Br
Брестчина
Производит · Предлагает · Приглашает

Акты LXIX-LXXVII: завещания и городские споры (1570-1572): перевод на русский

Акты LXIX-LXXVII, завещания и городские споры, 1570-1572 годы. Издание, с. 105 и далее. Перевод на русский.

Акт LXIX

Скан: с. 105

(Заявление избранного пинского и туровского владыки пана А. Русина о том, что пан Ив. Загоровский не хочет вернуть ему его мамрамы, адресованные некоторым панам рады.)

В год Божьего Рождества тысяча пятьсот семидесятый, 28 января.

Придя в королевское учреждение ко мне, Петру Хомяку, луцкому подстаросте, его милость пан Андрей Иванович Русин Берестецкий, избранный . . . . пинский и туровский владыка, заявил . . . . обычаем: «В прошлом, говорит, шестьдесят девятом году . . . . 22 декабря, в среду, вскоре после смерти покойного отца Ионы, жидичинского архимандрита, упросив его милость пана Петра Загоровского, маршалка его королевской милости, я послал его сына, его милость пана Ивана Загоровского, к королевскому двору и дал ему три открытые мамрамы — два на полуаркуше, а третий на аркуше, — и три закрытые мамрамы для писем, со своей печатью и собственноручной подписью, под титулом пинского и туровского владычества. В закрытых мамрамах, обращённых к некоторым панам рады его королевской милости, я просил их ходатайства перед его королевской милостью о Жидичинской архимандрии и помощи мне в получении у его королевской милости этого духовного бенефиция, Жидичинской архимандрии; об этом пан Иван Загоровский должен был написать и просить. Однако, говорит, пан Иван Загоровский при королевском дворе не добился для меня никакого блага и этого духовного бенефиция, Жидичинской архимандрии, у королевской милости и у панов рады не исходатайствовал. Хотя он, с дозволения своего отца, по моей просьбе приезжал к королевскому двору посланником, но из тех мамрамов, которые взял у меня, ни одного мне не вернул и вернуть не хочет, не знаю по какой причине. А я, говорит, ни самой королевской милости, ни кому-либо из панов рады ничего и никакой денежной суммы не должен».

И, оберегая этим свою невинную шею . . . . , пан Андрей Русин просил, чтобы это было записано. А я велел записать это заявление его милости в гродские книги . . . .

(К. Ц. А., кн. 2044, л. 49, № 49).

Акт LXX

Скан: с. 106

(Донесение возного о том, что брацлавский воевода князь Р. Ф. Сангушкович отказался подчиниться господарскому приказу — уступить винницкие корчмы князю Б. Ф. Корецкому, луцкому, брацлавскому и винницкому старосте.)

В год Божьего Рождества 1570-й, 7 февраля.

Явившись лично в Луцком замке передо мною, Ярошем Паликевским, замковым воротным, в то время замещавшим пана Петра Хомяка, луцкого подстаросту, господарский возный Андрей Билецкий заявил и такими словами дал показание для внесения в гродские книги: «Будучи по распоряжению учреждения приставлен для дел к вельможному князю его милости Богушу Федоровичу Корецкому, луцкому, брацлавскому и винницкому старосте, сегодня, во вторник вышеуказанной даты, имея при себе добрых людей, шляхтичей, а именно Василия Езерского, луцкого подключего, и слугу пана Станислава Защинского, луцкого лентвойта, Яна Презвинского, ездил я от его милости князя луцкого старосты с грамотами его королевской милости: с одной — из литовской канцелярии, писанной в шестьдесят восьмом году, а с другой — из польской канцелярии его королевской милости, выданной в шестьдесят девятом году, адресованной его милости князю Роману Федоровичу Сангушко, брацлавскому воеводе, дворному гетману Великого княжества Литовского, житомирскому старосте, речицкому державце, о винницких корчмах на предместье. Застав его милость князя брацлавского воеводу в его милости дворе Серники, я при вышеназванной шляхте вручал его милости князю брацлавскому воеводе те грамоты его королевской милости, чтобы его милость князь Роман Сангушко, согласно приказам и писаниям в грамотах его королевской милости, оставил в покое эти корчмы на винницком предместье и не имел в них никакого шинка. Однако его милость князь Роман грамоту его королевской милости из литовской канцелярии . . . . принять не захотел, не принял и не прочёл, а только принял одну грамоту из коронной канцелярии и взял её копию за моей печатью. Прочитав её, он ответил такими словами: я, говорит, не уступлю этих корчем князю Корецкому и ещё буду стараться об этом — либо князь Корецкий лишится этого староства, либо я — воеводства. Всё это я, возный, засвидетельствовал вышеупомянутой шляхтой».

А я приказал записать это личное показание возного в гродские книги.

(К. Ц. А., кн. 2044, л. 75, № 68).

Акт LXXI

Скан: с. 107

(Заявление луцкого подстаросты пана И. Богуринского о том, что все мамрамы избранного луцкого и острожского владыки пана А. Русина на имя господаря и панов рады переданы им пану Я. А. Русину, сыну владыки.)

В год Божьего Рождества 1570-й, 1 августа.

Передо мною, Остафеем . . . . земским подсудком повета . . . . в вышеописанный день, будучи

. . . . по просьбе пана Ивана Хребтовича Богуринского, луцкого подстаросты, вместо его милости в учреждении луцкого подстаросты для выслушивания этого дела . . . .

. . . .

луцкий подстароста добровольно заявил и такими словами дал показание для внесения в гродские книги: «По настоянию и просьбе пана Андрея Русина, избранного луцкого и острожского владыки после смерти пана Марка Жоравницкого, будучи от него по делу о Луцкой епископии в шестьдесят девятом году и имея от его милости немало мамрамов — как открытых, так и закрытых, с печатью и собственноручной подписью его милости, — ездил я к королевскому двору в Люблин по нуждам и делам его милости о Луцком владычестве. Будучи тогда при господарском дворе, по тем открытым и закрытым мамрамам я не вёл от его милости никаких посторонних дел ни с его королевской милостью, ни с панами рады, ни с кем-либо ещё и не оставил у себя ни одного, но все, в целости, сколько их имел, передал сыну его милости, пану Андреевому, пану Яну, там же в Люблине. Если же впоследствии, когда-либо, от меня самого будет предъявлено какое-нибудь письмо о долге, о какой-либо денежной сумме или о каком-либо другом деле под одной печатью и подписью руки пана Андрея Русина, то такая грамота, где бы это ни было, ни в каком суде никакой силы не имеет и иметь не будет; и я отменяю силу таких писем этим моим личным признанием перед судом».

И его милость пан Андрей Русин, избранный пинский и туровский владыка, ограждая себя и своих потомков, чтобы впоследствии никто не предъявил таких подложных грамот, просил, чтобы это было записано.

А мы приказали записать это личное показание пана Ивана Хребтовича Богуринского, луцкого подстаросты, в луцкие гродские книги (в подлиннике дважды).

(К. Ц. А., кн. 2044, л. 413, № 431).

Акт LXXII

Скан: с. 109

(Жалоба луцких мещан о нападении Закревского, слуги пана Николая Дубровского, с товарищами и помощниками на дом луцкого бурмистра.)

В год Божьего Рождества 1571-й, 23 июля.

Придя ко мне, Ивану Хребтовичу Богуринскому, луцкому подстаросте, Ян Рачинский, слуга его милости пана Михаила Ела Малинского, маршалка его королевской милости, луцкого войта, от имени его милости, а от городского управления — нынешний бурмистр Степан Маскевич с радцами и со многими иными луцкими мещанами, тяжело жаловались и заявляли на слугу пана Николая Дубровского (в подлиннике пропуск) Закревского и на полесских бояр Яцка и Богдана Кунчичей, что, говорит, «они, собрав многих своих товарищей и помощников, сегодня, в понедельник вышеуказанной даты, придя со злым умыслом, насильственно напали на дом луцкого бурмистра Степана Масковича и начали бить и рубить, желая добраться до самого бурмистра и причинить ему зло. Потом, ворвавшись в дом и увидев подданного его королевской милости, луцкого мещанина Ждана Санковича, который стоял неподалёку от того дома на улице спокойно и без опасения, тот же Закревский с теми боярами, товарищами и помощниками, с обнажённым оружием стали его бить, так что он, спасаясь от них, убежал в свой дом (sic). Они и там, в его доме, силою, насильственно стали до него добираться, так что он должен был звать на помощь соседей. В то время городские сторожа и слуги были на страже. Увидев это насилие, они хотели закрыть ворота (sic) на крытом мосту. Те же потом, увидев у ворот сторожей и городских слуг, стали их бить и рубить. Страже пришлось от них бежать. И там же, у ворот, они жестоко избили, изувечили и изранили городского слугу Гарасима: посекли ему пальцы левой руки». Просили они меня, заявляя об этом насилии над домом и воротами, о посечении и ранении городского слуги Гарасима, придать возного Луцкого повета.

Для этого я придал возного Левка Верховского; тот, возный, побывав там и осмотрев насилие над домом, посечение ворот и раны городского слуги Гарасима, показал для записи в книги такими словами: «Прежде всего, увидел я в доме Степана, бурмистра, у ворот следы ударов ножом в нескольких местах; которое насилие Степан, по его словам, претерпел от Закревского, слуги пана Дубровского, и польских бояр, их товарищей и помощников. Затем я видел у мещанина Ждана ворота и дверные столбы побитыми и изрубленными, а запор из трёх брусьев повреждённым; это насилие Ждан приписывал тому же названному Закревскому и польским боярам, его товарищам и помощникам. У городского служителя Гарасима я видел на левой руке отсечённую половину большого пальца, а два средних пальца на той же руке были так тяжело надрублены, что едва держались на коже и он уже не сможет ими владеть. Там же у запора я видел кровь от раны Гарасима, которую он, по его словам, получил от Закревского и польских бояр, их товарищей и помощников.

Поэтому я велел записать в гродские книги жалобу и заявление Яна Рачинского, а также бурмистра, радцев и луцких мещан и свидетельство возного.

(К. Ц. А., кн. 2045, л. 288, № 332).

Акт LXXIII

Скан: с. 110

(Заявление Закревского, слуги пана М. Дубровского, о заключении мирового соглашения с луцкими мещанами).

Лета от Рождества Божьего 1571, месяца июля 25-го дня.

Ян Закревский, слуга его милости пана Николая Дубровского, полонского старосты, лично явился в присутствии меня, Ивана Хребтовича Богуринского, луцкого подстаросты, перед урядом его королевской милости в Луцком замке и добровольно заявил для внесения в гродские книги следующее: «Поскольку у меня было столкновение и разногласие с луцким городским урядом и всеми луцкими мещанами, то по совету, уговорам и посредничеству добрых людей я примирился с городским урядом, названными лицами и всеми луцкими мещанами по поводу побоев, ранения и бесчестья, нанесённых мне, а также побоев и ранения невиновного городского слуги Гарасима и насильственного вторжения в дома бурмистра Степана и луцкого мещанина Ждана. Мы заключили между собой надлежащее соглашение. Я впредь не буду заявлять претензий городскому уряду и всем луцким мещанам о своих побоях, ранах и бесчестье и привлекать их к какому-либо суду; также я, мои товарищи и друзья не будем высказывать угроз и посягать на самих мещан и на их имущество своих и вечно не буду угрожать их жизни».

Городской уряд и все луцкие мещане просили записать это заявление.

И я велел записать в луцкие гродские книги это личное и добровольное признание Яна Закревского.

(К. Ц. А., кн. 2045, л. 303, № 342).

Акт LXXIV

Скан: с. 111

(Государева грамота об установлении залога по жалобе панов Гуляльницких на сына виленского воеводы пана М. Радзивилла и его урядника пана Г. Кавачинского).

Лета от Рождества Божьего 1571, месяца июля 28-го дня.

Олыцкий наместник пан Гектор Кавачинский писал и присылал ко мне, Ивану Хребтовичу Богуринскому, луцкому подстаросте, сообщая: «Вчера, 27 июля, было объявлено наложение залога по грамоте его королевской милости на имение моего господина в Иванчичах; грамота датирована в Люблине 11 июля шестьдесят девятого года, то есть два года назад». Он просил дословно переписать эту копию в книги. Копия содержит следующее: «Сигизмунд Август, Божьей милостью король польский, великий князь литовский, русский, прусский, жемайтский, мазовецкий, господин и наследник . . . . . . урождённому князю Богушу Корецкому, нашему луцкому старосте, нам верно милому, а в его отсутствие подстаросте — наша королевская милость. Урождённый, верный наш милый! Шляхтичи Янко Ермашович и Ильяш Степанович Гуляльницкие от своего имени и от имени своих родных братьев из Гуляльников с большой жалобой обратились к нам против урождённого Николая Радзивилла, сына виленского воеводы, и Гектора Кавачинского, его старосты в Иванчичах и Олыце, из-за его слуг и подданных, которые открыто угрожают их жизни. Мы видим, что это нарушает общественное спокойствие, хотим обеспечить безопасность их здоровья и пресечь дерзость и бесстрашие тех, кто им угрожает. Поэтому устанавливаем между ними залог в три тысячи коп грошей, чтобы обе стороны действовали по общему праву и не прибегали к насилию, грошей литовской монеты и счёта по настоящей нашей грамоте. Половина этой суммы причитается стороне пострадавших, а другая половина — нашей королевской казне, если какая-либо сторона нарушит условия соглашения без разрешения. Чтобы обе стороны были об этом достоверно извещены, повелеваем внести установленный между ними залог в луцкие гродские книги, объявить его обеим сторонам через земского возного по обычаю и оповестить других. Иначе, под страхом лишения нашей милости, не поступай. Дано в Люблине на общем коронном сейме, 11 июля 1569 года».

Так я велел дословно записать эту копию грамоты его королевской милости от начала до конца в гродские книги.

(К. Ц. А., кн. 2045, л. 311).

Акт LXXV

Скан: с. 112

(Донесение возного о том, что луцкий и острожский владыка пан Ив. Борзобогатый-Красенский удержал у себя государевы мандаты; в мандате изложено дело о предполагаемом наезде владыки на дома замковых писаря и воротного).

1572 года, марта 7-го дня.

Передо мной, Иваном Хребтовичем Богуринским, луцким подстаростой, лично явился возный Луцкого повета Марко Збранный и для записи в луцкие гродские книги заявил следующее: «В среду, 5 марта, в присутствии добрых людей из шляхты — пана Антона Рудецкого (пробел в оригинале) — я лично вручил в Жидичинском монастыре две грамоты-мандата его королевской милости луцкому и острожскому владыке отцу Ионе Борзобогатому-Красенскому. Один мандат касался жалобы всех обывателей-земян шляхты Волынской земли; другой — жалобы Юрия Хормуза, воротного, и Романа Перевеского, писаря, бывших служащих Луцкого государева замка. Они утверждали, что владыка, будучи луцким войтом в минувшем, шестидесятом году, задумал недоброе и вместе со своим сыном Василием и помощниками силой ворвался в государев Луцкий замок, в жилища писаря Романа Перевеского и замкового воротного Юрия Хормуза, избил и изранил их, а воротного заключил в городскую тюрьму. Затем он перевёл его из городской тюрьмы в замковую, где, как утверждалось, велел своему сыну Василию обрубить заключённому обе руки. Во время нападения на их жилища им был причинён значительный ущерб: пропали письменные реестры, судебные книги, другие необходимые документы и имущество. Они посмели учинить над воротным Хормузом, замковым должностным лицом и почтенным шляхтичем, неслыханную жестокость и тем оскорбили величие его королевской милости. Они подвергли опасности здоровье всех этих людей, их слуг и подданных, а пропажей земских судебных книг причинили им ущерб и убытки. Всё это подробнее и поимённо изложено в мандатах его королевской милости. Отец владыка принял и прочитал оба мандата и снятые с них копии под моей печатью, но оставил их у себя до нынешней пятницы, намереваясь ответить мне, возному, и вернуть их. Сегодня, в пятницу, я ездил к отцу владыке в Жидичин и просил возвратить мне мандаты его королевской милости. Однако луцкий владыка не вернул мне ни мандатов, ни их копий, удержал их у себя и сказал: «Я сам поеду к его королевской милости либо пошлю сына; там предъявлю мандаты и узнаю у его королевской милости, действительно ли они были выданы с её согласия».

И я велел записать это личное заявление возного в луцкие гродские книги.

(К. Ц. А., кн. 2046, л. 134 об., № 141).

Акт LXXVI

Скан: с. 113

(Заявление Лукаша Лапы, слуги пана Ст. Кграевского, о том, что он будет жить мирно с луцкими мещанами и что за него ручается другой слуга пана Ст. Кграевского, пан В. Бзовский).

1572 года, мая 15-го дня.

Лично явившись перед урядом его королевской милости в Луцком замке, передо мной, Ярошем Паликиевским, воротным Луцкого замка, исполняющим обязанности по поручению пана Ивана Хребтовича Богуринского, луцкого подстаросты, за время его болезни, слуга его милости пана Станислава Кграевского, дворянина его королевской милости, Лукаш Лапа добровольно, без всякого принуждения заявил: «Своими действиями я выступил против пана Степана Маскевича, луцкого бурмистра, его сыновей Грицка и Павла и всего города и за свой проступок заслуживал смертной казни. Но их милости паны мещане, полный городской уряд и вся городская община смилостивились. Они прежде всего приняли во внимание страх Божий, а затем вспомнили благосклонность, дружбу и добрые дела моего господина пана Станислава Кграевского и сохранили мне жизнь. При этом, оберегая себя и всю общину Луцка, они поставили условие: я сам либо через товарищей и друзей не должен впредь угрожать всем панам мещанам, хвалиться расправой и мстить им за это. Для надёжности они пожелали, чтобы я принял обязательство перед ними и признал его на гродском уряде. Я признаю себя виновным в этом проступке; в благодарность панам мещанам за милость, благодаря которой они сохранили мне жизнь, добровольно заявляю и обещаю принести присягу: паны мещане, городской уряд и вся городская община должны всюду и всегда быть защищены от меня, моих товарищей и друзей и пользоваться покоем, безопасностью жизни и имущества. Если я сам, мои товарищи или друзья где-либо причинят панам мещанам ущерб или станут им мстить, то где бы паны мещане меня ни нашли, они вправе схватить меня и казнить. В таком случае я не стану ни к кому обращаться за защитой и не буду сопротивляться. По моей просьбе его милость пан Войтех Бзовский, слуга моего господина, поручился за меня перед панами мещанами и дал обязательство, что весь город в любом месте никогда не подвергнется мести от меня, моих товарищей и друзей и что здоровье и имущество мещан всегда будут от меня в безопасности. Если мещане понесут от меня ущерб, они вправе взыскать его с пана Бзовского. Относительно того, что при моём задержании пан Войтех Бзовский подал жалобу в гродский уряд и предъявил претензию к луцким мещанам на триста коп грошей, будто при задержании у меня пропали деньги пана Кграевского, я добровольно заявляю, что в тот момент не имел при себе ни этих трёхсот коп грошей, ни вообще денег моего господина пана Кграевского; никаких его деловых бумаг при мне также не было».

И я велел записать это личное и добровольное признание Лукаша Лапы в луцкие гродские книги.

(К. Ц. А., кн. 2046, л. 280, № 281).

Акт LXXVII

Скан: с. 115

(Жалоба стольника пана М. Дорогостайского на то, что слуги кременецкой старостихи пани С. Семашковой по её приказу задержали его подданного. Донесение возного по этому делу).

1572 года, июня 5-го дня.

Вельможный пан его милость Николай Дорогостайский, стольник Великого княжества Литовского, веленский, бозсагольский и острожский державца и гондынский тивун, направил к королевскому уряду в Луцком замке, ко мне, Ивану Хребтовичу Богуринскому, луцкому подстаросте, своего слугу Ермолу Савицкого с заявлением: «В нынешнем, семьдесят втором году, в понедельник, 19 мая, в моё отсутствие, когда я находился при его королевской милости на Варшавском сейме, служа Речи Посполитой, пани Зося Боговитиновна, жена Петра Семашко и кременецкая старостиха, приказала своим слугам Криштофу и Кучковскому и другим схватить без всякой вины на открытой дороге за селом до . . . . . ятинским моего дорогустайского мещанина Васька Федюковича, ехавшего по своим делам в Букойму. Они насильно отвели его к её Добрятинскому двору, там цепью приковали за шею к столбу и сковали руки, по её велению отобрали у него дорогого ему коня с седлом, за которого он заплатил четыре копы грошей литовской монеты, а также рогатину. В тот же день, по неизвестной причине, она незаконно передала моего подданного Васька пани Барбаре Александровне из Порецка, жене Александра Семашко, владимирской подкоморине, в Коблин; бояре этой пани Александровой Семашковой, Гавриил Берёзка и Микита Михайлович, Яким Яцкович и Максим Попович связали его и, словно татары-враги, гнали при конях до самого Коблина. Там, в Коблине, владимирская подкоморина приказала жестоко его избить и посадила под стражу в башню, запретив давать ему еду и питьё. В этом заточении в Коблине мой подданный Васко просидел более двух недель, пока, по его словам, в ночь со среды на четверг, 5 июня, не бежал оттуда».

Желая поступить по закону, пан стольник в четверг, 5 июня, прислал своего подданного Васка Федюковича в уряд его королевской милости в Луцкий замок. Тот явился лично передо мной и единообразно, ничего не меняя, подтвердил словами то, о чём заявил пан стольник: панья Петровая Семашкова велела своим слугам схватить его на свободной дороге и привести к себе, надеть ему цепь на шею и оковы на руки, забрать у него верховое животное с седлом и рогатину. Затем в тот же день она передала его владимирской подкоморине в Коблин. Там его жестоко избили, и он более двух недель просидел под стражей, пока не бежал в ночь со среды на четверг.

Для осмотра ран и побоев служебник пана стольника Брумл Ставицкий взял у меня, в Луцком гродском уряде, возного Луцкого повета Фёдора Фурсовича Бронницкого. Тот возный, осмотрев в тот же день Васка, подданного пана стольника, заявил для записи в Луцкие гродские книги: «Я видел у названного Васка на обеих руках, между локтями и плечами, синие кровоподтёки от цепи; на запястьях также синие кровоподтёки от оков, а по всей спине синие следы от ударов палками».

Пан стольник просил записать это в Луцкие гродские книги.

Заявление пана стольника, показания его подданного и личное свидетельство возного внесены в Луцкие гродские книги.

(К. Ц. А., кн. 2046, л. 321, № 341).