Документ XXXI: объяснение по жалобам епископа Зенковича и референдаря Масальского: современная версия
Документ XXXI: объяснение по жалобам епископа Зенковича и референдаря Масальского. Издание, с. 225-239. Современная версия.
На подлинном подпис таков: К сему приложению руку приложил бывый виленский старший иеромонах Феофан Леонтович Дорумив.
29 августа 1758 года. Санктпетербург.
Документ XXXI
Объяснение иеромонаха Феофана Леонтовича Дорумина, поданное в Киев. дух. консисторию по поводу взведения на него обвинений в бытность его старшим виленского монастыря.
1761 г., авг. 21 дня.
В Духовную Митрополии Киевские Консисторию покорнейшое ответное доношение от бывого виленского старшого иеромонаха деофана Леонтовича о жалобах с Польщи, а именно, противу представлении виленского епископа Зенковича и литовского референдара Масальского.
Ответ на первой пункт о вербосвятии и одругих публичных греко-российской церкви церемониях.
Церковь, находящаяся в Рыбной улице, посреде города Вильни, не есть и не была униятская, но издревле наша благочестивая, очем не только целому городу Вильне, но и всему Великому Княжеству Литовскому вестимо и многими от королей польских и великих князей литовских привилегиями, всему благочестивому в Короне и в Литве народу, а найначе Виленскому братству, жалованпыми, також конституциями, на генерально-согласных сеймах узаконенными, та виленская приходская церковь, храм Воскресения Господня, при благочестии вечно непоколебимо утверждена; последовательно, такая церковь принадлежала до моей власти. При освящении же вербы застал я оную свою благочестивую церковь заперту, потому что купцы римского и униятского исповедания, которые в поругание и поношение греко-российскому пашему благочестию, в благочестивой оной каменной церкве стену на многих местах проламав, лавки себе поделали; опасаясь, дабы я, освятя во оскверненном ими доме Божием вербу, лавок их, яко мест купленных, до основания не разламал, оную нашу благочестивую церковь, совсех сторон пакренко заперли. Унияты же и римляне возимели претенсии свои к воспоминаемой нашей церкве, потому что они такую церковь обетшалую уже и валяющуюся благочестивым пашим в Вильне исповедникам починять до тех пор возбраняли, покаместь все церковные копулы, на свод каменной упав, внутр не проломились и в церкве грекороссийское наше священно-служение иметь ме пресекли. По коем разэрении стояла та церковь впусте до 1757 года; в котором годе, когда я от королевского архитектора Ивана Гловбица заподлинно уведомился, что униятский митрополит Флориап Гребницкий поступает ему архитектору 10000 золотых польских на возобновление оной нашей благочестивой церкви; то я, хотячи за силу государственных поляческих узаконений всенародно освидетельствоваться и показать, что такая в Вильни на рынку стоящая Свято-Воскресенская церковь принадлежит до моей власти, а пе до его, митрополита униятского Гребницкого, парочно для того пред опою церквою вербу святил; с чего и последовало, что милостию всещедрого Бога такой пашей благочестивой церкви на злочестивую упию возобновлять он, митрополить Гребпицкий, и по ныне пе дерзает.
А допрашивать мене, святил ли я вербу па Воскресение Лазарево и чинил ли я в городе Вильне по главным улицам крестные ходы и публичные процессии педозволенным образом, против всякого доброго порядка, обыкновения и прав, так есть удивительпо и умом человеческим непостижимо, как бы мене, по представлениям того ж вилепского епископа и литовского референдара, допрашивано, придержался ли я в Вильне со всем тамошним благочестивым народом, православно-восточной греческой веры? Ибо благочестивого, в Короне и Литве обретающагося, народа как исповедание греческой веры, так и все церковные обряды и публичные церемонии, па едипом оснповании миролюбно заключенных и поисягами запечатленных тпактатов. основательных польского государства узаконений, геперально-сеймовых конституций, клятвенных всякого польского государя и всех чинов Речи-посполитой обещаний, вечно неноколебимо утверждаются и совершенно свободно, как самому римскому духовенству, дозволяются. О коей- совершенной всего благочестивого в Польской области народа свободе в исноведании греческой веры и в отправлении публичных перковных обрядов всему свету довольно известно, кроме единой Духовной Митрополии Киевские Консистории, которой под командою благочестивый Виленский монастырь состоит. Пусть же тенерь пово онределенный виленский старший на мне кается, и этие запросы, от Духовной Консистории мне учиненные, в незабвенной памяти содержа, крепко онасается, чтоб ему, в Вильню прибыв и благочестивую своюо церковь первый раз увидев, крестного знамения на себе не положить по греческому обыкновению; ибо как виленский епископ, и литовский референдар о том (куды надлежит) представлят, то он, старший, за такую свою в Вильне против всякого доброго порядка, обыкновения и прав продерзость, здесь в России на осем лет под следствие попадет.
При освящении вербы на рынке, какия было мне другия еще церемонии распространять с найвящшею гордостию и неумеренностию, когда со мною не было более иеромонахов, как только два человека, да иеродиякон четвертый. Но я думаю, что собрание нод тот случай премногих виленских обывателей на рынок и присовокупление к нам в ход всего российского воинства, також отдание строем фронтовым чести этому нашему ходу от главного на рынке тогда состоящого российского караула, он, виленский епископ, за найвящшую гордость и неумеренность мне причитает.
А чтоб в городе Вильне самые престарелые люди таких наших публичных грекороссийской церкви церемоний не помнили, да и ниодин с аптецессоров моих такой себе вольности пе претендовал,—это есть явновидная лож; ибо довольное число и молодых людей с униятов и римлян в Вильне обретается, которые не только от предков своих слыхали, но и сами как в вербоносных, так и в других публичных церкви пашей ходах, с недавными моими антецессорами, как то: иеронимом Волчанским, Сильвестром Лянцкороньским и Мельхиседеком Богдановичем всегда присутствовали. Загородное же урочище, называемое Роса, па котором создана была благочестивая святого Георгия каменная церковь, и по ныне в завладение злочестивых попов не пришло, понеже покойный Волчанский обычай имел ежегодно на том церковищи вербу святить и в город несть.
Во утверждение выш показанной своей явновидной яжи представляет виленский епископ два доказательства: 1, что в Великом Княжестве Литовском римская вера господствует; 2, что Вильня есть главный литовский город, в котором сам епископ живет. Но где то и в каких Польского государства трактатах, узаконениях, конституциях, клятвенных обещаниях и королевских привилегиях он, епископ, начитал, чтоб нам, благочестивым, не иметь свободного в греческой вере исповедания и в публичных церкви нашей обрядах отправления по тем провинциям, где римская вера господствует, и по теы городам, где римскио епископы резыденции свои имеют. По окончании первой лжи принимается епископ виленский и референдар литовский за другую, еще большую и красивейшую ложь: будьто бы литовский в городе Вильне находящийся народ, которому сродная есть по римской вере ревность, будучи жестокими моими поступками уже огорченный, имел на мене смятением востать, ежели бы его епископская умеренность народа от такового намереваемого смятения не отвлекала. Но куда бы была этем обоим большим римского закона господам ложь их изрядно удалась, ежели бы были при представлении на мене своих жалоб, этую римскую пословицу пред очима имели: тепйах йейей евзе тетотг, то есть: кто брешеть, тоть должен опасатся, тоб не пробрехатться; ибо господин епископ единого и тогожде своего представления в первом пункте стращает мене народным смятением за освящение мною вербы, а в другом пункте говорит: «в надежде де на находящееся в Вильше российское войско безмерно во всем стал он (грекороссийский старший) отважен».— Да и как же можно было виленскому народу при вербосвяти на мене смятением востать, когда в то время столько было российского войска в Вильне, сколько в поле травы? Паче еще при воспоминаемой оной церемонии весь тамошиний литовский римского и униятского закона народ такую учтивость и благоговение к обрядам греко-российской нашей церкви оказал, что, к превеликому всероссийского воинства удивлению, знатное число обоего пола, вербу с нами на ринке подняв, до самой нашей церкви добропорядочно и благоговейно несли. Пи тако господин епископ виленский, выдуманным от себе пародпым смятением секретаря российского нашего в Варшаве посольства Ржичевского стращая, не мене, грекороссийского в Вильпе старшого, от какого то смертного бедствия предостерегает, но своих римских исповедников от любви и склонности к грекороссийскому нашему закону заблаговременно отвращает, понеже ему, епископу, не безъизвестно, что нетолько по разным местам Великого Княжества Литовского, но и в самом городе Вильне немалое число между ушилтами и римлянами как с мещанства, так и с знатной шляхты, потаенных греко-российских исповедников обретается. Сверх этих моих противу первого пункта виленским епископом и литовским референдаром на мене представляемого оправдательных ответов, ссылаюсь еще на заручную всего благочестивого Виленского братства, под № 3-м, и на заручную российских наших штаб и обер офицеров, в бытность мою в благочестивом виленском монастыре настоятелем в самом городе Вильне находившихся, под № т-м, в нелицезрительном моим приуготовлении, в Духовную Митрополии Киевские Консисторию июня 20 дня 1761 года поданном, между приложениями к доношению, в государственную Иностранных дел Коялегию, августа 29 дня прошлого 1758 года от мене представленному, обретающияся которыми двома заручными епископ виленский и референдар литовский не только от всего благочестивого Виленского братства, от российского нашего офицерства и от протестантского в Вилые купечества, но и от самых своих чад, то есть, от униятов и римлян, во всех своих, в вышьпоказанном первом пункте на мене представленных, бессовестных, бесстыдных и самых негодпых оклеветашиях, сильно и отнюдь не оспоримо изобличатся.
Ответ на второй пункт о мещанине виленском Мартине Доманском.
Супостат мой, епископ виленский, по обыкновенной всему римскому духовенству в политических делах хитрости, к ложному своему па мене представлению делает себе красивый приступ по случаю находившагося в Вильне российского войска, па которое в падежде яко бы я безмерно во всем стал быть отважен, каждому гордые угрозы чинил и самовластно, а пе по приказному порядку, по обыкновению и по узаконенным Польского государства учреждешниям поступал. Коих моих яко бы непорядочныхь поступок в неоспоримое доказательство представляет, он, епископ, обиду, вилепскому мещанину Мартину Доманскому мною причиненпую. Но я обстоятельным всего нашего монастырского с озпаченным виленским мещанином дела представлением покажу и докажу, что он, епископ, в своих на мене по делу нашему с онным виленским мещанином представлениях, бессовестно поступил и бесстыдно проврался.
1749 года, в случившийся в городе Вильне больший пожар, не только сам благочестивый виленский монастыр, по и все того монастыря камяницы и лавки тем же пожарем разорились, Монастыр виленский, за обыкновенную свою скудость будучи пе в состоянии камяницы свон и лавки починять, роздал на починку виленским купцам по контракту, с означением сроку пожилых в монастырском ими купцами починенном строении годов и с определением ежегодного между тем в монастырь платежа. Таковых виленских купцов в чисяе сыскался и воспоминаемый виленский же купец и мещанин Мартин Доманский, который договорился с виленским монастырем две монастырские лавки в камяницы, великая Гелда прозываемой, находящияся, на починку взять; срок пожилых вътех двоих мопастырских лавках годов ему, Доманскому, по смерть означить и ежегодного между тем в монастырь платежа сто золотых польских определить. По которому своему с монастырем договору он, Доманский, сам и контракт написал и тогож 1749 года, июня 29 дня, в монастыр к подпису принесл; почему таковый его, Доманского, контракт рукою антецессора моего Сильвестра Добрыны закреилен. А то в разсуждение не предпринято, что он, Доманский, с своей стороны, виленскому монастырю реверсала в том не дал, и что он же, Мартин Доманский, будучи уже человек лет более пятдесяти, написал так контракт на имя не свое, но своего сына Стефана, которому пе было тогда лет еще двадцати; и тако бы виленскому монастырю долго было дожидаться, покамест бы срок пожилых годов за починку монастырских лавок, смертио Стефана Доманского означенный, вышол. Которой своей обманнической хитрости, а благочестивому виленскому монастырю зпатной ип столь долговременной обиды во утверждение, он же, Мартин Доманский, тогож 1749 года июля 12, вышьпоказанный свой контракт дал па Виленском уряде в книги записать; между тем тогож 1749 года с едной монастырской лавки зделал себе шинк, без воле и ведома виленского монастыря. По окончании первого 749 года, уплатив прежде востребованния с тех двоих лавок виленскому монастырю годовую наемную, контрактом определенную, сумму, за другийя 1750 год, и по многократным уже виленского монастыря требованиям и домогательством, означенного годового платежа дать пе похотел; а за востребованием виленского монастыря, дабы ему, Доманскому, с тех двоих мопастырских, яко издревле крепостных, лавок, уступить, не уступил. Когда же монастырь, по совету и дозволению Виленского магистрата, те две лавки, яко свои собственные, монастырскими замками замкнул и печатьми запечатал, то он, Мартин Доманский, с сыном своим Стефаном, такие монастырские замки поотбивал и печати поотривал. Таким образом, будучи благочестивый виленский монастырь не в состоянии сам собою с жильцем своим Мартином Доманским поуправиться, принужден был на уряде виленском первие в нижном, то есть, бургомистерсгом суде на сего изобидетеля своего милости просить. В который суд Мартин Доманский призван потанлся, что никакого контракту на торговлю лавки от греко-российского монастыря пе брал; но теми двома лавками, к конм греко-российский монастырь иекоторую претенсию делает, он, Доманский, яко своими собственными, владеет. В которой своей бессовестной и безъстудной лжеы когда он, Доманский, от греко-российского нашего монастыря самым же тем контрактом, который, взяв в монастыре, на уряде виленском 1749 года июля 12 д. в книги занисать дал, пред судом изобличился; то в нижнем оном бургомистерском судЪе, тогож 1750 года 24 д., состоялся декрет, чтоб он, Доманский, по силе контракта, от грекороссийского нашего монастыря, им, Доманским, взятого, годовый платеж, сто золотых польских, за две ионастырские лавки надлежащий, на уряде положил; но он, Доманский, такому магистратскому декрету явился ослушен. Потом 1751 года, когда грекороссийский паш монастырь запозвал его ж, Доманского, в верхний магдебургский виленской суд, в котором суде состоялся декрет тогож 1751 года, Поня 2 д., в такой силе, чтоб монастырские наши лавки, которыя Доманский неправедно и неправильно себе присвояет, урядовою печатью запечатать, и запечатаны; но он, Доманский, не только те урядовые печати от лавок наших оторвал, но и на самый уряд бранные и грозительные слова произносил. Почому грекороссийский наш монастырь, разсуждая Мартина Доманского такое безстрашие и продерзость, а декротов виленских магистратских и магдебурских слабость, судил за благо бить челом на ного, Доманского, в ассесориальный (падворный королевский) судт. В котором суде состоялся декрет 1752 года, генваря 20 дня, не только обрих вышьпоказанных магистратских и магдебурских города Вильни декретов потвердительный, но и самому ответчику нашему, Мартину Доманскому, под опасением неминуемого жестокого штрафа, на-крелко в том притвердительный, дабы он, Доманский, весь годовый платеж, монастырю нашему за две лавки надлежащий, безъотлагательно (заплатил) либо с лавок уступил; но он, Доманский, и по самому тому надворных королевских судов докрету ни единого исполнения не учинил. В том же 1752 году, Поля 15 дня, по многократному монастыря нашего прошенио и домогательству, состоялся в магистрате виленском, во исполнение предреченного в надворних королевских судах состоявшагося декрета, декрет таков, чтоб Мартин Доманский на срок тогож 1июня 15 д. весь годовый платеж монастырю нашему бесспорно отдал, а буде отдать не похощет, то лавки монастырские, со всеми его, Доманского, в тех лавках находящимися товарами, тогож Поля 15 д. с магистрату запечатать; ко он, Доманский, показуемого за все года монастырю нашему надлежащого платежа пи па срок, пи по прошествии сроку не уплатил; товары свои с мопастырских наших лавок все ночьо выносив и вывозив, этими товарами на другий день в камлници виленского войта Минькевича торговать начал, лавки наши, в коих его товары находились, пустыя, своими замками позамыкал; а когда определенные с магистрату для запечатания с товарами его, Доманского, монастырских наших лавок прийшли, то он, Домансьий, ворота с приходу к тем лавкам замкнув, печатать не допустил. Когда же другой раз теже с виленского уряду определенные нечаянно к лавкам прибыли и оные урядовою печатью запечатали, то он, Доманский, урядовые те печати оторвав, замки свои отомкнув, монастырский наш каменный погреб, под темиж нашими лавками находящийся, вось разломал и кирпич себе забрал. Греко-российский наш монастырь, в разсуждении таких черезвычайных ответчика своего Мартина Доманского продерзостей, принужден был паки, тогож 1752 года, в надворный королевский суд, сго, Доманского, запозвать; коего суда в начале он, Доманский, призвав к себе стряпчого нашего монастырского иеромонаха Тиннокентия Болдишевского, нарочно по делу нашему с ним, Доманским, в город Гродно отправленного, с тем иеромонахом примирился и требуемую нами от ного, Доманского, с лавок наших за все года денежную сумму сполна унплатить обещался. За которое сго, Доманского, примирешие и обещание в надежде, когда показанный монастыря нашего стряпчий позыв свой, противко Доманского записанный, с книг падворного королевского суда вычернил и с города Гродна отъехал; то он, Доманский, тогда злоковарно, позыв свой противо нас в теже надворно-королевско-судебные книги для причтения нам ослушности записал. Сам виленский магистрат, разсуждая, наконец, что по делу нашему с Доманским через так долгое время ни монастырю нашему по жалобам, непрестанно приносимым, удоволствия зделать, ни в силе декрета, в надворных королевских судах состоявшагося, исполнения учинить, а ни себе от клопот и огорчений, урядовой своей чести предосудительных, никакими мерами избавить не может, составил декрет в том же 1752 году, сентября 23 дня, следующого содержания: 1, чтоб Мартин Доманский с двоих монастырских, яко наших собственных, издревле крепостных лавок непремеино уступил и денежную сумму за все года, с тех лавок монастырю нашему надлежащую, безотлагательно, под опасением за ослушность наказания и двойного денежного штрафа, уплатил; 2, монастырские наши лавки поручить бы нам по прежнему в вечное наше владение, определенными с уряду людьми, в три дни от числа, в декрете прописанного; 3, за проторы и убытки удовольствовал бы нас он, Доманский, по показанио наших заметок; 4, за ослушность магистратским магдебурским и королевским декретам, за отбитие урядовых замков, за оторвание упривилиованных печатей, за обезпокоение, презрешие и поношение всего уряду, взять с него, Доманского, и с его сына Стефана, и с его тещи Громовичевой, штрафу 900 золотых польских, а его самого, и сына его Стефана, и тещу его Громовичеву посадит в тюрму при виленской ратуше на целую неделю. Но он, Мартин Доманский, таковому магистратскому декрету пе только во всех четырех пунктах явился ослушен, но когда с магистрату, в разсуждении такой его ослушности, лавки наши монастырские по прежнему замкнуты и запечатаны, то он, Доманский, в начале трибунальных, в городе Вильне отправляющихся, судов, магистратсвие замки отбил и упривилиюованные их печати оторвал.
Бедный наш грекороссийский монастырь принужден уже остатнюю деньгу потерять, а такого беззаконного своего ответчика, Мартина Доманского, еще третий раз в надворпый королевский суд запозвать. В котором суде 1753 года, октября 9, дня, состоялся декрет, с тем уговором и угрожением, что ежели Мартип Доманский поупрямится денежную сумму монастырю нашему с двоих часто воспоминаемых лавок, за четыри года им, Доманским, заведенную, немедленно сполна уплатить, а предбудущого 1754 года, в надворный напи королевский суд стать; то с ним, Доманским, впредь поступать в силе учрежденных Пиольского государства законов, как с баннитом и с шельмою. Но он, Доманский, этого угрозительного королевского декрета так сильно спужался, что не только на означенный декретом срок, то есть, 1754 года, в надворный королевский суд не явился, годовой денежной контрактом уговоренной с двоих лавок суммы монастырю нашему пе уплатил и монахов наших, к ему, Доманскому, за показуемою долговою суммою с монастыря многократно посылаемых, всегда скверно ругая, с бесчестием прогонял; но 1757 года и самый тот монастыря нашего дом, в котором он, Доманский, две лавки только по контракту с 1749 года от нас держал, со вебми лавками, погребами и жильями в том доме обретающимся, он, Доманский, регенту канцелярии повета Ошмянского за 1000 талярей (а тот дом достался греко-российскому нашему монастырю по декрету виленского магистрата в 10000 талярей), яко свое собственное добро уступить договорился; и уже бы был он же, Доманский, целый тот монастыря нашего дом поверенному, от означенного Ошмянского регента нарочно с тем намерением в Вильню присланному, за показуемый безценок продал и в вечное владение отдал, ежели бы я был его, Доманского, в такой злодейской хитрости плетьми не предварил, ведая всесовершенно, что изрядный тот каменный и бедному пнашему монастырю, яко па самом рышке состоящий, много-прибыльный и необходимо-нужный дом, пропал бы был вечными часы так точно, как и все наши благочестивые, ушятами и римлянами разбойническо-завладенные монастыри, церкви и их припадлежности; ибо ежели греко-российскому нашему монастырю не только по своим всеудобъвозможным старательствам и в судебных Великого Княжества Литовского местах надлежащим порядком домогательством, но и по чинимым в силу указа, из Святейшого Правительствующого Синода в государственную Ипостранных дел Коллегио в 17523 году посланного, через российского нашего в Варшаве послапника господина Гросса канцлеру литовскому князю Чарторижскому пеоднократным представлениям, пнельзя было управиться с ним, Мартином Доманским, виленским мужником,—то что было уж думать о вышьпоказанном Ошмянском регенте, который пе только есть знатный шляхтич, по и сам приказный человек. Как скоро мне о воспомипаемом Мартина Домапского с регептом Ошмянским за целую пашу монастырскую камяпицю злоковарном договоре ведомость пришла, то я пошел сам в магистрат и в полном магистратском заседании пачал всех господ судей всепокорнейше просить, дабы они, в разсуждении так знатпой обиды мопастырю нашему от Ошмянского регента, через злодейскую Мартипа пДоманского хитрость последовать имеющей, за силу шести магистратских и королевских декретов противо ответчика нашего Мартина Доманского состоявшихся, непременное и всеконечное исполпение учинив, монастырские наши издревле крепостные лавки, Мартипом Доманским пеправедно и неправильно завладенные, урядовою своею властио по прежнему пам в вечнопаследственное владение поручили. По которому моему представлению и прошению приданы мне были тот час с магистрату два урядовые пачальники: один магистрата виленского райца Андрей Корбутович, а другий магдебурыи виленской регент Томаш Филипович; кои два пачальникн, когда со мною к Мартину Доманскому пришли и именем не только всего виленского магистрата, но и самого его польско - королевского величества, монастырские наши лавки поручать мне начали; то он, Доманский, весь магистрат всенародно бесчестными и скверными словами ругая, начальников тех двоих и мене сч бесчестием и угрожением побоев прогнал. Я потаким обстоятельствам разсуждая, что ответчик наш Мартин Доманский ни виленского магистрата, ни самого своего государя, польского короля, не слушается, а как бы не только те две лавки, но и вся наша монастырская камяница, регенту Ошмянскому не досталась (дело времени не терпит), судил зга благо российскому нащему генералу господину Даревскому, который тогда в монастыре нашем квартерою стоял, по делу нашему с Доманским всю гисторию обстоятельно росказать; а во уверение того самые подлинные виленско-магдебургские и королевские, противо его, Доманского, состоявшиеся декреты представить и у Его Превосходительства совета и вспоможения просить. Который наш российский генерал господин Даревский, по выслушании от мене всей оной обстоятельной гистории и по вычитании всех означенных подлинных декретов, в ответ мне сказал: ваш де ответчик Мартин Доманский давно уже обявлен баннитом и шельмою пнадворных королевских судов декретом; а за силу де ваших поляческих государственных узаконений, ктобы баннита и шельму как ни изобидел либо в смерть его убил, за то ни сам он, баннит, за себе, ни другий кто за него, пи в каком суде но истец; на сем основании можно де вам и с Мартином Доманским, как с шельмою поступив, лавки свои отобрать, регенту Ошмянскому в руки не допустить. А дабы де, при отобрании вами монастырских своих лавок, не могло какое смятение от него бездельника последовать, то я де офицеру, при российском нашем на рынке карауле находящемуся, прикажу, для безонасности вашей и ваших людей несколько человека солдатов придать. По такому совету, от госнодина генерала Даревского мне поданному, испросив я паки у магистрате тех же двоих, что и ирежде, урядовых начальников, ношел к Мартину Доманскому для отобрания монастырских своих лавок. Которые два пачальники, когда начали его, Доманского, именем магистратским и королевским к отдаче лавок уговаривать и декреты, как виленско -магдебурские, так и королевские, при всенародно пред ним читать; то он, Доманский, все те декреты у регента Филипповича с рук вырвав и на землю бросив, начал скверноми словами магистрат бранить, а райцу, регента и мене с бесчестием от лавок гонить. На что я ему, Доманскому, сказал: «разве вам, господин Доманский, по ваших магдебурских и королевских декретах, наш еще московский декрет написать»?—Даром де, пиши и московский; мне и в том нужды нет.—По которых его, Доманского, словах приказал я монастырским своим четырем служителям, его, господина Доманского, на куль соломы положить и ему, Мартину Доманскому, 100 плетей, а сыну его Стефану 50 дать. Потом, лавки свои с товарами его, Доманского, замкнув и печатьми не магистратскими, которыя он несколько раз отрывал, но своими монастырскими запечатав, российский караул, от господина генерала Даревского испрошенный, к лавкам приставил. Который караул при тех лавках через три недели стоял, покаместь он, Доманский, монастырю нашему надлежащей от него должной суммы, а именно, 3000 золотых польских, не уплатил. По которой уплатке немедленно он, Мартин Доманский, все свои товары с лавок наших в целости забрал, а мы монастырские наши лавки по прежнему в мирное владение приняли. Которого моего всего об нем, Мартине Доманском, неложного представления во уверение прилагаю Духовной Митрополии Киевские Консистории под литерою А, указ Святейшого Правительствующого Синод под литерою Б, декрет магдебурии виленский под литерою В, декрет надворных королевских судов под литерою Г, квитанцию от греко-российского нашего монастыря Мартину Доманскому, за 3000 золотых польских данную, под литерою Д, реестр, по коим именно монастырским претенсиям взято с него, Доманского, 3000 золотых польских.
Чего всего в разсуждении, как я могл по этим епископским и референдарским представлениям противу справедливости и прав поступать? Как могл безопасность виленских граждан, правами столь утвержденную, нарушить? Как же могл и виленский магистрат, почитая обиду одного Доманского из своих за свою общую, ему, виленскому епископу, своему протектору, сильные жалобы на мене приносить? Ибо сие так точно было бы бездельно и посмеяния достойно, как и то, ежели бы кто виленскому мещанину, яко злодею, по королевскому декрету голову отрубил, а литовский бы референдар представлял, что тем безопаспость виленских граждан нарушена; виленский же епископ говорил бы, что в том виленский магистрат, который особливейшия привилегии имеет, почитая обиду одного из своих за свою общую, ему, епископу, яко протектору своему, сильные жалобы приносил. Вить это всякому вестимо да и всегосветными правами утверждено, чта шельма от честпых людей выключается, а потому и в числе мещан не считается, последовательно и все своц права и привилегии теряет; а буде я Мартину Доманскому сто плетей дал пе яко шельме, но яко честпому человеку и виленскому упривилиованпому мещанину, то где тот протест, который на мене от Доманского в магистрате принят? и где тот протест, который на мепе ж от виленского магистрата в надворный королевский суд послан? где и тая претенсия, которую бы к российскому пашему гепералу господину Даревскому за приданных мне для отобрания лавок солдатов и за приставленный к запечатанным Доманского товарам караул он же, виленский епискон, делал? Нигде пичего о том пе слыхать. Стыдно было вилепскому епископу во всем Великом Княжестве Литовском, где ни есть, про Доманского спомянуть; по здесь у нас в России, через пресное свое исчадие господнна Ржишевского, сыскал оп, епископ, случай польского своего шельму честным человеком делать, господином называть и всеми мерами защищать, а то единственне для того, чтоб по этому случаю обиды, мною яко бы честпому и невинпому человеку причиненной, мене, обмарав, с благочестивого виленского монастыря прогнать. Весь виленский магистрать и в помышлеши своем пе имел ему, епископу, па мене за Доманского жалобы приносить; ибо когда на другой день Светлого Христова Воскресения случилось быть всему магистрату у него, епископа, с поздравлешем, и оп, епископ, начал им представлять, что здешний де сизматический игумен позавчерашнего дци зделал початок козацкого своего правосудия первие от вас, мирского чица людей, посля де приймется за униятское духовенство, которое многия сизматицкия церкви во владеиии своем имеет, а потом де доберется и до мене; м для того де надлежит нам всем сие чувствовать и заблаговременно опасатся, чтоб этот злый и всехитростнивый сизматик, пользуясь случаем многочисленного российского ныне в нашем государстве находящагося войска, не воскресил нам Хмельнищины. на, нашу погибель. На которые его епископские слова первый виленского магистрата бургомистер Ян Киборт в ответ сказал: «что де касается к делу Доманского, то мы все магистратом здешнему сизматицкому игумену попремного благодарствуем, что он обиду нашу и бесчестие отомстил, и которого безприкладного злодея плута и шельму не могли мы по паутинным нашим законам не только городом Вильнею, но и Великим Княжеством Литовским, через осем лет укротить, того он четырма монастырскими людьми да двема плетьми в четверть часа всесовершенно укротил и нам всем в магистрате и в городе тихомирие зделал».
Это суть мои противу представлений от виленского епископа Зенковича да литовского референдара Масальского, в государственную Иностранных дел Коллегию, а оттуду в Святейший Правительствующий Синод, на мене присланных, оправдательные ответы; с которых их поляческих представлений, а моих отвепгов всяк может ныне явновидно усмотрет, что не только дробные, но и самые крупные, то есть референдары, епископы и сенаторы, господа поляки, пуще брешут, нежели нашие русские собаки, и что я, по таким их поляческим ложным представлениям и негодным оклеветаниям, напрасно, прежде востребования от мене ответа, в Вильне от настоятельского правления отрешен, а здесь в России четвертый уж год под следствием стражду. О котором моем, по представлениям виленского епископа и литовского референдара, отрешении православные могилевские мещане, известясь, написали письмо, 1758 года генваря 27 дня, к благочестивому Виленскому братству следующого содержания: «слух де всенародный носится по всей Литве, что ваш виленский старший 1иеромонах Феофан сего текущого генваря 6 дня в день Богоявлений Господних с монастыря своего со всем тамошним православным народом и российским воинством на реку Вилею до горы ногами ишол; в соломяные колоколы звонил, с пушок травяных так громко палип, что папу в Риме перепугал; погружением креста в воду реку Вилею зажегл и до капле выжегл. Как де виленский епископ и литовский референдар об этих его, старшого, непорядочных поступках и продерзостях российского в Варшаве посольства к секретарю господину Ржишевскому нацишут, а он, Ржишевский, высокоминистерским своим, на основании государственных наших поляческих узаконений, миением подкрепит и с египетской епископа виленского да референдаря литовского тьмы полудневный свет зделает, — то ваш де старший горчайшею смертию постраждет».