Br
Брестчина
Производит · Предлагает · Приглашает

IV. Классы русского общества в Галичине

Борьба Польши и Литвы-Руси за Галицко-Владимирское наследие. Современная орфография. И. П. Филевич, Санкт-Петербург, 1890.

Постараемся теперь определить хотя в общих чертах положение и роль отдельных классов русского общества в Галичине, по занятии ее поляками. Начнем с высшего. Ярославская битва 1245 г. считается обыкновенно концом видной роли галицкого боярства. Несомненно однако, что высший класс русского общества был и после, и должен был быть, в большей или меньшей мере, классом руководящим. Время по смерти Даниила слишком темно, чтобы можно было сколько-нибудь определенно судить о внутренних отношениях страны. С значительною вероятностью можно однако полагать, что сломленное боярство не могло скоро оправиться. Известная нам грамота Андрея и Льва 1316 г. и первые две грамоты Юрия Болеслава 1325 и 1327 гг. не подписаны боярами; князья, следовательно, действовали самостоятельно. Последние две грамоты того же князя, 1334 и 1335 гг., подписаны: первая — baronibus nec non comilitaribus, вторая — dilectis et fidelibus nostris baronibus militibusque. Но весьма можно затрудняться, кого из подписавшихся следует отнести к тому или другому разряду, и вообще имели ли действительное значение эти разряды. Если баронами считать палатинов (воевод), то надо все-таки сказать, что мы решительно не знаем, в чем состояло их положение и значение. Вряд ли это были те воеводы, о которых говорит Зубрицкий, как об «уездных земских судьях», хотя бы и уголовных692. В своей «Хронике Львова»693 он называет их «niższego rzędu officyaliści sądowi», а таковые уж никоим образом не могли быть призываемы к княжему двору и составлять княжую раду. Вагилевич694 не соглашается с Зубрицким, но на основании лишь тех же грамот Юрия Болеслава. С другой стороны, указанных «воевод»695 нельзя считать воеводами в позднейшем смысле этого слова. Подписи в грамоте 1339 г. дают основание предполагать одно из двух: или русский высший класс отшатнулся от Юрия, или последний решился идти напролом, не обращая ни на что внимания. То и другое одинаково могло вести к катастрофе, постигшей печальной памяти последнего Галицко-Владимирского князя. С другой стороны, если в конце XIV века выдвигаются знатные роды на Волыни, происхождение которых большею частью темно, если, далее, вкладная запись Юрия Даниловича «Холмского», величавшего себя так, по весьма вероятному предположению Лонгинова696, по местному происхождению, как потом Острожские, Збаражские и другие, может давать некоторое основание предполагать, что и это явление зародилось скорее на галицкой, чем на собственно волынской почве, то во всяком случае его нельзя приводить в связь с старым галицким боярством и его традициями. Это явление новое, получившее немалую поддержку в местных смутах и безурядицах конца XIV и начала XV века697. Таким образом за весь темный период правления последних Даниловичей мы ничего определенного о положении и роли боярства сказать не можем. Но несомненно оно существовало и должно было составлять высший класс, наиболее богатый, наиболее влиятельный. В тяжелую годину галицкой жизни, во время нашествия Казимира, мы видим двух бояр, давших врагу энергичный отпор, обратившихся за содействием к татарам и на некоторое время значительно охладивших завоевательный пыл Польского короля. Нет таким образом никаких оснований отвергать мнение Ржежабка698, что бояре или, как он выражается, «bojarské vojevody» при Юрии Болеславе начинают подымать голову. Польское завоевание должно было захватить галицкое боярство лишь на первой стадии его стремления к образованию политически-влиятельного класса. Так или иначе, высший класс на Руси должен был быть; он мог не составлять установившейся политической силы, но он должен был обладать материальными средствами, будучи классом землевладельческим, должен был пользоваться известным нравственным весом. Землевладельцев русских было, можно думать, не мало, если некоторые пожалования даже во Львове еще 1378 г. приходилось делать главным образом в их присутствии699. В других местах — так сказать, в провинции — приходилось обходиться при их посредстве еще значительно позже700. Мы видим некоторых из знакомых нам по подписям на перечисленных русских документах русских бояр и землян при дворе Казимира, в свите князя Владислава, — да и как могло быть иначе? Но среди сплошного дождя всевозможных пожалований иноземцам, какими ничтожными каплями должны показаться немногие пожалования, выпавшие на долю русских!701

Высшие классы обыкновенно примыкают к власти, составляют ее опору. Не то было в Галичине. Особенного старания со стороны высшего галицкого класса заслужить милости новых правителей не видно. В Актах Гродских и Земских за рассматриваемое время часто мелькает имя Ходка Быбельского. Это был знатный перемышльский боярин, владевший весьма значительными имениями не только в Перемышльском, но и в Городенском и Теребовльском округах. Очень был оборотлив пан Ходко: служил Казимиру и получил, как мы видели, от него подтверждение на владение имениями, бывал часто при дворе князя Владислава, столь же усердно служил уграм при Эмерике Бебеке, впоследствии, когда Белзская земля досталась Сомовиту Мазовскому, Ходко заглядывал и к нему702, и тем не менее ни один из названных правителей не оценил его усердия: пан Ходко до смерти не исправлял никакой должности и не был взыскан милостями правителей. Других знакомых нам по тем же подписям русских бояр встречаем очень редко703.

После сказанного выше, думаем, не надо объяснять причину этого, по-видимому, странного явления. Об отношении Польши к Руси мы имеем одно темное известие — в летописи Быховца704, повторяемое Стрыйковским705. Известие это говорит о какой-то резне русских бояр, учиненной поляками в Перемышле. В новейших польских сочинениях она объясняется или так, что Казимир хитростью овладел Перемышлем706, или даже так, что после успехов 1349 г. он созвал бояр в Перемышль, особенно наиболее ему враждебных, и «вынудил у них уступки в пользу польской короны, а также, может быть, и в пользу низших классов» (!!)707. Последнее объяснение особенно характерно: только что перед этим, задавая себе вопрос о правдивости известия, Горжицкий отвечает: «Кажется да, ибо в противном случае вряд ли решился бы литовский хронист бросить в глаза польским панам подобные укоры». Трудно не согласиться с справедливостью этого заключения. Конечно, даже с точки зрения средневекового искусства «управлять» поступок Казимира вряд ли мог быть назван «легальным и разумным»708, но нельзя не признать, что подобный поступок соответствовал тому характеру польско-русской борьбы на галицкой почве, каким она должна была отличаться в первое время. Казимир показал себя сразу, а русские бояре, как мы видели, не остались глухи к данному им уроку. Они запомнили его твердо и за немногими исключениями709 тщательно избегали сношений с представителями польской власти. Обратим теперь внимание на пожалования польских правителей полякам и всевозможным иноземцам со включением даже жидов710. Везде жалуемое имение называется в них «villa nostra, villa ducalis, villa regalis», нигде нет упоминаний о прежних владельцах. Это заметил еще А. Стадницкий, полагая, что все эти земли были прежде княжескими, а по завоевании стали королевщинами. Такое объяснение весьма мало соответствует характеру борьбы. Конечно, княжеские земли стали королевщинами, но нельзя не предполагать значительного числа конфискаций обычных после завоевания, а тем более после такого завоевания. Мы это не предполагаем, а прямо утверждаем. Говоря о набеге татар на Русь 1442 г., Длугош711 кончает так: «польские бароны, добившись у короля пожалования городов и сел на Руси (то есть, в Галичине) и в Подолии, изгоняли оттуда жителей и дедичей (antiquos incolas et haeredes), и те, угнетаемые бедностью и нуждой, доводимые до отчаяния, бежали к татарам и приводили их опустошать земли, из которых были изгнаны». Можно ли проговариваться такими вещами лишь для поучения? Конечно, нет... Сто лет спустя после первого движения Казимира на Русь, она все еще продолжала быть ареной возмутительных насилий, практикуемых не только над бесправным низшим классом, но и над классом владельческим! Что же было при Казимире? Прямого подобного Длугошевскому заявления источники не дают, а прикованные к документам, мы не смеем дать волю воображению, не решаемся обобщить их отдельные хотя и немалочисленные данные. Ограничимся фактами, констатируемыми самими поляками. «Не прошло и пятидесяти лет, а не осталось и следа того кичливого червонорусского боярства, которое еще в 1340 г. фактически управляло страной», говорит К. Горжицкий712, и это замечание можно понимать даже не в переносном, а в буквальном смысле; по крайней мере А. Левицкий указывает только три старых уцелевших до ныне галицких дворянских рода — Красицких, Дрогоевских и Шептицких713; все остальные, существующие в Галичине в настоящее время, связались с нею лишь после ее завоевания поляками и, как опора новой власти, явились сюда исчужа. Что сталось с русскими боярами, об этом можно судить предположительно; предположения, однако, получают значительную долю вероятности, при сопоставлении судьбы бояр, оставшихся верными народности и вере в других местах русского и литовского мира, где Польша не имела того права вполне неограниченно распоряжаться, каким пользовалась в Галичине. Целый ряд таких бояр был низведен поляками сначала в разряд путных, а потом и холопов. Их имена пропали для истории бесследно. Папроцкий, Велендек, Несецкий, старательно списавшие фамилии всех окатоличившихся родов литовско-русских, не обмолвились про них ни единым словом714. Так и останутся они в русской истории немым, но тем более красноречивым свидетельством русского героизма и самоотвержения.

Так сказалось польское господство на высшем классе; что же говорить о влиянии его на те классы, которые уж решительно никак не могли улечься в рамки польского и западно-европейского общественного строя. Таковы были упоминаемые в пятом документе бортники и дьяки. Первые в скором времени перестают существовать, как свободный класс. Их участки стали собственностью помещиков715. Дьяки, связанные с церковью, быть может, несколько долее бортников удержали свое положение, по крайней мере, еще при Ягайле встречаем дьяков — Сенко, Львен716, — получающих пожалования с правами и обязанностями дедичей.

Постепенно и они должны были пасть жертвой новых условий и порядков. До какой степени эти порядки были разрушительны, лучший пример представляет судьба мелких земельных владетелей, дворищан717. Дело в том, что этот класс русского общества довольно близко подходил к мелкому шляхетству, которое наполняло Великую Польшу и Мазовию, и следовательно, не столь, по-видимому, резко отступал от строя польской общественной жизни. Мелкие землевладельцы Западной Руси впоследствии сослужили немалую службу полякам в подготовительном процессе политического слития Польши и Литвы, но при первом столкновении своем с Русью Польша обнаружила столь мало ассимиляционной силы, до такой степени враждебно и разрушительно было ее влияние на Галицкую Русь, что этот класс русского общества в значительном числе должен был обратиться в крестьян, следовательно, несвободных. Короли, в своих пожалованиях помещикам, молча или прямо включали сюда и прилегающие дворища, предоставляя таким образом дворищан произволу крупного владельца. Как поступали последние — видно из посягательства Яна Чебровского на Петра Сороку, избежавшего на этот раз своей печальной участи только благодаря тому, что Мартын Романовский заявил перед судом под присягой, «что указанный Сорока не крепостной, а свободный владелец земли, дворищанин»718.

Без этого, можно думать, Петр Сорока стал бы крепостным пана Чебровского; ибо и крепостные порядки стали на Руси явлением всеобщим лишь со времени польского господства. О положении крестьян в Галичине при русских князьях можно судить по двум документам. Один — пожалование князем Львом Тутеню и Монтеску села Добаневичи719; другой известен нам лишь в приведенном выше подтверждении Казимиром в 1361 г., Ходку Быбельскому его владений720. В обоих документах крестьяне прямо не называются, но по первому, можно думать, на них лежали обозначенные в документе повинности (поборы и работы); вины и головництво указывают на право суда владельца. В другом о крестьянах не упоминается вовсе721, что весьма важно, так как первый документ касается передачи села княжего. Если оно и не было заселено княжею челядью, то во всяком случае полная власть князя (если под головництвом разуметь власть судебную) не может еще служить бесспорным доказательством такой же власти частных владельцев, а передача этого права лицам, нарочито вызванным самим князем, не может представлять явления заурядного. Если же в подтверждении частного владения, при всей подробности обозначения владельческих статей, не встречаем ясного и определенного указания на отношения к крестьянам, то кажется, с значительною вероятностью можно предполагать, что по-русским порядкам право суда над крестьянами, живущими на земле владельца, не соединялось с пожалованием ему земли722.

Вообще в Галиче к половине XIV века коренные формы русской жизни остаются в полной силе. Если в чем Галич опередил другие западно-русские земли, оставшияся под литовским владычеством, то разве в том, что наследственность земель утвердилась здесь еще при русских князьях723; поэтому в земельных спорах нередко ссылались на старые грамоты, на определенные в них границы, на старых людей. Но даже в этом отношении встречаем оговорки, с требованием согласия государя на перемены в имущественном владении724.

Громадный наплыв иноземцев не остался без влияния. Не связанные с страной искатели наживы стремились к возможно скорому обогащению, отсюда частые переходы земель из рук в руки. Они окончательно упрочили безусловное владение землей, после чего продажа и вообще сделки по имениям совершаются не перед старостой, а в земском суде; но они же свидетельствуют, что система новых владельцев в рассматриваемое нами время заключалась не в правильной, а в хищнической эксплуатации. Вот почему, если до 1433 г. землевладельческие права отличались от польских, хотя обязанности владельца, по естественному порядку, должны были ложиться на крестьян, то еще более должна была усиливать их тяжесть указанная система земельной эксплуатации. После Едлинской конституции вся тяжесть повинностей падала на крестьян. Кроме поборов натурой (куры, яйца, сыр, три четверти ржи и овса), они должны были исполнять все работы.

Когда затем дедич стал по отношению к крестьянам в положение государя, он получил право налагать новые поборы — натурой и деньгами; является «поголовщина», но при этом, хотя дякла и серебщизна уничтожены, прежние дани — еще от времен русских князей — праздничное и куница — остались725.

Мы говорили об отношении правителей Галицкой Руси к иноземцам.

Иноземный элемент должен был сосредоточиться главным образом в городах. Уже при Казимире волной хлынула в Галичину немецкая колонизация: 1200 семей поселились во Львове, который за время с Казимира до XIV века называется у Зиморовича немецким726. Одною из главнейших задач Владислава Опольского было, как известно, покровительство той же немецкой колонизации. Богатство страны и ее выгодное географическое положение — между западной Европой и Черноморским побережьем — давно сосредоточили здесь значительный контингент предприимчивых иноземцев, число которых должно было особенно увеличиться при Данииле, а под конец XIII века немцы начинают играть роль даже во Владимире727. Не мало было в Галичине армян728 и жидов. Весь этот чужеродный элемент, преданный одной лишь наживе, вносил в русские города нравственное растление. Но при русских князьях он не мог быть столь опасен просто потому, что не имел той воли и того простора, какие открылись для него при польском владычестве. Зло, несомненно вносимое этим элементом, должно было в значительной мере ослабляться, как крепостью русского общественного строя, так и воздействием власти. Так, по крайней мере, было при Данииле, когда Галицкая Русь принимала деятельное участие в оживленной торговле729, можно думать, не исключительно в пользу поселившихся в ней инородцев; но и к выгоде коренного населения. Польское владычество и на русские города оказало такое же влияние, как на другие стороны русской жизни. Документы открывают нам такую же кипучую деятельность польских правителей: городам дается немецкое право, на немецком же праве основывается множество сел и новых поселений, и все это лишь затем, чтобы действительнее ослабить и даже вовсе уничтожить силу коренного населения. При пожаловании немецкого права Львову в 1356 году Казимир выражается так: «Желая всеми мерами содействовать процветанию города, даем ему немецкое право, устраняя совершенно права и обычаи русские, каковы бы они ни были, так как они обыкновенно лишь мешают и нарушают право немецкое»730. Правда, далее король как особенную милость предоставляет армянам, жидам, сарацинам, русским и другим пользоваться своими правами; но нетрудно понять, каково могло быть это пользование, по крайней мере со стороны русских, в присутствии городского адвоката и при общем настроении, принудившем Владислава Опольского в 1372 г., при пожаловании тому же Львову земли, сделать ясную оговорку, что и русские имеют право пасти на ней лошадей и скот731, хотя ни жиды, ни сарацины не требовали такой специальной оговорки. Русские еще долго потом исключались из магдебургского права. Так в 1405 году Ягайло дает, с этим условием, магдебургское право селам Годовичи и Жидатичи732. То же видим в его пожаловании жиду Волчку 1423 года733. Несколько лет спустя между этим же Волчком и крестьянами пожалованного ему села Вербижа возникли недоразумения734, разрешенные великим маршалом коронным, Яном Олесницким, не в пользу крестьян. При пожаловании грамоты городу Буску в 1411 году прямо сказано, что ни один русин не мог курить вина и приготовлять солод735.

Вот в какое положение поставило русских галичан польское владычество. Мы назвали его железным, но кажется, и это слово далеко еще не выражает всего ужаса действительности, невольно поражающей даже при том поверхностном сопоставлении фактов, какие сведены нами в настоящем очерке. Представляемое польскими исследователями в столь идеальном свете, польское владычество не оставило, как мы видели, ни одной стороны русской жизни ее правильному и свободному развитию. Во всем произошел крутой, возмутительно насильственный переворот. Удивительно ли, что прямым следствием его были те явления, которые впоследствии осветили Польшу таким кровавым блеском, хотя и разыгрались за пределами Галичины? Под 1469 годом Длугош упоминает «о многочисленном войске татар из беглых грабителей и изгнанников, которых они, на своем языке, называли казаками». Откуда брались эти изгнанники, показывает приведенное выше свидетельство того же Длугоша о доведенных до отчаяния галицких и подольских жителях и дедичах, вынужденных бежать к татарам, благодаря действиям поляков. Казалось, на древне-русском займище Владимира Святого все было разрушено поляками. Но прирожденной связи и они не в силах были разорвать: Галицкая Русь все время носила исключительное название Руси, а историк, старающийся проникнуть во взаимные отношения западно-русских земель, не может не указать на постоянную, живую и тесную связь Карпатского Подгорья с Поднепровьем736.

Примечания

692. Повесть, 136, пр. 38.

693. Стр. 38.

694. А. Гр. и З., III, 15.

695. Например, воевода Цтибор, А. Гр. и З., VIII, № 3. «Воеводы», упоминаемые в грамотах за время польского господства, были, по всей вероятности, городовые подстаросты, бургграфы, А. Гр. и З.: V, 72: Preczlaus... woyewoda castri Leopoliensis, и ib, 87: Preczlao Burgrabio castri Leopoliensis. Но иногда рядом с бургграфами существуют воеводы; в таком случае их следует считать ближайшими помощниками старост. Вообще их положение не ясно; ср. Р. Губе, Wyrok, и Кс. Лиске, Kilka uwag o sądownictwie czerwonoruskiem, Kwartaln., 1888, III.

696. Лонгинов, Грамоты Юрия II, Чтения 1887 г., II, 39.

697. Например, известные нам Быбельские у Окольского и Несецкого являются уже князьями, потомками римского рода Бибулусов, бежавших из Рима при Юлии Цезаре, Наук. Сборн. 1865 г., IV, 266 сл.

698. Časop., 140.

699. А. Гр. и З., VIII, № 13, где, за исключением двух официальных лиц, все русские: Андрей Дядкович, Ходко Быбельский, Глеб Дворскович, Ходко Лоевич, Dirsuaco (?) Дворскович.

700. С русскими землевладельцами — «дедичами»: Васьком Войтицким и Иваном Дзюдзом Ступницким еще в 1425 (?) разграничивал староста Самборский Влодек городские земли от монастырских, А. Гр. и З., VI, № 14.

701. Ходку Лоевичу, в 1373 г., villam nostram Choszdzecz (колом. окр.), А. Гр. и З., V, № 8; Ваську Тептуковичу, в 1375 г., villas nostras Strzelicze (жидач.). Wirzbąsz (Вербиж?), et Mikaitinicze (колом.), Ibid. № 10; в 1416 г. Ягайло увеличил это пожалование новыми землями, Ржищевский, Cod. d. Pol., I, № 34, Глебу Дворсковичу, в 1375 г., villam nostram Byskowycze (перем.), А. Гр. и З., VIII; № 9. Столь часто упоминаемый в качестве присутствующего Ходко Быбельский — важное лицо среди русских; имя его обыкновенно стоит на первом месте, а где он является вместе с митрополитом Антонием — непосредственно после него (ibid., II, 6, 7; VIII, 14; IX, 1.); но он не удостоился, кажется, никаких милостей. Только при Ягайле в 1406 г. сыновьям его, Андрею и Григорию, была подтверждена грамота Казимира от 1361 г., переведенная при этом на латинский язык, и даны земельные пожалования, ibid., V, № 27. В документе оба брата названы indivisi, а так как дележи входят во всеобщее употребление лишь позже (Шараневич, Rys, 68 пр. 9 и 10), то с большою вероятностью в совместном владении Быбельских можно видеть не маиорат, а древний русский обычай. Ср. выше, стр. 198, пр. 3.

702. Анат. Левицкий. Obrazki z najdawniejszych dziejów Przemyśla, Перемышль. 1881, стр. 122.

703. В латинских документах А. Гр. и З. встречаем пана Ходка приблизительно 13 раз, Глеба Дворсковича — 6, Ходка Лоевича — 3, Ваську Тептяковича — 2, Ваську Кузьмича 1 раз.

704. См. выше, стр. 58, пр. 2.

705. II, 232.

706. А. Левицкий, Obrazki, 104.

707. К. Горжицкий, Połączenie, 81.

708. Ibid., 82.

709. Трудно решительно обвинять пана Ходка в искательстве у поляков: русские его не чуждались, и он пользовался у них полным доверием. Не исполнял ли Ходко тяжелой, но неизбежной роли посредника? То обстоятельство, что он, как известно, не получал никаких милостей, косвенно подтверждает нашу догадку. В таком случае и пана Ходка следует отнести к числу лиц, не посрамивших своего русского имени.

710. Пожалование села Вербижа (Щирецкого округа) жиду Волчку, А. Гр. и З., II, № 45 и 46.

711. XII, 683.

712. Połączenie, 82.

713. Obrazki, 124.

714. См. XIV т. Актов Виленской археографической коммиссии и предисловие, XXI, пр. 2.

715. Шараневич, Rys, 70, пр. 13.

716. Ibid., 69: дьяк Львен в 1391 был пожалован за военные заслуги.

717. Точное определение дворища находим в пожаловании Владислава Опольского Лимбирду: unus fundus, in quo solus residet, qui in polonico dicitur dworzisko, А. Гр. и З., II, № 5.

718. Шараневич, Rys, 70—71, пр. 16; год не указан, но Мартына Романовского de Swyrsch встречаем в числе присутствующих в акте 1464 г. А. Гр. и З., IX, 94.

719. А. Ю.-З. Р., II, № 60 и А. Гр. и З., I, № 4. Документ без даты и свидетелей. Село Добаневичи (Перемышльского округа) жалуется: «ис землею. ис сеножатьми ис гае ис дубровами. исрекою. и ставом, испотоки. искриницями. со оусъми поборы. исвинами. ис головнитством (в А. Ю.-З. Р.: половнитством?) и серпом. искосою. исмлином. со оусеми ужитки. как есмы сам. держал.

720. А. Гр. и З., I, № 5: то все есмо потвердили, непорушно на векы слузе нашому верному Ходкови Быбельскому, и детем его, со всеми обезды тых дедин, што тут писаны сут, со всеми границями яко из века, вечно прислушало к тым селум, ис землею, ис сеножатми, ис гаями, ис дубровами, ис лесом, ис бортми, ис пчолами, ис болоты, ис реками, ис мыты, ис ловищи, ис потоки, дамница и путница, со всеми ужитки што нынеки сут, и потом могуть быти...

721. Путница — вероятно, путная повинность, как в Литве путные бояре; дамница — быть может, damnum terrestre?

722. Шараневич, Rys, 59, пр. 90, в пример судебной власти владельца приводит Самборщину Спытка Мельштынского; но дело в том, что Спытко владел на княжеских правах, почему, как указано выше, и называл русских князей своими предшественниками. Пожалование Казимиром Решова Пакославу в 1354 г. (Ржищевский, Cod. dipl. Pol., I, № 119), равно как пожалование Владиславом Опольским в 1377 г. братьям Дмитрию и Ивану (Грабовский, Zrodła, I, 141) не дают в данном случае никаких определенных указаний, потому что соединяются с Магдебургским правом; в других земельных пожалованиях Владислава на новых владельцев налагается главным образом обязанность военной службы, а крестьяне отдельно за себя вносят в казну по 2 гроша широких (богемских) ко дню св. Мартина (А. Гр. и З., V, 9, 14; VII, 15, 18 и др.); но в то же время в пожаловании Казимиром Жеготе: Kmethones vero ipsius coram nullo (respondebunt), nisi coram suo domino et herede, ib., II, 4.

723. Шараневич, Rys, 61, считает это не подлежащим сомнению.

724. Nostro tamen ad hoc consensu speciali accedente, А. Гр. и З., II, № 6.

725. Шараневич, Rys, 67.

726. Каро, III, 59, пр. 1.

727. Ип. летоп., 596.

728. По Зиморовичу армяне выстроили себе каменную церковь во Львове в 1363 г., но вероятно, и раньше был здесь армянский храм, Зубрицкий, Kronika, 39.

729. Дашкевич, Княж. Д. Г., 80 сл. и прр.

730. А. Гр. и З., III, № 5.

731. Ibid., № 21.

732. Ibid., II, № 33: volumus insuperque tantum Poloni, Theutonici et homines nostre fidei jure prescripto gaudere debeant et potiri.

733. Ibid., № 42: eximimus insuper, absolvimus et perpetuo liberamus kmethones et omnes incolas ville predicte (Вербиж) Katholicos dumptaxat ab omni jurisdiccione чиновников.

734. Ibid., № 53. Из крестьян назван Чурило. Документ со многими повреждениями.

735. Шараневич, Rys, 94, пр. 65.

736. Кулиш, История воссоединения Руси, III, гл. 27.