Br
Брестчина
Производит · Предлагает · Приглашает

Документ XXX, часть 4: записка о положении православия: современная версия

Документ XXX, часть 4: записка о положении православия. Издание, с. 191-211. Современная версия.

Копия с письма бывого виленского старшого иеромонаха Феофана к обер-секретарю Иностранной Коллегии Андрею Никифоровичу Суровцову, от 15 генваря 1759 года, в Санктпетербурге поданного.

По титуле: Было ль по чему преосвященному Санктпетербургскому пред его сиятелством графом канцлером неслыханные нарекания на мене произносить и существенно по этим своим нареканиям, от дела мене оторвав, с Иностранной Коллегии в Святейший Синод требовать,—может о сем всяк разсудить с доношения, посланного от мене в Святейший Синод. И понеже еще прежде присланного на мене из Вильны доношения некоторые из Святейшого Синода членов договорились между собою, как бы мене в свои руки попасть и что со мною зделать, то те все их нарекания, были только харя для прикрытия злохитрных своих святительских умышлений. Того ради, ваше высокородие всепокорнейше прошу как копию доношения, которое я сегож месяца генваря 11 д. в Святейший Синод послал, так и другое мое здесь же приложенное доношение первее господам министрам представить, а потом к его сиятелству графу канцлеру послать, дабы я доношением, при котором мене Иностранная Коллегия, прежде окончания моего дела, в Святейший Синод имеет отправить, не был предан за ревностные и верноподданнические мои труды в очевидную погибель: ибо уже и солдаты с Святейшого Синода за мною посланы; а инако, находясь в опасности здравия, чести и самой жизни, принужден буду самую Всемилостивую Государыню трудить.

Копия с прошения бывого виленского старшого иеромонаха Феофана Его Высокопревосходительству Ивану Ивановичу Шувалову, от 24 д. генваря 1759 года, в Санктпетербурге поданного.

По титуле: Вашего Высокопревосходительства являемая всем бедным и безпомощным людям милость подала мне дерзновение, а моя самокрайнейшая нужда убедила мене Вашему Высокопревосходительству этим моим маловажным прошением стужать, всепокорнейше доносить, коим образом я, нижайший, будучи в Великом Княжестве Литовском благочестивого российского монастыря настоятелем, принял на себе труд как бы пастырскою ревностию Святейшого Правительствующого Синода, а высокоминистерским пособием государственной Иностранных дел Коллегии не только остаток нашего грекороссийского закона в Польще не поколебимо удержаться, но как бы и все благочестивые монастыре и церкви по прежнему освободиться возмогли, которые польское римской вере духовенство у единоверных наших не по каким правильным причинам, но бессовестно, нагло, усильственно и с премногим кровопролитием отняло. О чем от мене в Иностранную Коллегию по секретной экспедиции пространное дело подано, которое утверждается на общенародных узаконениях, на заключенных между Россиею и Польщею вечномирных трактатах и на имянных Её Императорского Воличества нашей Всемилостивейшей Государини и дражайшого Её родителя высокославные и вечнодостойные памяти государя императора Петра Первого указах; хотя же Иностранная Коллегия, показанное мое дело с немалою ра достию приняла и в оном деле всемерно и знатно труждается, однако из Святейшого Синода членов преосвященной Санктпетербургской и его единомышленники, вместо того, чтоб мне в трудах моих общеполезных и толь тяжелых, по пастырскому своему долгу, вспоможение делать, противным образом, так жестоко па мене враждуют и гонят, что я, ныне по их угрожениям и хитростным проискам, не токмо с моею честию и здравием, но и с самою жизнию в опасности нахожусь. Того ради, яко бедной и безпомощной человек, в глубочайшем моем смирении, к стопам Вашего Высокопревосходительства припадаю и всепокорнейше прошу Святейшого Синода члену, преподобнейшому господину отцу Гедиону, архимандриту Свято-Тронцкия Сергиевы Лавры, милостиво зарекомендовать, дабы муж, которой, по силе божественных правил и высокомонарших КЕя Императорского Величества указов, правосудие без всякого пристрастия наблюдает, мене от напрасного нападения архиецископа Сильвестра и его единомысленников до тех пор в Святейшем Сииоде защищал, покамисть вышъреченное мое дело обстоятельно и совершенно не представцтся.

Экстракт с указа в Святейшем Правитехльствующем Синоде к преосвященному Арсению, митрополиту киевскому, февраля 5 д. 1759 года состоявшагося.

По указу Её Императорского Величества, Святейший Синод, слушав взнесенного Коллегии Иностранных дел на посланные в оную Её Императорского Величества из Святейшого Правительствующого Синода указы о бывом виленском старшом иеромонахе ЭФеофане Леонтовиче, в туюж Коллегию отосланном, к надлежащему о показыванных им, Леонтовичем, тамошних заграничных, до благочестия касающихся, обстоятельствах рассмотрению, во ответ доношения, коим, между протчого, представлено, что оной Коллегии ныне до его, иеромонаха Феофана, никакой потребности нет, и по представлению Вашего Преосвященства можно его, Леонтовича, ныне к Вашему Преосвященству отправить. А что де касается до учененных им, Леонтовичем, по делу о находащихся в Польще и Литве трекороссийского закона людех, поданных от него в Коллегию (с коего при том приложена копия, с следующими к тому подлинными приложениями и учиненными с некоторых из них переводами) пространных представлений, то де оные в той Кохлегии уже рассмотрены и, по разсуждению оной же Коллегии, все те представленния им, Леонтовичем, неумеренные средства, за показанными в том доношении резонами, отнюдь в действо произведены быть не могут. Разве не излишне б было приказать ныне назначенную им, Леонтовичем, в доношении своем от имепи грекороссийские в Польще церкви жалобу, на латинском или польском языке, в запас ему ж, Леонтовичу, сочинить и на аппробацию Святейшому Синоду представить. Того ради приказали, по означенному в Коллегии Иностранных дел представлению, вышепомянутую жалобу, не разглашая и не объявляя никому, сочинить на российском и на латинском или польском языках, под особливым Вашего Преосвященства наблюдением, благопристойным образом, в подлежащих терминах, тверло и ясно, основательно и доказательно, с вероятными доводами, порядочно и политично, со всякою умеренностию. Потом же, оное его, иеромонаха Леонтовича, сочинение рассмотря Вашему Преосвященству во всем испытно, и, буди викакого в нем сумнительства и противного не обращается, при доношении своем к рассмотрению прислать с верною оказиею в Святейший Синод.

К сему приложению руку приложил бывый виленский старший иеромонах Феофан Леонтович Дорумин.

Д. —Копия съдоношения, посланногоиз Вильны в Киев касательно озлобления и защищения единоверных наших в Польще людей.

Великому господину ясне в Богу преосвященнейшему Тимофею Щербацкому, архиепископу митрополиту Киевскому, Галицкому и Малой России, покорнейшое доногшение.

Прошедшого 1755 года, ноября 22 д., в день погребения покойного Самуила Журобинского, мещанина и купца знатного виленского благочестивого, ишол я со всею братиею и братством здешним за телом помянутого господина, с обыкновенною церемониею и пением грекороссийской церкви; а студенты здешние езуитские, окружив нас со всех сторон и присовокупив к себе немалое число из мещанской челяди обоего пола, почали шуметь, набоженству нашему наругатся и с пения церкви нашей при погребении преставльшихся обыкновенного: Святый Боже е? саеи., бесстыдным своим козлогласием насмеватся, грязью, кирпичами и камениям на нас бросать. На что смотря, един урмянин (которого имя и прозвание вестимо), или от студентов нарочно напрошен или сам 97ъ себе такою их продерзостию поощрен, не усумнелся между наших людей на лошади ворваться и 1еромонаха, который пред гробом умершого с крестом ишол, плетью нещадно бить, а при том и на других наших же людей, которые около гроба ишли, лошадью нафжздить и плетью равгонять. С такою честию нас помянутые студенты от ратушной площади аж до самой Острой брамы в монастырь и в церковь опровожали. Которое явственное безбожие видячи, самые ж римляне господа майстратовые и вся купецкая изба принуждены одни с них назад поворотится, а другие в доски, на публичной Остробрамской улице стоящие, схоронится. Какия еще пвакости и неприличыя теж студенты во время надтробного пения над помянутым господином Журобинским в церкве нашой делали, не только пером описыват, но и языком сказывать трудно. Такой обиды не могучи я терпеть и с немалого помянутых студентов числа несколько самых приводцов по имяни, прозванию и какой кто школы записав, жалобу свою езуитам не единожды представлял и правосудия просил; но в ответ от них сие получилъс тех де студентов одни бежали, другие кармелитами стали, а третие ни каким образом такого позору на себеиметь не могут; и вы де, сизматики, напрасно на академию нашу нападаете и честных людей, а найшаче больших господ, детей порочите. На что мы, хотя и свидетелей из самых римлян им езуитам представляли, однако ничего не успели. Потом, когда я господину бискупу здешнему на тех же студентов и мещанских служителей жалобу приносил и просил, чтоб он, яко первый здешний сенатор, высокоповелительный господин и премудрий архипастырь, ко отвращенно других каких либо еше горших безчиний и больших опасностей повелел народу по всем церквам через проповедников, а студентам через езуитов, такую продерзость запретить, то господин бискуп во ответ ине сказал: я де народа удержать не могу и, чтоб проповедники по церквам запрещали, никогда сего не зделаю, а вы де впред можете умерших своих, без всякой церемонии церкви вашей, тайно ночью погребать. На что я когда ему мирные трактаты, конституции сеймовые, разных польских государей привилегии, всех чинов Речи-посполитой, в том числе и бискупов виленских, антецессоров его, клятвенные обещания, всякого польского государя присягу при коронации и ныне владеющого короля несколько грамот. к нему ж самому, бискупу виленскому, писанных, в защищение свободы благочестия нашего представлял,—то мне во ответ сказал езуита духовник его: всякож, а он сам, бискуп, и мы де имеем конституции (от римского духовенства безъсовестно вымышленные, понеже их нигде и никогда не публиковано и ни накаком сейме не подтверждено), за силу которых де несвободно вам во всем Польском государстве ни единой церкви иметь, а что де мы до сих пор вам терпели, о том будет рассмотревие на следующем сейме.

Что же де касается грамот королевских, ко мне об вас писанных, то Его де Величество сам един не может мне ни в чем указать. Этая явственная бискунская поноровка повод студентам подала и к другой еще горшой продерзости, которая сего 756 года, марта 8 д., в церкве нашей воспоследовала, о чем я тот час, через наместника здешнего Варлаама Владычку, к езуитам записку, с показанием имени и прозвания тех студентов, послал на латинском языке следующого содержания:

Список немногих из многих, которые вчера в нашем греко-российском храме, посвященном божественной службе, месте для всех народов священном и чтимом, в начале чтения Евангелия о страстях Господа и Спасителя нашего Иисуса Христа, забыв не только христианство, но и язычество, и саму человеческую природу, ужасными воплями, криками, непристойными песенками, которыми оглашался весь дом Божий, более чем по-звериному бесчинствовали (о горе! ученики ученейших мужей).

На которую мою, свидетелми утвержденную, записку тож. де я от езуитов и от бискупа во ответ получил, что и прежде. Из чего паки воспоследовало, что сего ж 1756 году мая 28 д. тех же езуитов студенты, учинив нечаянное нападение на благочестивый монастыр, каменям большим и бервеням колокольню отбили, ворота монастырские и форту разламали, в келиях двери и замки поотбивали, окны на малыя части покрушили, монахов побили, бороды им повыривали, целой монастыр пустынею зделали и при том неоднократно похвалки чинили на монастыр сей днем или ночью напасть, зажечь и в конец разорить. монахов позабивать. и благочестие наше совсем отсюду искоренить. От которого страху монахи здешние (где кой могл) крылись, а за монастырем живущие благочестивые не смели из изб своих на улицу выходить; и так. монастыр наш целую неделю всего церковного служения принужден был лишится. Евуиты учеников своих за то не только не наказывали и не воздерживали, но и к большему еще опасению нашему повод им подавали похвалками своими, которыми всегда грозили, сказуя: ежели де студенты наши раззадиоратся, то кто их воздержать может; и учинять де сизматикам, что схотят. Господин бискуп здешний, по прошению моему, ни малейшой нам в так опасном случаи отрады не делал; студентов не воздерживал; иезуитам не запрещцал; езуиты не перестают и теперь ябедей сопдлетать, яко бы я к такому нанадению сам повод подал, затягши насильно шести студентов в монастыр, с которых пять в тюрму бросил, а шестого неведомо где подел; и оные де студенты никакой обиды монастыру не делали, как только близ церкви нашой пилкою забавлялись. И потому, не только они, езуиты сами и бискуп виленский, в Дрезден и в Варшаву на мене писали, но идругих еще здешних больших светских господ просили, чтоб и че письмами своими в Санктпетербург жалобу на мене приносили. В которых своих ябедах езуиты весьма бесстыдно и противу совести поступают, ибо помянутое нападение зделалось во время крестного хождения римского из катедры до кармелитов босых мимо наш монастырь; для которой церемонии по всем римским монастырям (было) звонене, кроме нащего, за что немалое число студентов, раззадиорившись, вломились в цвинтар наш и первые начали в окна церковные каменьям бросать; потом у колокольни замок отбивать. А когда увидели, что монахов два из монастыря бежат и именем префекта их им грозят, то они, бросивши каменъям на монахов, из цвинтаря в крестное хождение пошли, а два студенты остались в цвинтаре; коих я приказал до тех пор из монастыря не выпустить, покаместь иеромонах, посланный от мене к префекту езуитскому, который в помянутом кармелитском монастыре, тут же с нами в соседстве находящемся, на праздпике был, с известием не поворотится и кого ни есть от префекта не приведет для уверения, что я от студентов заподлинно изобижден, и не (езуиты сказуют) напрасно на академио их нападаю и честных людей безвинно порочу. Студенты, тут же с префектом бывшие на праздники, послушав от иеромонаха моего представляемую префекту обиду и что в доказательство оной два студенты мною удержаны до определения его, тот час, с праздника побежав, начали ломится в монастырские наши ворота. Которое насилие хотячи я от монастыря - отвратит, с помяпутых двоих студентов взял подписку своеручпую, с показанием: кто именно окна в церкве повыбивал и кто замок у колокольни отбил, приказал их с келии своей со всякою честию за ворота монастырские выпустить, как и прежде, ни единого слова противного никто як здесь в монастыре не говорил. Которые два студента, вышедши за ворота, хотя многократно других от насилия удерживали и сказывали, что они от мене ни в чем не изобиждены, только что имена тех своеручно задисали, которые монастырю обиду зделали; однако, товарищи их, на все те слова не взирая, от намерения своего не престали, покаместь монастыря не разорили. Что сей мой донос пред Вашим Преосвященством по всему верный и неложный, в том может вся братия сего мопастыря и братство, також и офицер российский, капитан Ямбурского драгунского полку, господин фон-Зиферет, присягу учинить и своеручно подписатся; весь магистрат и целая изба купецкая засвидетельствует как о сем случаи, так и о других обидах, которие нам здесь ради единого благочестия от римских попов (и) студентов делаются.

Писал я о сем тот час к министру российскому господину Гросу в Дрезден, который представленною своею Его Королевскому Величеству польскому о показанных обидах наших промемориею исходатайствовал, что Его Величество для учинения немедленной сатисфакции две грамоты,—едну к бискупу виленскому, а другую к гетману великому Великого Княжества Литовского, яко воеводе города Вильня, приказал написать; но и по сей час еще отнюдь ничего ни о сатисфакции ни об инквизиции не слыхать. йбо этие и другие как большие, так и меньшие, господа смотрят не много не только па указы, но и на прошение королевское, от чего происходит, что в обидах наших все мирные трактаты, все сеймовые конституции, все польских государей клятвенные обещания, все их привилегии и грамоты, все нашего российского министерства домагательства, ни мало нам не пользуют: хотя мы в здешних судах, где и каким образом надлежить, по колько десятков лет, с немалым трудом и денежным уроном, милости просим.

Правда, что польское министерство нам за обиду нашу в здешних судах искать пе только не воспящает, но еще и показует, в каком именно суде и как правосудие получить, да благочестио наше, которое нам, а найпаче духовенству здешнему, солью есть в очах, понуждает их различными злохитрными образы нас уводить и безконечную нам волокиту делать. Умеют они весьма искусно мягкими и умащенными (которые суть стрелы) министерскими своими обнадеживаниями и королевскими обещаниями покрывать, в чом не одиножды и росписуются; за которое их мнимое доброхотство и в правосудии безпристрастие министерство наше российское по премногу им благодарит и нас в польских судах не отступно милости просить (которой мы ежегодно около ста червонных приносим на жертву) понуждает, не взирая они, наши господа министры, на то, что от двадцати и более лет, по силе помянутых министерства польского обнадеживаний и королевских обещаний, ни единое исполнение в обидах наших чинимо не было, хотя мы непрестанно по судам здешним бедствуем и останнюю денгу, к крайнему убогих наших монастырей разорению, теряем.

Образец хитрости министров и судей польских, которым они нас и министров наших через так много лет водят и уводят, есть следующий: в судах, трибунальном и надворном королевском, по здешнему ассесория называемом, всякого челобитчика и ответчика дело вписуется по реестру; которых дел собирается обыкновенно до колька сот и до тысящи слишком, а решится разве несколько десятков, за краткость полугодичного сроку, для показанных судов определяемого.

Потому всяк праведной истец через благодетелей, приятелей и немалую денежную сумму всемерное старание прилагает, чтоб его дело с ответческою стороною под высоким нумером вписано было и к решению судовому пришло; а вопреки, неправедный ответчик через тоеж помянутое средство, сугубо еще употребляемое, всеми силами тщится, чтоб дело его с челобитчиком под самым нижшим нумером вписано было и, следовательно, к рассмотрениюо в суде никаким образом прийтить не могло. Буди же иногда челобитческая сторона через сильнейших другов своихь и большие датки преодолеет, то ответчик может ослушным стать, и либо дело свое с единого, например, ассоссорияльного суда в другой трибунальной перенесть и внов производить начать, либо в том же суде на троих сроках не явиться, а на четвертом, три обвинительные декреты, за ослушность его на него изданные, королевским пособительным (по здешнему глейт называемым) писанием уничтожить, себе очистить и челобитчику своему по прежнему новую волокиту делать. Буди же бы еще и другой раз тая ж челобитческая сторона его ответчика преодолела и декрет обвинительный четвертый, уже изданный на него было, по которому декрету силен истец свое отобрать и из имения ответческого за проторы и убытки себе наградить: тогда надлежит истцу, испросив в суде начальника коего и придав ему несколько шляхты, к отвечику своему своему послать с требованием возвращения неправильно им, ответчиком, завладенного добра, против когорого поезду он, ответчик, боронится словесно н помлнутого начальника с товарищи отправляет обратно. Потом, он же, истец, собрав другой поезд, посылает к немуж, ответчику, с вышъпомянутым требованием; против которого поезду он же, ответчик, боронится письменно и начальника судового к завладенному собою добру не допущает. За третим разом тот же. истед, собрав шляхты, подданых своих и других наемных (сколько возможно) людей, на сопротивника своего нападает насильно, вооруженною рукою; а сопротивник, також не малое число людей при себе имея, насилие насилие насилием отражает. В каком. случаи, ужасные и несказанные побои, забойства и кровопролития обыкновенно приключаются. Наконец, что касается привращения, отнятого добра, декретом трибунальским. либо ассессориальным. истцу присужденного, то, кто дужший, тот лучшй.

Отсюду можно усмотреть, как нам, подлого состояния людям, с единого подаяния милостини бедственное пренитание имеющим, да паче всего еще в самовольном и неукротимом благочестоне-- навистном народе Польском, в вере несогласным будущим, за обиду свою с господином Масальским, фельдмаршалом литовским, с господином Пискевичем, бискупом жмудским, с го-- сподином Ивановским, старостою минским, и протчиими большими господами, графами и князями в вышеписанных здешних судах. исправится и обвинительный декрет на пих получить? А буде бы паче чаяния (чего еще все министров наших креичайшия устные и письменные домогательства, все государей польских до канцлеров в ассесории и до маршалов в трибунали о обидах наших. чувствительно писанные грамоты от пятьдесяти более лет досих пор не доказали и до конечного истребления греческой веры отсюду не докажут)и зделалось сие, чтоб показанный обвинительный декрет на их изобидетелей наших издан был; то как нам, комарам, на, их, слоней, нападать и драку с ними делать?

Того ради его превосходительство, Римской империи граф фон-Кейзерлинг, бывой прежде при польском дворе российский министерь, который, или тяжесть и пред господами польскими огиду защищения монастырей и церквей здешних благочестивых из себе сбросить умыслив, или в лести и коварстве господина Ржишевского и господ министров польских, от духовенства своего наущаемых, не остерегся, склоняясь па злохитренной совет их, мнение свое в Иностранную Коллегию представил, чтоб, нам, не утруждая польского и российского двора, за обиды свои в здВшних надлежащих судах искать, то есть, о разорении благочестия у самых разорителей милости просить, все монастыри и церкви благочестивые здесь находящиясь, он, господин Кейзерлинг, погубил и папе римскому видимо в руки отдал; ибо понеже 1, в России, которой прежде едино польские господа и духовенсгво опасаясь, благочестию нашему обид делать не дерзали, мнение его, господина Кейзерлинга, принято за непоколебимо; 2, в здешних судак, до которых нас хитрость министров польских через господина Кейзерлинга отсыдает, делается нам при крайнем убожестве разорение, посмеяние, паругание, безконечная волокита и отчаяние, а изобидетелям нащим и всякому здешнему господину, пану и мужику оттуду безопасность и поощрение более еще нас изобиждать, теперь уже нам ни отнятых монастырей, церквей, маетностей и грунтов когда было добится, ни тех, которыми еще до времени со страхом и трепетом владеем, удержать, ни гонений, насилий, побоев и забойств, которые нам почти ежеденно единого ради благочестия приключаются, от себе отвратить никакой надежды неть.

Надлежало было его превосходительству господину Кейзерлингу изрядной сей и самой легчайшой (на словах и бумаги) проэкта своего образец действием подтвердить и, по крайней мере, един монастырь либо церковь благочествую у римлян отобрать и нас впред суммою денежною довольною, в здешних судах необходимо нам нужною, снабдеть; а понеже сие ни нашею долговременною и непрестанною, с немалым денежным уроном, в силу его проэкта, по судам здешним волокитою, ни его самого о нас высокоминистерским у короля польского предстательством и найкрепчайшим у министров польских, а паче во время ассесории у канцлера, а во время трибуналу у маршалка, неоднократпым домогательством зделатся не могло; то мы ныше в сем мнении находимся, что ежели нам здесь, за всеусердиейшим хадатайством и всемерным домогательством министра российского господина Гросса, в силу указа, из Святейшого Правительствующого Синода, в Иностранную Коллегии посланного с едним (Мартин Доманский называемым) мужиком, да к томуж еще декретом, и столько магдебурскому виленскому, но и надворному королевскому ослушным, через несколько годов исправится нельзя, то пуще еще з большим какимълибо господином, а найпаче духовным, разве последуя нроэкту господина Кейзерлинга, и те монастыри, которые еще до времени держим, на датки, в здешних судах вымогаемые, изнурить, разорить и впусте оставить. И прежде проэкта господина Кейзерлинга все антецессори, довольную денгу в монастыре виленском имея, в обидах своих, недремлющим оком прав и судов здешних но колько десятков лет наблюдали, но в отраду себе ничего больш не получили, кроме отъсрочных, то есть, безонечно волокитных (по здешнему ремессы называемых) декретов, которых не един сундук в монастыре нашем в целости хранится, и тем только единым утешаемся; а монастырей, маетностей и грунтов отнятых, как они, антецессори, прежде, так и мы ныне лишаемся.

Что касается обхождения нашего, з здешними господами свецкими, духовными и народом, которое, яко немиролюбное, гордое, свирепое, задиорливое, неучтивое и всяким безчиниям подверженное, всего нещастия нашего здесь сказуется быть виною; то сие тогда разве статься может, когда едина овца между тысячью волков резвится начнет, а соль очам приятна и любима будет. Единым словом сказать: аще бысьмы были отъРима, Рим убо свое любил бы; а понеже несьми от Рима, сего ради не навидит нас Рим. От коей единой ненависти все вражды, гонения, все беды и обиды на нас возстают, которыя злохитренная попов римских ябеда вышпомянутыми пороками бессовестно вымышленными и нами бесстыдно причитаемыми, весьма искусно покрывает, а нас не только пред двором польским, но через министров наших, ложными своими представлениями обольщенных, и пред двором российским в огиду, омерзение и крайнюю немилость приводит чтоб нам, за обиды свои от них учиненные, и жалоб приносить нельзя было.

Какая вина была иеромонаха Порфирия Жураховского, которого я отсюду в деревню здешнего девичого монастыря, называемую Жабовищизна к подданным тамошним благочестивым, для действия таинств церкви нашей, послал, что его в переезде з помянутой девичой деревни до Минска через село Буцевичи, поп унеятской Буцевицкой, сего 8 д. августа, различными бесчестными и нещадными побоями до полусмерти прибил, муро, воз, коня и другия вещи забрал и на унею подписатся принудил?

Какая вина была и самого отца старшого, игумена Сильвестра Добрыни, который сего ж месяца 13 д. к празднику Успения Пресвятой Богородицы в Вевейской монастырь ехал, что его шлахтич здешний Саваневский, с товарищи своими, за Руднецкими воротами нападши о полудни, при всенародно по щокам бил, за волоса рвал, канак с него сорвал и обухом несколько ударов по спине дал, воз и лошадей забрал, потом господаря нашего монастырского, который отца старшого посля той конфузии обратно в монастырь отпроважал, до полусмерти порубил?

Какая ж вина и моя, что мене студенты езуитские (как выше прописано) столько изобидели и монастырь разорили? В которой так знатной обиде моей господин Ржишевский, нашего российского в Варшаве посольства секретарь, яко верноприсяжный перкви римской сын, более поверил бискупскому, нежели моему истинному н свидетельством самих же римлян подкрепленному доносу, и так (думаю) в Иностранную Коллегио прописал, а отътуду в Святейший Синод представлено будет: ибо он, господин Ржишевский, в письме своем ко мне мене обвиняет и властию бискупа виленского, силою духовенства римского, самовольством студентов езуитских и свободою народа Польского жестоко стращает.

Хотя же как прежде моей обиде, так и ныне о помянутых вновь приключившихся двоих, не преминул тот час к министру российскому для предъотвращения всяких ябед, за известие написать, а здесь в городе протест учинить, в трибунал челобитную подать, сумму денежную, правом определенную, надлежаще уплатить и при том господина маршалка и депутатов неоднократно всепокорнейше просить, чтоб они, в разсуждении всех тех прав, за силу которых благочестие наше здесь ненарушимо должно хранимо быть, высокомилостивое рассмотрение учинив, изобидетелей наших без наказания, во образец протчиим, не оставили; однако, господин маршалок Флеминг с депутатами до тех пор с приговором и децизиею в деле нашом промедлели, покаместь в судах трибунальных дни отсрочные не наступили, в которые челобитчикам вышпоказанные ремиссы. то ест, отсрочные, или паче безконечно волокитные, декреты до предьбудущих на другом месте трибунальных судов выдаются.

По случаю прибывшого в здешнее литовское местечко, Ковно называемое, российского офицера, написал было некто из знатной шляхты сюды к господину маршалку Флемингу, яко бы тот офицер нарочно отправлен был из Санктпетербурга в Вильню для следствия не только о недавно воспоследовавших, по и обо всех прежде в Великом Княжестве Литовском учиненных благочестию нашему обидах; которое писание господинт маршалок получив и, во время феерверка на. день рождения короля польского, призвав к себе офицера российского драгунского Ямбурского полку капитана господина фон-Зейферта, объявил ему, господину капитану, езуитской в рассмотрении обиды нашей обман, а свое бесчестие, и при том просил, чтоб он, господин капитан, мне советовал жалобу, на езуитов представленную, без всякого сумнения и опасения возобновить, а я (де), с моей стороны, всемерное старание приложу, чтоб монастырь тот грекороссийской, за обиды свои желаемую сатисфакцию получил.

Езуиты також пеотступным своим прошением и клятвенными обязательствы начали убеждать господина Филипповича, регента здешнего магистрата, чтоб он мене с ними в примирие привокил, на что я склонясь приобещался. Когда же в три дни потом нзвестие пришло, что тот российской в местечке Ковне переиздом бывой офицер отправлен из Санктпетербурга не в Вильню, для показанного следствия, но в Дрезден для других иптересов; то господин маршалок, не смотря уже и на многократное мое прошение, дело паше в трибунале по прежнему на волокиту пустил, а езунты о примирении не только и слышать пе хотели, но и похвалки еще на мене пуще, нежели прежде, делать начали. Отсюду явно видно показуется, что в здешних судах и господах неправосудие, а в попах бессовестие и бесстыдные ябеды, и чтобы враги наши, злохитрные, самовольные и своевольные никогда нас так сильно изобиждать не дерзали, буде бы пам вышъпоказанное мнение господина Кейзерлинга препятствием не было.

Того ради да благоволит Ваше ясне в Богу Преосвященство о всех этих моих представлениях высокомилостиво рассмотреть и для удержания благочестия нашего здесь, отчаянно уже колеблющагося, всевозможное архипастырское старание приложить.

О сем доносит и просит Вашего ясне в Богу Преосвященства всенижайший послушник монастыря виленского благочестивого старший, иеромонах Феофан Леонтович Дорумин.

Августа 29 д. 1756 года. Вильня.

ДД.—Изяснения намерения и силы доношения с Вильни в Киев, от виленского старшого иеромонаха Феофана къпреосвященному митрополиту Тимовею посланного, августа 29 дня 1756 года.

В этом моем доношении, сверх многих и превеликих обид, за старшенства моего благочестивому виленскому монастырю и всему тамошнему православному народу приключившихся, н сверх ревностных моих противо виленскому енископу и противо протчим святого благочестия врагам подвигов, министерское графа Кейзерлинга, бывого при королевско-польском дворе нашего российского посла, мнение о средствах пособия грекороссийскому нашему в Полыце благочестию, в Иностранную Коллегию представленное и по разсуждению оной же Коллегии мнимое найлучшое и весьма основательное, многю иеромонахам Феофаном, з существа самых же осповательных Польского государства законов и учреждений, впрям основательно и всеобстоятельно опровержено.

Хотя же бывый тогда киевский, а ныне московской, митрополит преосвященный Тимосей, этое мое с Вильни я Киев присланное доношение получа, раздражен святительским по святом благочестии духом, оное в оригинале при приватных, пастырской ревности преисполненных, ко всякому Святейшого Синода члену письмах с Киева немедленно в Святейший Синод послал с тем своим богомудро пастырским намерением, что такое мое доношение послано будет немедленно ж и из Святейшого Сннода при указе в Иностранную Коллегио, дабы государственная Иностранных дел Коллегия в означенном моем доношении злохитрные польского духовенства и министерства на святое наше- грекороссийское в Польще благочестие замахи, красивою государственных Польской области узаконений харею прикритые и через российского нашего в Варшаве министра графа Кейзерлинга в Иностранную Коллегию, а оттуду в Святейпиий Синод представленные, как в зерцале, усмотрев, и оные злоковарные их замахи, с крайним своим негодованием, вдруг бросив, предприняла другие какие сильпые, скородействительные и полезные средства к защищению единоверных своих в Польском государстве исповедников, которые, по заключении вечномирных между Россиею и Польщею в 1686 году трактатов и но принятии их, единоутробной нашей по православно-восточной матере братии, в российскую нашу протекцию, седьмъдесят лет уже единого ради своего благочестия горько и безпреривно страждут. Однако, воспоминаемое мое доношение из Святейшого Синода в оригинале либо в точной копии, кроме экстракта некоторых обид, в Иностранную Коллегио не послано, попеже показанное графа Кейзерлинга мнение, по разсуждению Иностранной Коллегии, мнимое найлучшое и восьма основательное, указом в Святейшем Правительствующем Синоде, декабря 13 д. 1750 года состоявшимся, к явновидной, немедленной и непременной всего нашего грекороссийского в Польще благочестия погибели, накреико подтверждено и таким образом Святейший Правительствующий Синод, по совету и по предводительству преосвященного Сильвестра, архиепископа Санктпетербургского, судил за благо лутше удержанием такого моего доношения всю свою в польском Египте страждующую паству, кровию Христовою искупленную и от святейших константинопольских патриархов себе, верховным российским пастырям, вечного ради живота вовверенную, волкам хищным на разстерзание подать, нежели посланием оного ж моего доношения при указе в Иностранную Коллегию показуемого графа Кейзерлига мнение и Иностранной же Коллегии об этом его мнении разсуждение, а свое подтверждение, отменить.

КопиЯя с письма бывого виленского старшого 1еромонаха Феофана Леонтовича к его сиятельству (прежде вице-канцлеру, а ныне) великому государственномуканцлеру графу Михайле Иларионовичу Воронцову с Вилни, от 21 д. априля 1757 года.

По титуле: Вашего Сиятельства всем известные высокия добродетели, а паче ко святому блогочестилю ревность в интересах, государственной пользы касающихся, глубокое министерское разсуждение, всякому безпомощному и безнадежному всегда являемая милость, подают мне со дерзновением сим моим маловажным писанием Ваше Сиятельство трудить и у Вашего Сиятельства единственне милости и защищения искать и всенижайше просить, дабы Ваше Сиятельство по высокоминистерскому своему и безпристрастному разсуждению в деле моем з епископом виленским и протчими здешвими римскими попами, указали высокомилостиво не прежде обо ине ко удовольствованию прихотей его, епископа, по предстательству за ним секретаря господина Ржичевского, резолюцию какую либо учинить и в Святейший Синод представить, как по прочтении моего, в Святейшем Синоде ныне имеющагося, на его, епископа, и на прочих изобидетелей доношения. А потом если государственная Иностранных дел Коллегия заблагоразсудит мене, по прошению врагов моих, отъсюду сменить или по воле попов римских жить приказать и господина Ржичевского слушаться; то, понеоже я нималейше не сумнюся, что Святейший Синод по представлению Иностранной Коллегии сие зделает, того ради всенижайше прошу мене, прежде представления оного, через кого ни есть уведомить приказать, ибо, как о том господин Ржичевский проведает, к тот час к патрону своему, епископу виленскому, благодетелю, и езуитам напишет, то я здесь (как похвалки делаются) не только вечнего бесчестия, но и горькой наглой смерти избежать не могу.

Естли врагам нашим в помянутом моем донощении прописанные продерзости прощены будут; то мы все здесь, в Литве и в Короне находящиеся благочестивые, принуждены будем, кроме нестерпимого стыда, кроме несносных досад, ругательств и осмеяний, в крайнее отчаяние, в радсуждении удержания здесь благочестивой грекороссийской веры, прийтить. Будеже за показанные обиды повелено будет, обыкновенным образом, нам самим в надлежащих здеюшних судах милости просить или посланнику российскому Его Величества короля польского и министров здешних за ними трудить; то чтож се нам иное будет, как не прежняя столетная, многоубыточная и всебезнадежная безконечная волокита? А при том теж самые прежде случающиеся насилия, бесчестия, побои, забойства, церквей, монастырей и всего имущества нашего отнятие и конечное грекороссийской веры отсюду истребление! Не престает господин епископ виленский и теперь как сам собою, так и через других знатнейших польских свецких господ, министру нашему, его превосходительству господину Гросу, жалобы приносить, чтоб он на мене (куды надлежит) цисал, которых его жалоб прикраски суть многия различные и весьма легко обманчивые, но я, Ваше Сиятельство, о сию только единую милость всенижайше прошу: всем на мене его, епископа, и прочих здешних господ писаниям до тех пор не верить, покамест мне оправдание принесть не повелено будет, на что несуменно надеясь пребываю.

Изъяснение намеренияисилы означенного письма, с Вильни в Санктпетербург посланного в выш показанном годе и месяце.

Етое письмо к Его Сиятельству графу Михайле Илларионовичу написать принял я дерзновение, потому что Его Сиятельство российского нашего в Варшаве посольства секретаря Яна Ржичевского в безприкладной милости содержит и всем его реляциям, представлениям и мнениям по делу защищения находящихся в Польше грекороссийского закона людей, в Иностранную Коллегию присылаемым, твердо и несуменпо верит. А он, секретарь Ржичевский, будучи исповеданием римляпин и потому, за силу основательных римской церкви правил, не могучи в пункте защищения православно-восточных наших в Польще исповедников Российскому государству никакими мерами верным быть, представляет от себе, по наущению злоковарного польского духовенства и министерства, в российскую Иностранных дел Коллегию, под видом всесовершенного своего в польских государственных законах, учреждениях и обыкновениях искусства, такие красивые и легко обманчивые мнения, которыми всегда, как прорывами, на свою мельнипу воду тягнет, и так тот мнимый грекороссийского нашего в Польще благочестия защитник, господин секретарь Ржичевский злохитрными своими мнениями, в государственную Иностранных дел Коллегию не только сам собою, но и грекороссийских наших в Варшаве находяащихся министров, якобы в пользу и от разорения в защиту воспоминаемого оного в Польской области благочестия предстарляемыми, все оное бедное благочестие разорил, разоряет и в конец разорит. И потому ежели бы выш показанное мое доношение, на которое я в этом моем к Его графскому Спиятельству письме, как на непреоборимую стену, ссылаюсь, послано было из Святейшого Синода в Иностранную Коллегию, то часто воспоминаемый российского нашего в Варшаве посольства секретарь не дерзал бы уже более такими своими плутовскими представлениями и мнениями, первее в Варшаве российских наших министров, потом через министров Иностранную Колегию, а через Иностранную Коллегию Святейшиий Синод, бессовестно смущать и тем точно православновосточную нашу в Польском государстве церковь, бедне разоряемую, пуще еще разорять не дерзал бы. Так же и превеликий мой, а паче Божий, враг и всего нашего в Великом Княжестве Литовском благочестия разоритель, епископ виленский, со всеми своими духовного и мирского чина единомисленники мене и всех наших, в Великом Княжестве Литовском находящихся, благочестивых людей негодными оклеветаниями, первие через дрожайшого римской своей церкви сына, секретаря Ржичевского, пред российскими нашими в Варшаве министрами, потом через министров пред Иностраннию Коллегиею, а через Иностранную Коллегию пред Святейшим Синодом, бессовестно и бесстыдно марал. Не был бы и я по таким его, виленского епископа, сатанинско-хитростным оклеветаниям от виленского старшинства всему тамошнему благочестию на горкий плач, на вечный студ и на крайнее отчаяние сь бесчестием отрешен. Не пришел бы и бдагочестивый оный виленский монастырь вътакие многотрудные и зело опасные, в коих ныне находится, обстоятельства. Но что делать? Тако изволися святейшему нашему всероссийскому папе Сильвестру и-му, архиепископу Санктпетербургскому.

К сему приложению руку приложил бывый виленский стариий иеромонах Феофан Леонтович Дорумин.

Е. —Копиясъдоношения, поданного от иеромонаха Феофана Леонтовича, августа 29 д. 1758 года, в государственную Иностранных дел Коллегию.

Покорное доношение. Показал я, нижайший, в сказке моей, сего 1758 года июня 6 дня в Святейший Синод поданной, что естли. виленскому и прочим благочестивым грекороссийского закона людям, в Польской области от давных времен в несносных и непрестанных гонениях находяшимся, никакой помощн не зделается, то они, благочестивые, принуждены будут в самой скорости употребить таких средств, коих Российскому государству немалопорока, а в полезных намерениях урону несуменно и непременно. носледовать может. Которое мое мнение изъясняю теперь следующими пунктами:

1. Как Его Величество король прусской польских кальвинов, которые, ради закона своего, через много лет в непрестанных бедствиях находились, прошедшого 1756 года письмами своими к Его Величеству королю польскому и к министрам тамошней Республики, також к князю Радивилу, хоружому Великого Княжества. Литовского, отправленными, над чаяние скородействительно и многополезно защитил, а при том их же, кальвинов, честностию королевского своего пароля обнадежил, что, по природному их, кальвинов, с протчею римского закона шляхтою равенству, все их шляхетские давния вольности, все в Польской державе государственные чины и преимущества, на основании узаконенных всею Польскою республикою привилегий, генеральных миролюбных договоров, сеймовых конституций и клятвенных всякого польского государя при коронации обещаний им, кальвинам, его ж прусского короля сильным ходатайством немедленно привращены быть имеют: то находящейся в Польском государстве православно-восточного исповедания народ, которому неисчислимые озлобления от троихъсот лет нестерпимо и безпрерывно причиняются, разсуждая себе ныне первее то, что показанные кальвинского закона протестанты, которые в том же Польском государстве таким же несносным и безпрестанным гонениям через сто семдесят лет подвержены были, теперь, оставя обыкновенный польских судов порядок и узаконенные их права, сыскали для протестанского своего исповедания так скорую, деЯйствительную и полезную протекцию. Також реченный православно-восточный в Польще народ, разсуждая и то, что государственная всероссийская Иностранных дел Коллегия с 1686 года по нынешний 1758 год всеудобовозможными и неусыпными своими стараниями, всемерными и найкрепчайшими у министерства и самого Его Величества короля польского домогательствами не только ни едину благочестивую в Польще церковь привратить, но ниже обиды, тамошнему благочестию безпреривно продолжающияся, пресечь и отвратить возмогла, а и в нынешном 1758 году, Святейший Всероссийский Синод (как из указов тогожде Святейшого Синода, в Иностранную Коллегию також к преосвященному белорусскому и к прочим польского благочестия настоятелям, от 17 д. сентября, посланных, явствует) намерен к привращению благочестивых в Польской области церквей и к пресечению и предотвращению от тамошнего благочестия обид те же средства употребить, которыми уже поляки благочестивой в Польще закон, совсем почти истребили. Потом, означенной православно-восточной Польской области народ, разсуждая и то, что естли им, благочестивым, теперь на надежду, в помянутом Святейшого Синода указе объявленную, положится, а протестантов, кои их, благочестивых, в силу своей мирно-союзной с ними дружбы, тайными и явными образами до сих пор, как ни есть удерживали, остатся; то поляки греческой их в своем государстве закон в един год до последней души искоренят. Наконец, тот же православно-восточной народ, разсуждая и сие, что король прусской, защищая в Великом Княжестве Литовском кальвинские церкви, в том числе и их благочестивую, в Кейданах находящуюся, церковь защитил, через что им, благочестивым, не только к догадыванио возможной протекции случай подал, но через депутатов, из кальвинского Синода в Берлин, вышпноказанного 1757 года отправленных, и точно объявить сказал, что он сильным своим королевским ходотайством как протчия греческого их закона церкви и монастыри защитить, так и им самым, православне-восточным, по природному их с протчею римского закона шляхтою равенству, все их шщляхецкия давные вольности и все в Польскай державе государственные чины и преимущества привратить готов, на основании тех же предреченых, всею Польскою республикою узаконенных привилегий, генеральных договоров, сеймовых конституций и клятвенных всякого польского государя при коронации обещаний (кои все здесь под нумером 1 прилагаются) и на основании миролюбной их, благочестивых, с протестантами заключенной и клятвенными обязательствами утвержденной вечной дружбы, которую под нумером 2 прилагаю. и того ради, упоминаемые, в Польском государстве обретающиеся, грекороссийского закона люди с, общекупного согласия намерены в сем же 1758 году на кальвинской синод собраться, показанную свою миролюбную давную дружбу внов подтвердить и у Етго Величества короля прусского обещанной себе протекции просить, как о том благочестивое виленское братство в заручной своей и в письме к российскому посланнику князю Волконскому, от 2 д. февраля в Варшаву посланном, обстоятельно и ясно упоминает,—которая заручная и письмо под нумером 3 прилагаются.