Предисловие составителя: современная версия
Предисловие составителя. Издание, с. I-XVII. Современная версия.
Большинство помещаемых нами документов обязаны своим происхождением обширному судебному делу, возникшему по жалобам разных лиц на бывшого игумена виленского монастыря Феофана Леонтовича Дорумина. Все эти документы, относящиеся к половине прошлого столетия, с одной стороны, яркими чертами рисуют положение православия в областях, подведомых Польше, в особенности же виленского Свято-Духова монастыря, а с другой— представляют богатый материал для характеристики упомянутого Леонтовича,—личности, в известном отношении, далеко не безынтересной.
Виленский Свято-Духов монастырь, основанный и патронируемый Виленским православным братством, был одним из главных религиозно-просветительных центров в литовско-русских областях, подвластных Польше, долгое время соперничая в этом отношении со Львовом и Киевом. Влияние его простиралось на всю Литву, где многия обители и церкви находились в непосредственной зависимости от «старшинства виленского», как пользовавшагося правами патриаршей ставропигии. Естественно поэтому, что история Свято-Духова монастыря и группировавшагося около него братства стоит в тесной связи с общею историческою судьбою православия в русских областях, входивших в состав Польской Короны. В конце XVI и начале XVII стол., когда усилившаяся пропаганда католицизма и унии вызывает черезвычайное движение в русском обществе к охранению праотцевской веры от враждебных на нее посягательств, к этому движению всецело примыкает и Виленское братство. Оно основывает школу, заводит типографию, выпускает в свет сочинения религиозного и религиозно-полемического содержания, ведет юридическую борьбу с латино-униятами, заботится о восстановлении своих прав и вообще прав своих единоверцев перед королем и на сеймах,—словом, предпринимает ряд разнообразных мер в интересах православной церкви.—Сравнительно счастливое для православных подданных Речи Посполитой царствование Владислава IV дает возможность Виленскому братству с меньшими тревогами продолжать свою просветительную деятельность и в значительной степени упрочить материальное благосостояние монастыря. Но со второй половины XVII столетия, когда в политике польского правительства по отношению к православной церкви последовал крутой переворот, когда все усилия наиболее фанатичных поляков направлены были к тому, чтобы до крайних пределов стеснить православных и принудить их примкнуть к католицизму или унии,—Свято-Духов монастырь, не смотря на некоторую поддержку со стороны единоверной России, постепенно клонится к упадку: просветительные его средства ослабевают, нравственные—умаляются, материальные—оскудевают.
В каком плачевном положении находился виленский Свято- Духов монастырь к половине XVIII века, т. е., к тому времени, к которому относятся помещаемые нами документы можно видеть из доставленной в 1750 году в Святейший Синод ведомости о состоянии означенного монастыря и монастырей, ему подведомых. Из этой ведомости усматривается, что несколько обителей, находившихся в зависимости от «виленского старшинства», в разные времена захвачены уже латино-униятами. Так Прилуцкий монастырь отобрал староста минский Ивановский с великим нападением в 1736 году; Цеперский—был отнят сиятельным князем Иеронимом Радзивиллом с базилиянами цеперскими, унитами, в 1721 г.; Купятицкий—захвачен римскими монахинями-бенедектинками порыцскими в 1742 г.; Новодворский—отобран базилиянами униятскими новодворскими в том же (1742) году; в городе Минске захвачена униятами Троицкая архимандрия, в повете Пинском—Лящинский монастырь, в повете Лидском—Голдовская обитель.—Что касается до тех обителей, которыя оставались еще под властю «виленского старшинства», то о бедственном положении большинства их красноречиво свидетельствуют следующия краткия, но характерные данные в упомянутой ведомости: «В повете Ковенском монастырь Кронский Троецкий имеет 1 игумена, 1 иеромонаха, 1 монаха, 2-х послушников, 8 оброчных крестьян. Книги церковные—печати лвовской, а более писаных, учизтельной пи единой не имъется». «В княжестве Жмудском—ЛПреображенский Кейданский монастырь. В нем—пиумень и братия: один зеромонаха, послушников два; парохии два двора; пуитаютгся с единого подаяния милостыч (все прежния угодья были отняты князем Радзивиллом). Книги имеет ветаии нисания, учизтельской же не единой». «В городи Вильне— девичий Блазовеъщенский монастырь. В нем: 1 наместница, 2 монахини, 5 послушниц. Пизтаются с рукой.йя своего; кний ночти не имиъють ничек... что ж имели у монастыру и тое продано бывшим старшим Мелхисидеком, о чем в Святейший Стунод челобитье от них подано». Самый Свято-Духов монастырь в раза сматриваемое время имел только 1 игумена, 3 иеромонахов, 3 монахов, 4 послушников, 6 оброчных крестьян1
В связи с материальною скудостию монастырей и ослаблением просветительной их деятельности, замечается упадок и нравствевной жизни в среде монашествующих. Специальный историк виленского Свято-Лухова монастыря2, имевший недоступные нам в настоящее время документы, говорит, что на основании их можно бы нарисовать печальную картину монастырских безпорядков, касавшихся нравственной жизни иноков,—п хотя самой картины не рисует, полагая достаточным в видах исторического безпристрастия одного указания на существование нравственных недостатков в среде монаществующих, но в чем именно заключались эти недостатки отчасти можно видеть из некоторых помещаемых нами документов. Разумеем в данном случае письма к наместнику виленского монастыря Владычке о неблаговидных поступках минского игумена Арсения Томиловича, заботившагося более об интересах жидовки Рывки, чем о благосостоянии вверенных его попечению монастырей, и вообще ставшого притчею во языцех, о нем же «невозможно вместить писанных книг»; а также донесения Добрыни к киевскому митрополиту о порочной жизни иеромонаха Стефановича3 5).
Назначение настоятелей в виленский Свято-Духов монастырь зависело от киевского митрополита, к епархии которого причислена была означенная обитель. Но в виду указанного печального положения монастыря, «старшинство» в нем представлялось делом не особенно желательным, и многие от такой чести старались уклоняться. Вследствие этого Святейший Синод в 1741 году предписал митрополиту, чтобы «честные иеромонахи» посылаемы были к виленскому старшинству только на три 10да, а после этого срока, буде окажутся исправными, должно производить их в архимандриты или игумены в обители, находившияся уже в России4. Но и эта награда в будущем не для всех монашествующих была завлекательна. Первый помещаемый нами документ есть прошение к киевскому митрополиту Тимофею Щербацкому киево-кирилловского игумена Сильвестра Добрыни, который в начале 1749 года назначен был на виленское старшанство, после отбывшого свой срок в этом звании Мельхисидека Богдановича, причем ему обещано было в будущем пастоятельство, с саном архимандрита, в мгарском лубенском мопастыре. В прошении Добрыня прямо заявляет, что он, как достаточно потрудившийся в звании наставника Киевской Академии и имеющий уже определенное место, считает свое назначение на виленское старшинство в крайнюю обиду, что он не чувствует за собою прегрешений, за которыя бы он должен нести наказание... Теы не менее митрополить настоял на своем, и Добрыня вынужден был отправиться к месту своего назначения5.
В звании «старшого» виленского монастыря Добрыне приходилось нести тяготы несравненно ббльшия, чеыг его предшественникам. Ко времени его приезда в Вильно, 28 мая 1749 года, сильнейшим пожаром истреблен был почти весь город; не уцелел при этом и Свято-Духов монастырь. «Означенный пожар—доносило Виленское братство в Св. Синод—в первых нашего грекороссийского монастыря коснулся и до основания оный так сожегл, что ни единой в нем не осталось целой келйи, и прекрасная, всех господам полякам бывшая во удивление, Святого Животворящого Духа, с пребогатыми Кромницкого Поанна Богослова и студентская святых и равноапостольных князей Константина и Елены пределами и совсем неудобоисчислимым пребогатым накладом и богателем, ибо сребренная и золотая мало не вся сгорела посуда, златом и сребром тканная ризница, книг немалое число, и прочое все, что в церкви и монастыру было, все в прах и пепел пошло. В монастыре каменных келий, в коих монахи жили, дванадесят, трапеза, кухня, пекарня, лиохов шесть и в них всякие хлебные и питейные... припасы погорели6» 1).... Словом, виленские иноки, после пожара, остались без крова, без съестных запасов, без денег. Для совершения богослужения уцелела только одна весьма ветхая «паниенская» церковь7. Своими собственными и монастырскими средствами Виленское братство не в состоянии было реставрировать обитель. Да и по вопросу о самой реставрации оно встретило сильное препятствие со стороны местного католического бискупа Михаила Зенковича, который грамотою от 11 июля (по новому стилю) 1749 г. воспретил православным возобновлять сгоревшие храмы8 8),—причем, когда Сильвестр Добрыня просил у бискупа объяснения по поводу означенной грамоты, последний заявил, что «он де не от себе единого послал о недопущении репаровать церковь сызматицкую ингибицию, но от целой Речи Посполитой», выставляя мотивом для этого то, «что в Империи Российской не позволяется в Смоленску и в Киеве иметь костелы католицкие9» 4).
В это тяжелое для виленского монастыря время Сильвестр Добрыня стоял на высоте своего положения и много положил труда в интересах управляемой им обители. Он неоднократно лично отправлялся в Петербург и Москву для сбора пожертвований на возобновление сгоревшого монастыря и усиленно хлопотал пред русским правительством о воспособлении разорившейся обители, и хлопоты эти увенчались значительным успехом: государыня приказала (19 генв. 1752 г.) выдать «на репарацию» виленского монастыря и церкви 6000 рублей. Сделаны были сравнительно немалые пожертвования и некоторыми другими лицами.
Кто помогал при означенных хлопотах Добрыни, какия он притерпевал мытарства при хождениях от одного лпца к другому, как, наконец, отстраивался монастырь, кто были при этом мастерами, сколько пошло материалов, каких именно и какой ценности, в каковом виде восстановлены были храмы и монастырские здания,—обо всем этом в помещаемых документах имеются сведения обстоятельные10.
Прилагал Добрыня большия старания и к тому, чтобы возвратить «виленскому старшинству» отнятыя у него в предшествующее время латино-униятами обители и вел процессы с разными лицами по поводу сделанных ими у монастыря имущественных захватов, но все эти хлопоты хотя и увенчались относительным успехом вв судахз, существенной пользы Виленскому братству не принесли, так как в Польше того времени получить в каком-либо судебном месте благоприятное решение было одно дъло, а фактически воспользоваться этим решением было совершенно другое. Мало того, во время указанных поездок Добрыни в Москву и Петербург, виленское старшинство понесло новую утрату: 1 Поля 1751 года жмудский католический бискуп Тышкевич самовольно «через своего комисара» отобрал подведомую виленскому монастырю селецкую Свято-Троицкую обитель, находившуюся в Минском воеводстве, и вместе с принадлежащими ей подданными подчинил своей власти, на томь основании, что означенная обитель находилась вблизи бискупских владений11.
Заботился С. Добрыня и о том, чтобы возвысить до известной степени религиозно-просветительную деятельность виленского и других, ему подведомых монастырей: он неоднократно просил митрополита, чтобы, по его требованию, посылаемы были в означенные монастыри люди способные для прохождения тех или иных послушаний, «честные и трезвенные12» 3). Но и эти старания Добрыви, кажется, были довольно бесплодны. Если не с особенною охотою шли способные люди на самое виленское старшинство, то еще менее охотников могло находиться для послушаний не столь видных и почетных.
С. Добрыня пробыл на виленском настоятельстве не три года, как было тогда в обычае, а целых шесть лъът. Это зависело от того, что заботливость его о возобновлении виленского Свято-Духова монастыря заслуживала одобрение со стороны киевского митрополита, и последнему желательно было удержать на месте деятельного архимандрита возможно долее. Но Добрыня давно уже тяготился своим положением, сопряженным с многотрудными обязанностями, и желал своего увольнения от настоятельской должности в Свято-Духовом монастыре. В апреле 1754 года митрополит наградил Сильвестра золотым наперсным крестом13. Разумеется, это сделано было не без цели—еще некоторое время удержать Добрыню в Вильне. Последний в прочувствованных выражениях поблагодарил митрополита за награду, лестную не только для него, настоятеля, но и для всего Виленского братства, но возобновил свою просьбу об увольнении, ссылаясь на крайне расстроенное здоровье, не дозволявшее надлежащим образом отправлять возлагаемыя на него должностию обязанности14. Митрополит медлил. Тогда Добрыня обратился с подобною просьбою в Святейший Синод. Таким поступком Тимофей Щербацкий (митрополит) оскорбился и в письме к одному из членов Святейшого Синода просил наказать С. Добрыню, «дабы и протчим таковым команду свою презирать не было повадно15» 3). Тем не менее Сильвестр вскоре митрополитом был уволен от виленского старшинства и ему, согласно данному прежде обещанию, предоставленно было настоятельство в Глуховском монастыре с возведением в сан архимандрита16.
С. Добрыня по своему характеру был человек мягкий, уступчивый, кроткий. Им довольны были не только виленские братчики, но даже и латино-униятские власти. Виленский бискуп Зенкович, воспретивший было возобновлять Свято-Духов монастырь, в письме своем к князю Чарторижскому, объясняя, что таковое запрещение им снято, между прочим, заявляет: «не отказую (в возобновлеши монастыря) как по ходатайству Вашего Сиятельства, так и потому, понеже нынъышний шумень сг братиею своею живеть спокойно и зордымь предкамь свомм не послиъдуетг, для того и жалобы уж утешились17» 1), и проч.
Преемником Добрыни на виленское старшинство назначен был игумен беофан Леонтовичь Дорумин. Это был человек очень умный, но по характеру своему представлял совершенную противоположность Добрыни: был горд, честолюбив, не уступчив,—вообще «к скромным поступкам», которые так восхвалялись в его предшественнике, склонен не был.
Естественно, что такой человек не по сердцу был латиноуниятам и можно было ожидать, что он станет к ним во враждебные отношения. Так на самом деле и случилось.
По приезде в Вильно Леонтович, вместе с своим предместником Добрынею, представился виленскому бискупу и произнес ему приветственную речь на латинском языке. Бискуп поблагодарил. Завязался разговор. Бискуп поинтересовался узнать скороли окончательно отстроен будет Свято-Духов монастырь и имеютсяли для этого средства?—Леонтович ответил, что денег дано ему при отъезаде из Киева в Вильно много: есть чем докончить не только виленские постройки, но можно привести в надлежащий порядок и монастыри, подведомыя виленскому. В данном случае Леонтович лукавил: денег ни лично у него, ни в монастыре почти ничего не имелось, Говорил же так потому, что до него дошли слухи, будто бискуп на том основании, что Виленское братство не имеет средств окончить постройку монастыря, намееревается отобрать его (как безобразящий вид города) от православных и передать латинским или униатским монахам, а затраченные русским правительством на возобновление монастырских построек деньги возвратить по принадлежности. Слухи эти подтверждены были, при свидании с Леонтовичем, кальвинскими пасторами. «Это—говорили они—в нашем Польском государстве не новина, и мы сами таковых печалных случаев живый образец: у нас римское духовенство песколько десятков церквей отняло, когда мы обветшавншие наши церкви или школы пе скоро начали починять либо, починяя, промедлительно кончили; коих отнятых у нас церквей пе могли мы, да и впредь не можем пникаким образом обратно получить; ибо этое римского духовенства разбойническое беззаконие, на основании наших политических законов, стало быть у нас законное; а паче еще потому, что злохитрое римское духовенство делает такое свое усилное на наши диссиденские церкви нападение под видом ревности к прославленио имени Божия и ко спасению душ сооружителей таковых церквей, какого бы исповедания те сооружители ни были. А образец отнятия наших диссиденских церквей у римского духовенства весма есть легок; ибо римский поп, взяв с собою в один карман мшал (служебник), а в другой карман дискос, келих, обляток и ямполку с вином, такожь под одну полу образ неболший, во место аптиминса употребляемый, когда в какую либо диссиденскую церковь дверми прокрадется или окном пролеает, и в оной церкви, образ свой к стене привисив, на камне своем пред тем образом лекту (читаную службу) римскую един толко раз прохватает, то тогда уже пикакому диссиденту, то есть, ни греку, ни лютеранину, ни кальвинисте в той своей церкви службы Божия по закону своему отправлять и церковь римскую, лектою освященную, сквернить, всячески не возможно, под опасением смертной казни18» 1).
Действительно, в скором времени оказалось, что одно из предостережений кальвинских пасторов имело основание. Спустя несколько дней после свядания с бискупом, в келью к Леонтовичу, «полумертв от страха, прибежал Добрыня, сказуя: пропала нпаша церкхов и монастырь; попы римские в новопочиненной церквт нашей, образ свой к стъъм привъсив и свъчи зажеи, велезласно поюта». Леонтович моментально вскочил, созвал монастырских служителей, побежал к церкви и находившого в ней римского попа, доминикана, приказал вытащить, вытолкать из монастыря, а все церковные двери и монастырские ворота запереть и приставить к ним стражу19 г).
Разумеется, так бы поступил в данном случае и Добрыня и вообще всякий настоятель, хотя, может быть, и не столь энергично, «с ббльшею скромностию».—Но другия деяния Леонтовича были не по силам его предшественнику. Для характеристики того образа действий, какой позволял себе в известных случаях новый настоятель по отношению к лицам, не желавшим удовлетворять его законных требований, укажем на расправу его с некиим мещанином Доманским, с нахальством отказывавшимся от уплаты должных виленскому монастырю денег. Дело в следующем: во время бывшого в Вильне пожара сгорели, между прочим, принадлежавшия Свято-Духову монастырю торговые помещения. По недостатку денег монастырь пе мог на свои средства возобновить постройки и предложил желающим строить помещения на монастырской земле собственным коштом, по контракту, «с означением сроку пожилых в монастырском, купцами починенном, строении годов, с определением ежегодного в монастырь платежа». Одно из помещенший взялся построить виленский мещанин Доманский (католик) на следующих условиях: помещением он имел пользоваться пожизненно, с платою в год монастырю по 100 злотых; по смерги арендатора постройки переходят в полную собственность монастыря. На первых же порах Доманский слукавил: условие заключил не на свое имя, как обещался, а на имя своего двадцатилетнего сына. Но с этим лукавством иноки примирились. За первый год условленная арендная плата внесена была исправно, но со второго же, не смотря на неоднократные наноминания, платеж окончательно прекратился. Виленская братия вчинила иск. Суд постановил благоприятное для монастыря решение, но Доманский денег не отдал. Переносится дело в высшую инстанцию и опять решается в пользу монастыря; но Доманский опять ни денег не отдает, ни помещения не очищает. Монастырь в третий раз, четвертый и т. д. подает жалобы в суды и всегда получает решения в свою пользу. Но Доманский ни на что не обращает внимания: по определениям судов «ни единого исполнения не учинил». Придут власти, объявят судебное решение, приложат к дверям печати,—а на другой день Доманский опять сидит за своим прилавком. Дело, по всей вероятности, благодаря «поляческим законам», тянулось бы до безконечности, если бы Леонтович, пользуясь благоприятными обстоятельствами (постоем в Вильне русских войск) не прибетпнул к энергической мере. Он выпросил у Виленского магистрата двух чиновников, а у русского генерала весколько человек солдат, пришел с ними к Доманскому, заставил его чуть ни в десятый раз выслушать магдебургские и королевские декреты по иску монастыря, и когда Доманский с бесчестием, ругаясь скверными словами, начал выгонять из лавки чиновников и Леонтовича, последний сказал разбушевавшемуся мещанину- Разв вам зосподинь Доманский, по ваших маздебургских и королевских декретах, наш еще московский декреть налисата? — Дароми, пиши и московский—отвечал Доманский,—мн м в томз нужды ниъта. По которых его Доманского словах—заявляет Леонтович—приказал я монастырским своим четырем служителям, его, господина Доманского, на куль соломы положить, и ему, Мартину Доманскому, 100 плетей, а сыву его Стефану 50 дать. Потом, лавки свои с товарами его, Доманского, замкнув и печатьми не магистратскими, которыя он несколько раз отрывал, но своими монастырскими запечатав, российский караул, от господина генерала Даревского испрошенный, к лавкам приставил. Когорый караул при тех лавках через три недели стоял, покамест он, Доманский, монастырю вашему надлежащей ему должной суммы, а именно 3000 злотых польских (огидко считая и штрафы) не уплатил20» !).
Разумеется, этот поступок с Доманским, а главное успех его обусловливались присутствием в Вильне русского войско; но поступок этот был в духе знергичного настоятеля и вполне соответствовал его воззрениям на то, как следует, пользуясь благоприятными обстоятельствами, действовать для охраны монастырских интересов и вообще при столкновениях с латино-униатами.
Пользуясь означенными обстоятельствами Леонтович стал «горделиво и заносчиво» вести себя даже относительно тех лиц из противного лагеря, которыя занимали высокое общественное положение. Так он объявил виленскому католическому бискупу, что «не станет, по примеру своих антецессоров, в неправедных польских судах, напрасною и всеубыточною волокитою крайне убогих своих монастырей разорять, а ни генеральных согласных сеймов, то есть, конца без конца дожидаться, но намерен такого способу искать, который бы непременно гго, епискона, принудил к немедленному учинению правосудия и к возвращенио всех благочестивых ушиатами и римлянами неправедно и разбойнически завладенных церквей». Разумеется, в данном случае Леонтович самообольщался; но действительно некоторыя попытки к поднятию престижа православия в Вильне им были сделаны. Пользуясь случаями, он не стеснялся (на что не решались его предшественники) совершать торжественные процессии по городу. Так, по словам вилепского бискупа, «в вербное воскресение, против всякого обыкновения и педозволенным образом, имел он публичный ход через город од своей церкви даже до находящейся в Рибной улице униатской церкви и, заставши ту церковь заперту, как непринадлежащую до его власти, на рынке пред оною святил вербу и другия церемонии распространял с наивящшею гордостию и неумеренностию в свободном отправлении веры, чего самые престарелые люди не помнят21» !). Впоследствии Леонтович объяснял, что означенная церковь на Рыбной улице издревле была «благочестивая» (православная) и что он «нарочно для того пред оною церковью вербу святил, дабы всенародно освидетельствоваться и показать, что такая в Вильни па рынку стоящая Свято- Воскресенская церковь принадлежит до его власти, а не до власти митрололита униатского». Что же касается до чинимых православными по главным улицам крестных ходов и церемоний, то—по объяснению Леонтовича—спрашивать его об этом так же «удивительно и умом человеческим непостижимо», как спрашивать придерживался ли он в Вильне, со всем таношним благочестивым народом, православной веры? И пнусть его преемник по управлению виленским монастырем «крепко онасается, чтоб ему, в Вильну прибыв и благочестивую свою церковь в первый раз увидев, крестного знамения на себе не положить по греческому обыкновению», потому что это обстоятельство, по доносу латино-униатских властей, может быть поставлено ему в вину и он попадет под следствие22.
Разумеется, такой энергичный настоятель был крайне нежелателен для латино-униатских властей, и католический бискуп задался целию выжить его из Вильны. Посыпались жалобы на Леонтовича в Варшаву. Началась переписка с русским правительством. Леонтовичу от своего начальства сделаны были запросы. Он отписывался. Но нашлись лица и из среды православных, недовольные действиями виленского «старшого». Занесена была жалоба в Синод и «от своих» (Феофан Яворский). О Леонтовиче составилось у высших властей представление, как о человеке неспокойном и неумеренном, и Святейший Синод (вследствие представления Коллегии Иностранных дел) указом от 10 сентября 1757 года предписал киевскому митрополиту, для предупреждения дальнейших худых последствий, заменить Леонтовича, за его непристойные поступки, другим иеромонахом, который бы спокойнее и умереннее с тамошними обывателями поступал. Во исполнение этого указа митрополит отрешил Леонтовича от настоятельства в виленском Свято-Духовом монастыре и назначил на его место Амвросия Флоринского23.
Но Леонтович был крайне недоволен таким исходом дела и, не сдав своему преемнику монастырского имущества и ключей, а также забравши некоторые документы, отправился сначала в Варшаву для защиты (как объяснял) монастырских интересов «пред польскими министрами пособием российского в Варшаве посланника», а затем (в августе 1758 г.)—в Петербург с целю оправдать пред духовной и светской властями образ своих действий в бытность виленским «старшим». Святейший Синод но внял однако ни словесным ни пространным письменным объяснениям ЛВеонтовича, заключил его под стражу и потом под крепким караулом препроводил в государственную Иностранных дел Коллегию. Но последняя отнеслась гораздо снисходительнее к Леонтовичу: тотчас освободила его от стражи, пространную его записку «по делу о находящихся в Польше и Литве грекороссийского закона людех» приняла «с радостию и благодарением» и обратила на нее серьезное внимание.
Коллегия вступилась за бывшого виленского «старшого» отчасти вследствие обычных в то время пререканий со Св. Синодом, а отчасти и потому, что смотрела на Леонтовича, как человека хорошо ознакомленного с положением православия в русских областях, подведомых Польше, и, вследствие этого, способного оказать русскому правительству некоторыя услуги. Такое мнение о Леонтовиче вызвано было личными его объяснениями с членами Коллегии и обещанием составить обстоятельную записку на латинском или польском языке о правах православной церкви в Польше и не соответствии с ними её настоящого положения, (под заглавием: Жалоба грекороссийской в Польшиь церкем на римскаю папу м полиские прива). Влагодаря заступничеству Коллегии от злохитрых и зело опасных святительских умышлений», поездка Леонтовича в Петербург обошлась для него сравнительно благополучно: он препровожден- был в Киев в распоряжение местного митрополита для того, чтобы относительно «касающихся его обстоятельств» (жалоб на него) учинено было, в силу духовных правил Регламента и Высочайших указов, рассмотрение, а затем, буде по делам своим он очистится, предоставлено было ему по усмотрению преосвященного, пристойное место». Вместе с тем митрополить извещался, что, вследствие желания Коллегии, Леонтовичу поручено, «не разглашая и не объясняя никому, сочинить на российском и на латинском или польском языках, под особым наблюдением его, митрополита, означенную жалобу, благопристойным образом, в подлежащих терминах, твердо и ясно, основательно и доказательно, с вероятными доводами, порядочно и политично, со всякою умтьренностию». Потом, если жалоба, по мнению митрополита, окажется удовлетворяющею этим требованиям, предписывалось с верною оказиею препроводить ее в Святейниий Синод.
По приезде в Киев, Леонтович действительно занялся составлением порученной ему жалобы и вскоре (в половине июня 1759 года) представил ее митрополиту. Но последний остался запискою недоволен; 15 поня, на Кудрявской мызе, он, при большом собрании киевских учителей и других почетных гостей, сказал Леонтовичу: «Ваше сочинение пе годится, во первых, потому, что составлено кратко (заключало в себе 5 листов на латинском языке); а во вторых, потому, что в деле защиты нашей греко-российской церкви в Польше надлежит нам, по синодальному указу, поступать с римским папою весьма политично, а с польским министерством умеренными средствами». Сам Леонтович, напротив, имел о своей записке весьма высокое мнение: он говорил, что «если бы дозволено было послать ее в Англию или Голландию и там напечатать, то он во всей премудрой Европе нетолько пред школами и гимназиями, но и пред главными и славными университетами, да и пред самыми глубокими политиками и высокими министрами за такой свой труд не посрамился24»!).—Тем не менее Леонтович не отказывался от составления и более обширной записки, но просил снабдить его нужными для того средствами; именно, просил 300 рублей на поездку в Вильно для розыскания документов и на содержание при себе троих переписчиков и о предоставлении ему и его помощникам удобной квартиры в Пустынно-Николаевском монастыре, а также снабжения нескудным пропитанием. Но митрополит не уважил просьбы Леонтовича. Между тем в консистории началось следствие по жалобам на Леонтовича. К прежним жалобам присовокупились новые, довольно придирчивые, от настоятеля виленского монастыря Флоринского, обвинявшого своего предместника в растрате церковных вещей. От Леонтовича требовались постоянные объяснения. Эти объяснения представляют бесспорный исторический интерес. Не смотря на некоторыя преувеличения, в них яркими чертами рисуется положение православия в русских областях, подвластных Польше, и подробно, критически разсматриваются мероприятия русских духовных и светских властей в видах облегчения участи своих единоверцев—«зарубежных благочестивых». Но писал свои объяснения Леонтович уже будучи крайне озлобленным: в них мы видим крайне резкия выходки отчаявшагося в благоприятном исходе дел человека против всех и всего. Достается здесь и Коллегии Иностранных дел, и нашим резидентам в Польше, и Киевской консистории, и даже членам Святейшого Синода. Особенною резкостью отличаются нападки Леонтовича на первоприсутствующого синодального члена Сильвестра Кулябку. В одном из своих последних доношений в Киевскую консисторию, объясняя, почему он решается вчинать жалобу на Кулябку, верховного архипастыря, Леонтович дозволяет себе выражаться так: «Духовной Митрополии Киевские Консистории и то не безъизвестно, что преосвященный с.-петербургский, как он в Святейшем Синоде своим велеречием, ужаснымь криком п безприкладным упрямством ни великз: однако есть только один член Святейшого Синода, а не весь Святейший Синод, либо наш всероссийский пана; последовательно, он, первосвященник, в силу духовного Регламента, и суду братии своей подлежит. Наконец, праведный и премудрой судия... смотрит только на справедливость дела. Почему Духовная Консистория долженствует милостиво разсуждать: не кто преосвященный с.-петербугский по своему чину и чести таков, но что он за макости Христовой церкви и Российскому нашему государству делает. Противным образом: не кто я по моей подлости таков, но что я в пользу Христовой церкви и Российского нашего государства представляю. Или: «С.-Петербургский преосвященный, по мечтательному своему между прочими Святейшого Синода членами преимуществу, одних мнимым своим невъжсеством уловаяя, других непреодолимымз упрямствомъа преодолъвая, всезда то дъласт, что ему угодно, как бы тое езо дъло заповъдем Божиимз, правилом св. отецг, Духовному Раламенту, Высочайшимь Её Императорского Везичества указомз, всенародным в свътл узаконениям, общегражданским правам и самому природному деревенского мужика разсуждению противно ни было25», и т. п.1).
Разумеется, «такое многов бесчестие и укорительные слова на петербургского архиепископа Сильвестра Кулябку и его единомышленников» (о чем киевский митрополит уведомил Стнод), не осталось бы без должного возместия для составителя «доношения». Но к счастию Леонтовича С. Кулябка вскоре скончался. За его смертию и последовавшим милостивым манифестом упомянутое донесение оставлено было без последствий.
Дальнейшая судьба ЛАеонтовича, по документальным изысканиям И. Чистовича, была следующая.
В 1762 году он прибыл в Москву и здесь, в декабре того ж года, «подал в коммиссию о церковных имениях челобитную с ругательствами на духовных членов этой коммиссии и в особенности па новгородского митрополита Дмитрия Сеченова, иио докладу коммиссии последовало Высочайшее повеление—сослать его в Посольский Далматов монастырь для неисходного в простом монашестве без священнослужения пребывания. Между бумагами его найдена копия с донесения Синоду ростовского митрополита Арсения Мацеевича об архиерейских и монастырских вотчинах и кошя с челобитной Макария, митрополита московского, и всего духовного чина царю Ивану Васильевичу, о неотнимании церковных движимых и недвижимых имуществ. В Далматовом монастыре Леонтович жил спокойно, но потом, в 1766 г., в один праздничный день, вышед на средину церкви, прочитал вслух челобитную на Высочайшее имя, «чем сделал великий церковный мятеж». Тобольский митрополит Павел, имея поручение наблюдать, чтобы Леонтович «не учинил утечки за границу» и подозревая, что он не весьма далек от этой мысли, перевел его в самый отдаленный монастырь своей епархии—Туруханский. Здесь также сначала Леонтович жил спокойно, но потом, воспользовавшись услужливостью монахов, доставивших ему чернила и бумагу, написал извет на архимандрита в магазеинскую воеводскую канцелярию. Синод приказал за эту продерзость снять с него камилавку и клобук впредь до усмотрения его исправления и объявить, что это последняя ему милость. Следующие десять лет прошли спокойно и Леонтовича перевели (24 апреля 1780 г.) опять в Далматов монастырь на монпашескую порцию; а в 1783 году дозволено ему совершать священнослужение (Дело арх. Св. Син. 1756 г. № 355 и 1764 г. № 213). Настоятель монастыря представил о нем самый одобрительный отзыв, вследствие чего в том же году последовало Высочайшее повеление, в рескрипте на имя новгородского архиенисконпа Гавриила, о Леонтовиче и Ушакове (последний содержался в Соловецком монастыре), чтоб, «освободя их из под стражи, определить в монастыри по рассмотрению Синода и сходно их желанию, подтвердя, чтоб настоятели тех монастырей наблюдали за поведением26 их» Г).
С. Голубев27.
Примечания
1 См. № XI, стр. 28 и след.
2 Виленский Свято-Духов монастырь. Историческое описание Флегонта Смирнова. Вильна, 1888 г., стр. 192–193.
3 См. № X, стр. 17 и след.
4 Очерк истории западно-рус. церкви И. Чистовича, ч. II, стр. 165.
5 №№ I–III.
6 № VII, стр. 10 и след.
7 Там же.
8 № VI.
9 № V.
10 №№ XII, XIII, XVII, XVIII, XIX и XXIV.
11 № XV.
12 № X, стр. 20.
13 № XXII.
14 Там же.
15 № XXIII.
16 Очерк истории зап.-рус. церкви. И. Чистовича, ч. II, 170.
17 № XIII, стр. 34.
18 № XXVII, стр. 65–67.
19 Там же., стр. 68.
20 № XXXI, стр. 229–237.
21 № XXIX, стр. 121.
22 № XXXI, стр. 225–227.
23 Очерк истории зап.-рус. церкви. И. Чистовича, ч. II, стр. 172–173.
24 № XXX, стр. 159.
25 № XXX.
26 Очерк истории западно-рус. церкви. И. Чистовича, ч. II, стр. 173–174.
27 Все помещаемые ниже документы извлечены из рукописи, хранящейся в библиотеке Киево-Соф. собора под № 590.