляков не обращалось в эту сторону.

1372 г., октября 10-го, Людовик передал Русь, то есть, Галичину, Владиславу Опольскому332. Другого правителя, более подходящего для его целей, вряд ли удалось бы ему найти. Возможные со стороны поляков недоразумения, в случае назначения какого-нибудь венгерца, устранялись в данном случае тем, что Владислав, хотя и не любимый шляхтой, был все-таки польский князь — Пяст, и этот титул вполне покрывал, по крайней мере на вид, действительную сущность вещей — передачу Галичины венгерскому наместнику. Для нас, впрочем, интереснее пока вопрос о границах Руси, переданной Владиславу в управление. Мы видели, что Владимирский округ отошел к Любарту немедленно после смерти Казимира, затем до 1377 г. мы не имеем никаких свидетельств об отношениях Владислава к Белзско-Холмской земле; очевидно, она не была ему подведома. Остается следовательно Русь в пределах договора 1352 г. Только в 1377 г. Владислав учреждает в Белзе склад соли и других товаров, причем «литовцы», то есть, русские, находившиеся под властью Литвы, должны были запасаться солью в Белзе и не посещать Галицкую Русь333. Очевидно, здесь они были опасными гостями. Таким образом Холмско-Белзская земля не состояла ни в каких отношениях к Польше, при жизни Казимира. В ней спокойно правил Юрий Наримунтович. Семилетнее правление Владислава представляет во внутренней жизни Галицкой Руси эпоху чрезвычайно важную. Мы укажем ее значение при обзоре внутренних дел страны, теперь продолжим очерк затихшей, но еще не оконченной борьбы за Галич. Мы уже указывали на равнодушие поляков к делам, происходившим на восточной границе государства. Людовик не считал нужным обращать на них особенное внимание, но, можно думать, он не совсем упустил их из виду, постаравшись затруднить литовцев борьбою с рыцарями, на которых Людовику действовать было нетрудно. Не мало обстоятельств теснейшим образом связывало Людовика с рыцарями. В юные годы он воевал с неверными под орденскими знаменами; хозяйственный и меркантильный по натуре, Людовик не мог в зрелые годы не отдавать в этом отношении справедливости рыцарям; не говорим уже о его немецких симпатиях вообще. — Вот почему при Людовике орден пользовался широкими торговыми правами в Польше, в значительный ущерб польским, особенно краковским купцам. Поэтому-то рыцари вспоминали с особенным умилением времена Людовика: «О, если бы жил еще король Людовик, — не нанесли бы нам никакой кривды!... То-то был король справедливый, всегдашний наш милостивец и защитник... днем и ночью молимся о его душе»334. Такому королю было, конечно, нетрудно пользоваться услугами рыцарей для того, чтобы причинять затруднения литовцам. — Если ограничиться лишь сведениями, сообщаемыми Длугошем335, то можно полагать, что, начиная с 1371 до 1376 г. не проходило ни одного года без набега рыцарей на владения Кейстута, причем некоторые из этих набегов были направлены именно на Русь, близкую к владениям Любарта. Так в 1373 г. Балгский командор напал на северную Волынь и дошел до Каменицы. Таким образом Кейстут был совсем лишен возможности содействовать брату, а с собственными средствами Любарт мог и не решаться выступать на борьбу, в виду сил соединенных государств — Польского и Венгерского, так что набег литовцев 1376 г. произошел в этом году только потому, что не мог быть произведен раньше.

Соединенные силы Любарта, Кейстута и Юрия Наримунтовича через Люблинскую землю внесли в ноябре страшное опустошение в Сандомирскую область. Набег был жестокий, и бесчисленное множество народа было уведено в плен336. Литовцы действительно как будто старались выместить старые обиды. Не мало было их, и притом весьма существенных, если иметь в виду деятельность Владислава в Галицкой Руси.

Людовику пришлось, наконец, обратить серьезное внимание на восточную границу. Он обращается к польскому духовенству с предложением оказать материальное содействие к предстоящему походу, но результаты не вполне отвечали его надеждам: всего лишь 200 гривен получил Людовик от архиепископа в Сандомире, куда прибыл через Саноцкие горы, вероятно, в начале июня 1377 г.337.

Двумя отрядами двинулись войска на Русь: поляки под предводительством Сендзивая из Шубина пошли на Холм, венгерцы на Белз, где с главными своими силами заперся Юрий. С венгерскими войсками находился, вероятно, и Владислав Опольский. — В течение недели, по сообщению польских анналистов, управились поляки с Холмом, после чего присоединились к венграм. Скоро между осаждающими произошли крупные недоразумения, могшие печально отразиться на исходе всего предприятия338; но явился для переговоров Кейстут, и военные действия прекратились. Литовцы обязались сдать Белз и возвратить пленных, захваченных, очевидно, в предыдущем набеге. Только теперь таким образом были приобретены от Литвы земли Белзская и Холмская, но даже теперь пределы польских завоеваний не дошли еще до границ, указываемых в договоре у Нарушевича339. Поход был предпринят Людовиком недаром: весь левый берег Буга теперь оказался в полной его власти, а у Юрия была отнята всякая возможность возбуждать новые для поляков затруднения. Вместо отнятых у него земель, ему был дан Любачев и сто гривен из соляных доходов в Бохнии340.

Военные действия 1377 г. представляют поворотный момент в истории занимающей нас борьбы. В действиях литовцев не видим уже той энергии и единства, какими всегда отличались они раньше. Юрий мужественно защищается в Белзе, но со стороны Любарта не получает поддержки. Кейстут является в польско-венгерский лагерь как раз тогда, когда в нем обнаружилась вражда и нестроение, и тем не менее не думает ими пользоваться. Все это так резко отличается от прежнего образа действий литовских князей, что могло произойти лишь вследствие важных причин. — Действительно весною 1377 г. умер Ольгерд341.

В деятельности трех Гедиминовичей нельзя не заметить строгого и выдержанного распределения ролей. Кейстут является по преимуществу борцом с немцами, Ольгерд занимается делами русскими и татарскими, Любарт стоит на страже интересов Литвы со стороны Польши. На трех фронтах державы Гедимина мы видим по его смерти трех его сыновей, унаследовавших от отца, как показывают их дела, его великий дух. Деятельность их представляет редкий, едва ли не единственный в истории пример не только стойкости и мужества, но и таких истинно братских отношений, которые в более известных нам отношениях Ольгерда и Кейстута вызывают общее удивление историков. Картина, однако, не полная, ибо в ней недостает третьего брата. Удалившись на юг еще при жизни отца, он остался на месте до самой кончины. Сорок лет провел в неустанной борьбе. Сознание важности занимаемого им поста, беспрерывные опасности со стороны врага не давали Любарту никакой возможности принимать участие в других литовских делах — вот почему молчат о нем восточно-русские и немецкие историки. И западно-русский летописец в трогательной характеристике отношений Ольгерда и Кейстута342 не дает Любарту места, принадлежащего ему по нелицеприятному свидетельству исторических фактов, а столь вообще многословный Длугош сумел быть сжатым; в его характеристике: «муж двуличный и коварный» — вот и все, что сказал Длугош о личности Любарта343.

Так заплатила Любарту история, продолжает платить тою же монетой и доныне, ибо и в новейших трудах — даже русских — встречаем упоминание об «отчуждении Любарта от братьев, которые не прочь были отхватить у него частицу его богатой земли»344.

Все это лишь плод недоразумений и недостаточно ясного представления дела. Говоря выше о Берестье, мы указывали на естественность постоянного участия Кейстута в русско-польской борьбе; но не только Кейстут принимает в ней деятельное участие. В интересах обоих братьев действует и Ольгерд; все три Гедиминовича обращают усиленное внимание на западную границу, и в их взаимных отношениях нельзя усмотреть ни теникакого-нибудь соперничества, зависти или чего подобного. Договор 1352 г. сохраняет нам весьма характерную и дорогую черту взаимных отношений Гедиминовичей: «а на счет Любартова пленения, предоставляем решение панам угорским... если пленил его король по кривде (несправедливо), Любарт будет прав, и я князь Кейстут буду прав перед угорским королем; если же прав окажется король, мы дадим ему брата Любарта в плен». Трудно сказать, который из братьев в данном случае старается очистить другого от малейшего подозрения в коварстве даже со стороны врага и в таком деле, как бегство из плена во время военных действий; во всяком случае, оба брата выступают здесь заодно, каждому рыцарская честь другого столь же дорога, как и своя. Как будто идеальные понятия о рыцарской чести, ослабев на западе — вспомним пленение Казимиром Карла Люксенбурга и бегство последнего из плена, — нашли себе место в сердцах Гедиминовичей! После 1352—1353 гг. мы видим постоянное участие Кейстута в делах Любарта, то вместе с ним, то отдельно от него, но всегда с одною целью — содействия и помощи. И теперь, в 1377 г., только что потеряв одного брата, с которым был едино, Кейстут тем не менее является в союзный лагерь врагов хлопотать о деле другого брата.

Но богатырские силы героя надломлены постигшим его ударом. Не предводителем грозного набега, как бывало, не на выручку осажденного и отчаянно отбивающагося в Белзе племянника является Кейстут в неприятельский лагерь. Нет! Без войска, вероятно, в сопровождении лишь небольшой свиты, является он для переговоров, а затруднительное положение союзников ускоряет заключение мира. Мы не знаем, какое еще доказательство нужно для подтверждения истинно-братских отношений не двух лишь, а трех Гедиминовичей во все продолжение их княжения? Бездействие литовцев в 1377 г. объясняется таким образом совершенно естественно, нося на себе явную печать преследующего их злого рока345.

Примечания

325. Мы не делаем никакого перерыва, потому что дальнейший ход борьбы представляет естественное продолжение предшествовавшего.

326. Ян, M. P. H., II, 643.

327. Ib.

328. Длугош, под 1370, IX, 323.

329. Шуйский, Opowiad., 79.

330. Расказ Длугоша о посольстве Елизаветы к Кейстуту (под 1370, X, 330) сомнителен. Объяснение Каро, что Людовик был занят европейскими делами, а Елизавета, по женскому легкомыслию, наслаждалась властью и сокровищами, оставленными братом (G. P., II, 376), не может удовлетворить нас; у Елизаветы ведь были советники, да и она сама не чужда была политического понимания. См. Шайноха, Dzieła, IV: Siostra Kazimierza W. we Włoszech.

331. X, 331. Расказ Длугоша о чуде, на чем, между прочим, Стадницкий основывает его достоверность (Synowie, II, 47 пр. 75), представляет, очевидно, легенду, связанную с литовскими набегами. Подобный же расказ встречаем у Быховца, при описании нападения Ягайла, стр. 28.

332. А. Гр. и З., III, № 20.

333. Baliński-Lipiński, Starożytna Polska, II, 2, 1177.

334. Voigt, Cod. dipl. Prus., IV, 139, цитата по Шайнохе, V, 138.

335. X, 345, 349, 352, 356, 360, 368; Ср. впрочем Boldt, Der deutsche Orden u. Litfauen 1370—1386. Königsb., 1873, стр. 21 слл.

336. Ян, M. P. H., II, 675. По летоп. Малопольск., ib., III, 201, уведено было 23 тысячи человек.

337. Время похода — июнь — август, Ржежабек, в Časop., 200, пр. 59, на основании SS. rr. pr. II, 115, что подтверждается пожалованием Людовика братьям Горайским, Грабовский, Zrodła, I, 141.

338. Кромер, XIII, 228.

339. Длугош, Кромер и летоп. Куявск., называют Белз, Холм, Городло Гробовец и Всеволож (не волынский, Стадницкий, Synowie, 1, 35 пр. 47, но положение его неизвестно); Ян говорит вообще о земле Белзской и Холмской.

340. Ян, M. P. H., II, 679; Ржежабек, в Časop., 199.

341. К. Стадницкий. Olg. i Kiejst., 157, пр. 348.

342. Летоп. Попова, 28.

343. IX, 308: vir ambiguae fidei et dolositatis plurimae.

344. Андрияшев, Очерк, 216.

345. Кромер, XIII, 228, упоминает еще о двукратном набеге литовцев после 1377, но мне не пришлось встретить подтверждения его показаний. Во всяком случае смерть Ольгерда составляет в истории русско-польской борьбы резкий перелом, хотя даже тогда трудно было предвидеть окончательный ее исход.