Документ XXXI: объяснение по жалобам епископа Зенковича и референдаря Масальского: оригинал
Документ XXXI: объяснение по жалобам епископа Зенковича и референдаря Масальского. Издание, с. 225-239. Текст в орфографии издания.
На подлинномъ подписъ таковъ: Къ сему приложенію руку приложилъ бывый виленскій старшій іеромонахъ Ѳеофанъ Леонтовичъ Дорумивъ.
29 августа 1758 года. Санктпетербургъ.
XXXI.
Объясненіе іеромонаха Ѳеофана Леонтовича Дорумина, поданное въ Кіев. дух. консисторію по поводу взведенія на него обвиненій въ бытность его старшимъ виленскаго монастыря.
1761 г., авг. 21 дня.
Въ Духовную Митрополіи Кіевскія Консисторію покорнѣйшое отвѣтное доношеніе отъ бывого виленского старшого іеромонаха деофана Леонтовича о жалобахъ съ Польщи, а именно, противу представленіи виленского епископа Зѣнковича и литовского референдара Масальского.
Отвѣтъ на первой пунктъ о вербосвятіи и одругихъ публичныхъ греко-россійской церкви церемоніяхъ.
Церковь, находящаяся въ Рыбной улицѣ, посредѣ города Вильни, не есть и не была уніятская, но издревле наша благочестивая, очемъ не только цѣлому городу Вильнѣ, но и всему Великому Княжеству Литовскому вѣстимо и многими отъ королей польскихъ и великихъ князей литовскихъ привилегіями, всему благочестивому въ Коронѣ и въ Литвѣ народу, а найначе Виленскому братству, жалованпыми, такожъ конституціями, на генерально-согласныхъ сеймахъ узаконенными, та виленская приходская церковь, храмъ Воскресенія Господня, при благочестіи вѣчно непоколебимо утверждена; послѣдовательно, такая церковь принадлѣжала до моей власти. При освященіи же вербы засталъ я оную свою благочестивую церковь заперту, потому что купцы римского и уніятского исповѣданія, которые въ поруганіе и поношеніе греко-россійскому пашему благочестію, въ благочестивой оной каменной церквѣ стѣну на многихъ мѣстахъ проламавъ, лавки себѣ подѣлали; опасаясь, дабы я, освятя во оскверненномъ ими домѣ Божіемъ вербу, лавокъ ихъ, яко мѣстъ купленныхъ, до основанія не разламалъ, оную нашу благочестивую церковь, совсѣхъ сторонъ пакрѣнко заперли. Уніяты же и римляне возимѣли претенсіи свои къ воспоминаемой нашей церквѣ, потому что они такую церковь обетшалую уже и валяющуюся благочестивымъ пашимъ въ Вильнѣ исповѣдникамъ починять до тѣхъ поръ возбраняли, покамѣсть всѣ церковныя копулы, на сводъ каменной упавъ, внутръ не проломились и въ церквѣ грекороссійское наше священно-служеніе имѣть ме пресѣкли. По коемъ разэреніи стояла та церковь впустѣ до 1757 года; въ которомъ годѣ, когда я отъ королевского архитектора Ивана Гловбица заподлинно увѣдомился, что уніятскій митрополитъ Флоріапъ Гребницкій поступаетъ ему архитектору 10000 золотыхъ польскихъ на возобновленіе оной нашей благочестивой церкви; то я, хотячи за силу государственныхъ поляческихъ узаконеній всенародно освидѣтельствоваться и показать, что такая въ Вильни на рынку стоящая Свято-Воскресенская церковь принадлежитъ до моей власти, а пе до его, митрополита уніятского Гребницкого, парочно для того предъ опою церквою вербу святилъ; съ чего и послѣдовало, что милостію всещедрого Бога такой пашей благочестивой церкви на злочестивую упію возобновлять онъ, митрополить Гребпицкій, и по нынѣ пе дерзаетъ.
А допрашивать мене, святилъ ли я вербу па Воскресеніе Лазарево и чинилъ ли я въ городѣ Вильнѣ по главнымъ улицамъ крестные ходы и публичныя процессіи педозволеннымъ образомъ, противъ всякого добраго порядка, обыкновенія и правъ, такъ есть удивительпо и умомъ человѣческимъ непостижимо, какъ бы мене, по представленіямъ того жъ вилепского епископа и литовского референдара, допрашивано, придержался ли я въ Вильнѣ со всѣмъ тамошнимъ благочестивымъ народомъ, православно-восточной греческой вѣры? Ибо благочестиваго, въ Коронѣ и Литвѣ обрѣтающагося, народа какъ исповѣданіе греческой вѣры, такъ и всѣ церковные обряды и публичныя церемоніи, па едипомъ оснпованіи миролюбно заключенныхъ и поисягами запечатлѣнныхъ тпактатовъ. основательныхъ польского государства узаконеній, геперально-сеймовыхъ конституцій, клятвенныхъ всякого польского государя и всѣхъ чиновъ Речи-посполитой обѣщаній, вѣчно неноколебимо утверждаются и совершенно свободно, какъ самому римскому духовенству, дозволяются. О коей- совершенной всего благочестиваго въ Польской области народа свободѣ въ исновѣданіи греческой вѣры и въ отправленіи публичныхъ перковныхъ обрядовъ всему свѣту довольно извѣстно, кромѣ единой Духовной Митрополіи Кіевскія Консисторіи, которой подъ командою благочестивый Виленскій монастырь состоитъ. Пусть же тенерь пово онредѣленный виленскій старшій на мнѣ кается, и этие запросы, отъ Духовной Консисторіи мнѣ учиненные, въ незабвенной памяти содержа, крѣпко онасается, чтобъ ему, въ Вильню прибывъ и благочестивую своюо церковь первый разъ увидѣвъ, крестного знаменія на себѣ не положить по греческому обыкновенію; ибо какъ виленскій епископъ, и литовскій референдаръ о томъ (куды надлежитъ) представлятъ, то онъ, старшій, за такую свою въ Вильнѣ противъ всякого доброго порядка, обыкновенія и правъ продерзость, здѣсь въ Россіи на осѣмъ лѣтъ подъ слѣдствіе попадетъ.
При освященіи вербы на рынкѣ, какія было мнѣ другія еще церемоніи распространять съ найвящшею гордостію и неумѣренностію, когда со мною не было болѣе іеромонаховъ, какъ только два человѣка, да іеродіяконъ четвертый. Но я думаю, что собраніе нодъ тотъ случай премногихъ виленскихъ обывателей на рынокъ и присовокупленіе къ намъ въ ходъ всего россійского воинства, такожъ отданіе строемъ фронтовымъ чести этому нашему ходу отъ главного на рынкѣ тогда состоящаго россійского караула, онъ, виленскій епископъ, за найвящшую гордость и неумѣренность мнѣ причитаетъ.
А чтобъ въ городѣ Вильнѣ самые престарѣлые люди такихъ нашихъ публичныхъ грекороссійской церкви церемоній не помнили, да и ниодинъ съ аптецессоровъ моихъ такой себѣ вольности пе претендовалъ,—это есть явновидная ложъ; ибо довольное число и молодыхъ людей съ уніятовъ и римлянъ въ Вильнѣ обрѣтается, которые не только отъ предковъ своихъ слыхали, но и сами какъ въ вербоносныхъ, такъ и въ другихъ публичныхъ церкви пашей ходахъ, съ недавными моими антецессорами, какъ то: іеронимомъ Волчанскимъ, Сильвестромъ Лянцкороньскимъ и Мельхиседекомъ Богдановичемъ всегда присутствовали. Загородное же урочище, называемое Роса, па которомъ создана была благочестивая святого Георгія каменная церковь, и по нынѣ въ завладѣніе злочестивыхъ поповъ не пришло, понеже покойный Волчанскій обычай имѣлъ ежегодно на томъ церковищи вербу святить и въ городъ несть.
Во утвержденіе вышъ показанной своей явновидной яжи представляетъ виленскій епископъ два доказательства: 1, что въ Великомъ Княжествѣ Литовскомъ римская вѣра господствуетъ; 2, что Вильня есть главный литовскій городъ, въ которомъ самъ епископъ живетъ. Но гдѣ то и въ какихъ Польского государства трактатахъ, узаконеніяхъ, конституціяхъ, клятвенныхъ обѣщаніяхъ и королевскихъ привилегіяхъ онъ, епископъ, начиталъ, чтобъ намъ, благочестивымъ, не имѣть свободнаго въ греческой вѣрѣ исповѣданія и въ публичныхъ церкви нашей обрядахъ отправленія по тѣмъ провинціямъ, гдѣ римская вѣра господствуетъ, и по тѣыъ городамъ, гдѣ римскіо епископы резыденціи свои имѣютъ. По окончаніи первой лжи принимается епископъ виленскій и референдаръ литовскій за другую, еще большую и красивѣйшую ложь: будьто бы литовскій въ городѣ Вильнѣ находящійся народъ, которому сродная есть по римской вѣрѣ ревность, будучи жестокими моими поступками уже огорченный, имѣлъ на мене смятеніемъ востать, ежели бы его епископская умѣренность народа отъ таковаго намѣреваемаго смятенія не отвлекала. Но куда бы была этѣмъ обоимъ большимъ римскаго закона господамъ ложь ихъ изрядно удалась, ежели бы были при представленіи на мене своихъ жалобъ, этую римскую пословицу предъ очима имѣли: тепйах йейей евзе тетотг, то есть: кто брешеть, тоть долженъ опасатся, тобъ не пробрехатться; ибо господинъ епископъ единого и тогожде своего представленія въ первомъ пункте стращаетъ мене народнымъ смятеніемъ за освященіе мною вербы, а въ другомъ пункте говоритъ: «въ надеждѣ де на находящееся въ Вильшѣ россійское войско безмѣрно во всемъ сталъ онъ (грекороссійскій старшій) отваженъ».— Да и какъ же можно было виленскому народу при вербосвяти на мене смятеніемъ востать, когда въ то время столько было россійского войска въ Вильнѣ, сколько въ полѣ травы? Паче еще при воспоминаемой оной церемоніи весь тамошиній литовскій римскаго и уніятского закона народъ такую учтивость и благоговѣніе къ обрядамъ греко-россійской нашей церкви оказалъ, что, къ превеликому всероссійскаго воинства удивленію, знатное число обоего пола, вербу съ нами на ринкѣ поднявъ, до самой нашей церкви добропорядочно и благоговѣйно несли. Пі тако господинъ епископъ виленскій, выдуманнымъ отъ себе пародпымъ смятеніемъ секретаря россійскаго нашего въ Варшавѣ посольства Ржичевского стращая, не мене, грекороссійскаго въ Вильпѣ старшого, отъ какого то смертного бѣдствія предостерегаетъ, но своихъ римскихъ исповѣдниковъ отъ любви и склонности къ грекороссійскому нашему закону заблаговременно отвращаетъ, понеже ему, епископу, не безъизвѣстно, что нетолько по разнымъ мѣстамъ Великого Княжества Литовского, но и въ самомъ городѣ Вильнѣ немалое число между ушілтами и римлянами какъ съ мѣщанства, такъ и съ знатной шляхты, потаенныхъ греко-россійскихъ исповѣдниковъ обрѣтается. Сверхъ этихъ моихъ противу первого пункта виленскимъ епископомъ и литовскимъ референдаромъ на мене представляемаго оправдательныхъ отвѣтовъ, ссылаюсь еще на заручную всего благочестивого Виленского братства, подъ № 3-мъ, и на заручную россійскихъ нашихъ штабъ и оберъ офицеровъ, въ бытность мою въ благочестивомъ виленскомъ монастырѣ настоятелемъ въ самомъ городѣ Вильнѣ находившихся, подъ № т-мъ, въ нелицезрительномъ моимъ приуготовленіи, въ Духовную Митрополіи Кіевскія Консисторію іюня 20 дня 1761 года поданномъ, между приложеніями къ доношенію, въ государственную Иностранныхъ дѣлъ Коялегію, августа 29 дня прошлого 1758 года отъ мене представленному, обрѣтающіяся которыми двома заручными епископъ виленскій и референдаръ литовскій не только отъ всего благочестиваго Виленскаго братства, отъ россійскаго нашего офицерства и отъ протестантского въ Вилыѣ купечества, но и отъ самыхъ своихъ чадъ, то есть, отъ уніятовъ и римлянъ, во всѣхъ своихъ, въ вышьпоказанномъ первомъ пунктѣ на мене представленныхъ, безсовѣстныхъ, безстудныхъ и самыхъ негодпыхъ оклеветашіяхъ, сильно и отнюдь не оспоримо изобличатся.
Отвѣтъ на второй пунктъ о мѣщанинѣ виленскомъ Мартинѣ Доманскомъ.
Супостатъ мой, епископъ виленскій, по обыкновенной всему римскому духовенству въ политическихъ дѣлахъ хитрости, къ ложному своему па мене представленію дѣлаетъ себѣ красивый приступъ по случаю находившагося въ Вильнѣ россійскаго войска, па которое въ падеждѣ яко бы я безмѣрно во всемъ сталъ быть отваженъ, каждому гордые угрозы чинилъ и самовластно, а пе по приказному порядку, по обыкновенію и по узаконеннымъ Польскаго государства учреждешніямъ поступалъ. Коихъ моихъ яко бы непорядочныхь поступокъ въ неоспоримое доказательство представляетъ, онъ, епископъ, обиду, вилепскому мѣщанину Мартину Доманскому мною причиненпую. Но я обстоятельнымъ всего нашего монастырского съ озпаченнымъ виленскимъ мѣщаниномъ дѣла представленіемъ покажу и докажу, что онъ, епископъ, въ своихъ на мене по дѣлу нашему съ оннымъ виленскимъ мѣщаниномъ представленіяхъ, безсовѣстно поступилъ и безстудно проврался.
1749 года, въ случившійся въ городѣ Вильнѣ большій пожаръ, не только самъ благочестивый виленскій монастыръ, по и всѣ того монастыря камяницы и лавки тѣмъ же пожаремъ разорились, Монастыръ виленскій, за обыкновенную свою скудость будучи пе въ состояніи камяницы свон и лавки починять, роздалъ на починку виленскимъ купцамъ по контракту, съ означеніемъ сроку пожилыхъ въ монастырскомъ ими купцами починенномъ строеніи годовъ и съ опредѣленіемъ ежегодного между тѣмъ въ монастырь платежа. Таковыхъ виленскихъ купцовъ въ чисяѣ сыскался и воспоминаемый виленскій же купецъ и мѣщанинъ Мартинъ Доманскій, который договорился съ виленскимъ монастыремъ двѣ монастырскія лавки въ камяницы, великая Гелда прозываемой, находящіяся, на починку взять; срокъ пожилыхъ вътѣхъ двоихъ мопастырскихъ лавкахъ годовъ ему, Доманскому, по смерть означить и ежегодного между тѣмъ въ монастырь платежа сто золотыхъ польскихъ опредѣлить. По которому своему съ монастыремъ договору онъ, Доманскій, самъ и контрактъ написалъ и тогожъ 1749 года, іюня 29 дня, въ монастыръ къ подпису принеслъ; почему таковый его, Доманского, контрактъ рукою антецессора моего Сульвестра Добрыны закрѣиленъ. А то въ разсужденіе не предпринято, что онъ, Доманскій, съ своей стороны, виленскому монастырю реверсала въ томъ не далъ, и что онъ же, Мартинъ Доманскій, будучи уже человѣкъ лѣтъ болѣе пятдесяти, написалъ такъ контрактъ на имя не свое, но своего сына Стефана, которому пе было тогда лѣтъ еще двадцати; и тако бы виленскому монастырю долго было дожидаться, покаместъ бы срокъ пожилыхъ годовъ за починку монастырскихъ лавокъ, смертіо Стефана Доманского означенный, вышолъ. Которой своей обманнической хитрости, а благочестивому виленскому монастырю зпатной ип столь долговременной обиды во утвержденіе, онъ же, Мартинъ Доманскій, тогожъ 1749 года іюля 12, вышьпоказанный свой контрактъ далъ па Виленскомъ урядѣ въ книги записать; между тѣмъ тогожъ 1749 года съ едной монастырской лавки здѣлалъ себѣ шинкъ, безъ волѣ и вѣдома виленского монастыря. По окончаніи первого 749 года, уплативъ прежде востребованнія съ тѣхъ двоихъ лавокъ виленскому монастырю годовую наемную, контрактомъ опредѣленную, сумму, за другійя 1750 годъ, и по многократнымъ уже виленского монастыря требованіямъ и домогательствомъ, означеннаго годового платежа дать пе похотѣлъ; а за востребованіемъ виленского монастыря, дабы ему, Доманскому, съ тѣхъ двоихъ мопастырскихъ, яко издревле крѣпостныхъ, лавокъ, уступить, не уступилъ. Когда же монастырь, по совѣту и дозволенію Виленского магистрата, тѣ двѣ лавки, яко свои собственныя, монастырскими замками замкнулъ и печатьми запечаталъ, то онъ, Мартинъ Доманскій, съ сыномъ своимъ Стефаномъ, такіе монастырскіе замки поотбивалъ и печати поотривалъ. Такимъ образомъ, будучи благочестивый виленскій монастырь не въ состояніи самъ собою съ жильцемъ своимъ Мартиномъ Доманскимъ поуправиться, принужденъ былъ на урядѣ виленскомъ первіе въ нижномъ, то есть, бургомистерсгомъ судѣ на сего изобидѣтеля своего милости просить. Въ который судъ Мартинъ Доманскій призванъ потанлся, что никакого контракту на торговлю лавки отъ греко-россійского монастыря пе бралъ; но тѣми двома лавками, къ конмъ греко-россійскій монастырь иѣкоторую претенсію дѣлаетъ, онъ, Доманскій, яко своими собственными, владѣетъ. Въ которой своей безсовѣстной и безъстудной лжѣы когда онъ, Доманскій, отъ греко-россійского нашего монастыря самымъ же тѣмъ контрактомъ, который, взявъ въ монастырѣ, на уряде виленскомъ 1749 года іюля 12 д. въ книги занисать далъ, предъ судомъ изобличился; то въ нижнемъ ономъ бургомистерскомъ судЪѣ, тогожъ 1750 года 24 д., состоялся декретъ, чтобъ онъ, Доманскій, по силѣ контракта, отъ грекороссійского нашего монастыря, имъ, Доманскимъ, взятого, годовый платежъ, сто золотыхъ польскихъ, за двѣ ионастырскія лавки надлежащій, на урядѣ положилъ; но онъ, Доманскій, такому магистратскому декрету явился ослушенъ. Потомъ 1751 года, когда грекороссійскій пашъ монастырь запозвалъ его жъ, Доманского, въ верхній магдебургскій виленской судъ, въ которомъ судѣ состоялся декретъ тогожъ 1751 года, Поня 2 д., въ такой силѣ, чтобъ монастырскія наши лавки, которыя Доманскій неправедно и неправильно себѣ присвояетъ, урядовою печатью запечатать, и запечатаны; но онъ, Доманскій, не только тѣ урядовыя печати отъ лавокъ нашихъ оторвалъ, но и на самый урядъ бранные и грозительные слова произносилъ. Почому грекороссійскій нашъ монастырь, разсуждая Мартина Доманскаго такое безстрашіе и продерзость, а декротовъ виленскихъ магистратскихъ и магдебурскихъ слабость, судилъ за благо бить челомъ на ного, Доманского, въ ассесоріальный (падворный королевскій) судт. Въ которомъ судѣ состоялся декретъ 1752 года, генваря 20 дня, не только обрихъ вышьпоказанныхъ магистратскихъ и магдебурскихъ города Вильни декретовъ потвердительный, но и самому отвѣтчику нашему, Мартину Доманскому, подъ опасеніемъ неминуемаго жестокого штрафа, на-крѣлко въ томъ притвердительный, дабы онъ, Доманскій, весь годовый платежъ, монастырю нашему за двѣ лавки надлежащій, безъотлагательно (заплатилъ) либо съ лавокъ уступилъ; но онъ, Доманскій, и по самому тому надворныхъ королевскихъ судовъ докрету ни единаго исполненія не учинилъ. Въ томъ же 1752 году, Поля 15 дня, по многократному монастыря нашего прошеніо и домогательству, состоялся въ магистратѣ виленскомъ, во исполненіе предреченнаго въ надворнихъ королевскихъ судахъ состоявшагося декрета, декретъ таковъ, чтобъ Мартинъ Доманскій на срокъ тогожъ 1іюня 15 д. весь годовый платежъ монастырю нашему безспорно отдалъ, а буде отдать не похощетъ, то лавки монастырскія, со всѣми его, Доманского, въ тѣхъ лавкахъ находящимися товарами, тогожъ Поля 15 д. съ магистрату запечатать; ко онъ, Доманскій, показуемаго за всѣ года монастырю нашему надлежащаго платежа пи па срокъ, пи по прошествіи сроку не уплатилъ; товары свои съ мопастырскихъ нашихъ лавокъ всѣ ночьо выносивъ и вывозивъ, этими товарами на другій день въ камлници виленского войта Минькевича торговать началъ, лавки наши, въ коихъ его товары находились, пустыя, своими замками позамыкалъ; а когда опредѣленные съ магистрату для запечатанія съ товарами его, Доманскаго, монастырскихъ нашихъ лавокъ прійшли, то онъ, Домансьій, ворота съ приходу къ тѣмъ лавкамъ замкнувъ, печатать не допустилъ. Когда же другой разъ тѣже съ виленского уряду опредѣленные нечаянно къ лавкамъ прибыли и оныя урядовою печатью запечатали, то онъ, Доманскій, урядовыя тѣ печати оторвавъ, замки свои отомкнувъ, монастырскій нашъ каменный погребъ, подъ тѣмижъ нашими лавками находящійся, вось разломалъ и кирпичъ себѣ забралъ. Греко-россійскій нашъ монастырь, въ разсужденіи такихъ чрезвычайныхъ отвѣтчика своего Мартина Доманского продерзостей, принужденъ былъ паки, тогожъ 1752 года, въ надворный королевскій судъ, сго, Доманского, запозвать; коего суда въ началѣ онъ, Доманскій, призвавъ къ себѣ стряпчаго нашего монастырского іеромонаха Тіннокентія Болдишевского, нарочно по дѣлу нашему съ нимъ, Доманскимъ, въ городъ Гродно отправленного, съ тѣмъ іеромонахомъ примирился и требуемую нами отъ ного, Доманского, съ лавокъ нашихъ за всѣ года денежную сумму сполна унплатить обѣщался. За которое сго, Доманского, примирешіе и обѣщаніе въ надеждѣ, когда показанный монастыря нашего стряпчій позывъ свой, противко Доманскаго записанный, съ книгъ падворного королевскаго суда вычернилъ и съ города Гродна отъѣхалъ; то онъ, Доманскій, тогда злоковарно, позывъ свой противо насъ въ тѣже надворно-королевско-судебныя книги для причтенія намъ ослушности записалъ. Самъ виленскій магистратъ, разсуждая, наконецъ, что по дѣлу нашему съ Доманскимъ чрезъ такъ долгое время ни монастырю нашему по жалобамъ, непрестанно приносимымъ, удоволствія здѣлать, ни въ силѣ декрета, въ надворныхъ королевскихъ судахъ состоявшагося, исполненія учинить, а ни себе отъ клопотъ и огорченій, урядовой своей чести предосудительныхъ, никакими мѣрами избавить не можетъ, составилъ декретъ въ томъ же 1752 году, сентября 23 дня, слѣдующаго содержанія: 1, чтобъ Мартинъ Доманскій съ двоихъ монастырскихъ, яко нашихъ собственныхъ, издревле крѣпостныхъ лавокъ непремѣино уступилъ и денежную сумму за всѣ года, съ тѣхъ лавокъ монастырю нашему надлежащую, безотлагательно, подъ опасеніемъ за ослушность наказанія и двойного денежного штрафа, уплатилъ; 2, монастырскія наши лавки поручить бы намъ по прежнему въ вѣчное наше владѣніе, опредѣленными съ уряду людьми, въ три дни отъ числа, въ декретѣ прописанного; 3, за проторы и убытки удовольствовалъ бы насъ онъ, Доманскій, по показаніо нашихъ замѣтокъ; 4, за ослушность магистратскимъ магдебурскимъ и королевскимъ декретамъ, за отбитіе урядовыхъ замковъ, за оторваніе упривиліованныхъ печатей, за обезпокоеніе, презрѣшіе и поношеніе всего уряду, взять съ него, Доманскаго, и съ его сына Стефана, и съ его тещи Громовичевой, штрафу 900 золотыхъ польскихъ, а его самого, и сына его Стефана, и тещу его Громовичеву посадитъ въ тюрму при виленской ратушѣ на цѣлую недѣлю. Но онъ, Мартинъ Доманскій, таковому магистратскому декрету пе только во всѣхъ четырехъ пунктахъ явился ослушенъ, но когда съ магистрату, въ разсужденіи такой его ослушности, лавки наши монастырскія по прежнему замкнуты и запечатаны, то онъ, Доманскій, въ началѣ трибунальныхъ, въ городѣ Вильнѣ отправляющихся, судовъ, магистратсвіе замки отбилъ и упривиліюованныя ихъ печати оторвалъ.
Бѣдный нашъ грекороссійскій монастырь принужденъ уже остатнюю деньгу потерять, а такого беззаконнаго своего отвѣтчика, Мартина Доманского, еще третій разъ въ надворпый королевскій судъ запозвать. Въ которомъ судѣ 1753 года, октября 9, дня, состоялся декретъ, съ тѣмъ уговоромъ и угроженіемъ, что ежели Мартипъ Доманскій поупрямится денежную сумму монастырю нашему съ двоихъ часто воспоминаемыхъ лавокъ, за четыри года имъ, Доманскимъ, заведенную, немедленно сполна уплатить, а предбудущаго 1754 года, въ надворный напіъ королевскій судъ стать; то съ нимъ, Доманскимъ, впредь поступать въ силѣ учрежденныхъ Піольскаго государства законовъ, какъ съ баннитомъ и съ шельмою. Но онъ, Доманскій, этого угрозительного королевскаго декрета такъ сильно спужался, что не только на означенный декретомъ срокъ, то есть, 1754 года, въ надворный королевскій судъ не явился, годовой денежной контрактомъ уговоренной съ двоихъ лавокъ суммы монастырю нашему пе уплатилъ и монаховъ нашихъ, къ ему, Доманскому, за показуемою долговою суммою съ монастыря многократно посылаемыхъ, всегда скверно ругая, съ безчестіемъ прогонялъ; но 1757 года и самый тотъ монастыря нашего домъ, въ которомъ онъ, Доманскій, двѣ лавки только по контракту съ 1749 года отъ насъ держалъ, со вебми лавками, погребами и жильями въ томъ домѣ обрѣтающимся, онъ, Доманскій, регенту канцеляріи повѣта Ошмянского за 1000 талярей (а тотъ домъ достался греко-россійскому нашему монастырю по декрету виленского магистрата въ 10000 талярей), яко свое собственное добро уступить договорился; и уже бы былъ онъ же, Доманскій, цѣлый тотъ монастыря нашего домъ повѣренному, отъ означенного Ошмянского регента нарочно съ тѣмъ намѣреніемъ въ Вильню присланному, за показуемый безцѣнокъ продалъ и въ вѣчное владѣніе отдалъ, ежели бы я былъ его, Доманского, въ такой злодѣйской хитрости плѣтьми не предварилъ, вѣдая всесовершенно, что изрядный тотъ каменный и бѣдному пнашему монастырю, яко па самомъ рышкѣ состоящій, много-прибыльный и необходимо-нужный домъ, пропалъ бы былъ вѣчными часы такъ точно, какъ и всѣ наши благочестивые, ушятами и римлянами разбойническо-завладѣнные монастыри, церкви и ихъ припадлежности; ибо ежели греко-россійскому нашему монастырю не только по своимъ всеудобъвозможнымъ старательствамъ и въ судебныхъ Великаго Княжества Литовскаго мѣстахъ надлежащимъ порядкомъ домогательствомъ, но и по чинимымъ въ силу указа, изъ Святѣйшаго Правительствующаго Сунода въ государственную Ипостранныхъ дѣлъ Коллегіо въ 17523 году посланного, чрезъ россійскаго нашего въ Варшавѣ послапника господина Гросса канцлеру литовскому князю Чарторижскому пеоднократнымъ представленіямъ, пнельзя было управиться съ нимъ, Мартиномъ Доманскимъ, виленскимъ мужникомъ,—то что было ужъ думать о вышьпоказанномъ Ошмянскомъ регентѣ, который пе только есть знатный шляхтичъ, по и самъ приказный человѣкъ. Какъ скоро мнѣ о воспомипаемомъ Мартина Домапского съ регептомъ Ошмянскимъ за цѣлую пашу монастырскую камяпицю злоковарномъ договорѣ вѣдомость пришла, то я пошелъ самъ въ магистратъ и въ полномъ магистратскомъ засѣданіи пачалъ всѣхъ господъ судей всепокорнѣйше просить, дабы они, въ разсужденіи такъ знатпой обиды мопастырю нашему отъ Ошмянского регента, чрезъ злодѣйскую Мартипа пДоманского хитрость послѣдовать имѣющей, за силу шести магистратскихъ и королевскихъ декретовъ противо отвѣтчика нашего Мартина Доманского состоявшихся, непремѣнное и всеконечное исполпеніе учинивъ, монастырскія наши издревле крѣпостныя лавки, Мартипомъ Доманскимъ пеправедно и неправильно завладѣнныя, урядовою своею властіо по прежнему памъ въ вѣчнопаслѣдственное владѣніе поручили. По которому моему представленію и прошенію приданы мнѣ были тотъ часъ съ магистрату два урядовые пачальники: одинъ магистрата виленского райца Андрей Корбутовичъ, а другій магдебурыи виленской регентъ Томашъ Филиповичъ; кои два пачальникн, когда со мною къ Мартину Доманскому пришли и именемъ не только всего виленского магистрата, но и самого его польско - королевскаго величества, монастырскія наши лавки поручать мнѣ начали; то онъ, Доманскій, весь магистратъ всенародно безчестными и скверными словами ругая, начальниковъ тѣхъ двоихъ и мене сч безчестіемъ и угроженіемъ побоевъ прогналъ. Я потакимъ обстоятельствамъ разсуждая, что отвѣтчикъ нашъ Мартинъ Доманскій ни виленского магистрата, ни самого своего государя, польского короля, не слушается, а какъ бы не только тѣ двѣ лавки, но и вся наша монастырская камяница, регенту Ошмянскому не досталась (дѣло времени не терпитъ), судилъ зга благо россійскому нащему генералу господину Даревскому, который тогда въ монастырѣ нашемъ квартерою стоялъ, по дѣлу нашему съ Доманскимъ всю гисторію обстоятельно росказать; а во увѣреніе того самые подлинные виленско-магдебургскіе и королевскіе, противо его, Доманскаго, состоявшіеся декреты представить и у Его Превосходительства совѣта и вспоможенія просить. Который нашъ россійскій генералъ господинъ Даревскій, по выслушаніи отъ мене всей оной обстоятельной гисторіи и по вычитаніи всѣхъ означенныхъ подлинныхъ декретовъ, въ отвѣтъ мнѣ сказалъ: вашъ де отвѣтчикъ Мартинъ Доманскій давно уже обявленъ баннитомъ и шельмою пнадворныхъ королевскихъ судовъ декретомъ; а за силу де вашихъ поляческихъ государственныхъ узаконеній, ктобы баннита и шельму какъ ни изобидѣлъ либо въ смерть его убилъ, за то ни самъ онъ, баннитъ, за себе, ни другій кто за него, пи въ какомъ судѣ но истецъ; на семъ основаніи можно де вамъ и съ Мартиномъ Доманскимъ, какъ съ шельмою поступивъ, лавки свои отобрать, регенту Ошмянскому въ руки не допустить. А дабы де, при отобраніи вами монастырскихъ своихъ лавокъ, не могло какое смятеніе отъ него бездѣльника послѣдовать, то я де офицеру, при россійскомъ нашемъ на рынкѣ караулѣ находящемуся, прикажу, для безонасности вашей и вашихъ людей нѣсколько человѣка солдатовъ придать. По такому совѣту, отъ госнодина генерала Даревского мнѣ поданному, испросивъ я паки у магистратѣ тѣхъ же двоихъ, что и ирежде, урядовыхъ начальниковъ, ношелъ къ Мартину Доманскому для отобранія монастырскихъ своихъ лавокъ. Которые два пачальники, когда начали его, Доманского, именемъ магистратскимъ и королевскимъ къ отдачѣ лавокъ уговаривать и декреты, какъ виленско -магдебурскіе, такъ и королевскіе, при всенародно предъ нимъ читать; то онъ, Доманскій, всѣ тѣ декреты у регента Филипповича съ рукъ вырвавъ и на землю бросивъ, началъ скверноми словами магистратъ бранить, а райцу, регента и мене съ безчестіемъ отъ лавокъ гонить. На что я ему, Доманскому, сказалъ: «развѣ вамъ, господинъ Доманскій, по вашихъ магдебурскихъ и королевскихъ декретахъ, нашъ еще московскій декретъ написать»?—Даромъ де, пиши и московскій; мнѣ и въ томъ нужды нѣтъ.—По которыхъ его, Доманского, словахъ приказалъ я монастырскимъ своимъ четыремъ служителямъ, его, господина Доманского, на куль соломы положить и ему, Мартину Доманскому, 100 плѣтей, а сыну его Стефану 50 дать. Потомъ, лавки свои съ товарами его, Доманского, замкнувъ и печатьми не магистратскими, которыя онъ нѣсколько разъ отрывалъ, но своими монастырскими запечатавъ, россійскій караулъ, отъ господина генерала Даревского испрошенный, къ лавкамъ приставилъ. Который караулъ при тѣхъ лавкахъ чрезъ три недѣли стоялъ, покамѣсть онъ, Доманскій, монастырю нашему надлежащей отъ него должной суммы, а именно, 3000 золотыхъ польскихъ, не уплатилъ. По которой уплаткѣ немедленно онъ, Мартинъ Доманскій, всѣ свои товары съ лавокъ нашихъ въ цѣлости забралъ, а мы монастырскія наши лавки по прежнему въ мирное владѣніе приняли. Которого моего всего объ немъ, Мартинѣ Доманскомъ, неложного представленія во увѣреніе прилагаю Духовной Митрополіи Кіевскія Консисторіи подъ литерою А, указъ Святѣйшаго Правительствующаго Сунодъ подъ литерою Б, декретъ магдебурии виленскій подъ литерою В, декретъ надворныхъ королевскихъ судовъ подъ литерою Г, квитанцію отъ греко-россійского нашего монастыря Мартину Доманскому, за 3000 золотыхъ польскихъ данную, подъ литерою Д, реестръ, по коимъ именно монастырскимъ претенсіямъ взято съ него, Доманского, 3000 золотыхъ польскихъ.
Чего всего въ разсужденіи, какъ я моглъ по этимъ епископскимъ и референдарскимъ представленіямъ противу справедливости и правъ поступать? Какъ моглъ безопасность виленскихъ гражданъ, правами столь утвержденную, нарушить? Какъ же моглъ и виленскій магистратъ, почитая обиду одного Доманского изъ своихъ за свою общую, ему, виленскому епископу, своему протектору, сильныя жалобы на мене приносить? Ибо сіе такъ точно было бы бездѣльно и посмѣянія достойно, какъ и то, ежели бы кто виленскому мѣщанину, яко злодѣю, по королевскому декрету голову отрубилъ, а литовскій бы референдаръ представлялъ, что тѣмъ безопаспость виленскихъ гражданъ нарушена; виленскій же епископъ говорилъ бы, что въ томъ виленскій магистратъ, который особливѣйшія привилегіи имѣетъ, почитая обиду одного изъ своихъ за свою общую, ему, епископу, яко протектору своему, сильныя жалобы приносилъ. Вить это всякому вѣстимо да и всегосвѣтными правами утверждено, чта шельма отъ честпыхъ людей выключается, а потому и въ числѣ мѣщанъ не считается, послѣдовательно и всѣ своц права и привилегіи теряетъ; а буде я Мартину Доманскому сто плетей далъ пе яко шельмѣ, но яко честпому человѣку и виленскому упривиліованпому мѣщанину, то где тотъ протестъ, который на мене отъ Доманского въ магистратѣ принятъ? и где тотъ протестъ, который на мепе жъ отъ виленского магистрата въ надворный королевскій судъ посланъ? где и тая претенсія, которую бы къ россійскому пашему гепералу господину Даревскому за приданныхъ мнѣ для отобранія лавокъ солдатовъ и за приставленный къ запечатаннымъ Доманского товарамъ караулъ онъ же, виленскій еписконъ, дѣлалъ? Нигде пичего о томъ пе слыхать. Стыдно было вилепскому епископу во всемъ Великомъ Княжествѣ Литовскомъ, где ни есть, про Доманского спомянуть; по здесь у насъ въ Россіи, чрезъ прѣсное свое исчадіе господнна Ржишевского, сыскалъ опъ, епископъ, случай польского своего шельму честнымъ человѣкомъ дѣлать, господиномъ называть и всѣми мѣрами защищать, а то единственнѣ для того, чтобъ по этому случаю обиды, мною яко бы честпому и невинпому человѣку причиненной, мене, обмаравъ, съ благочестивого виленского монастыря прогнать. Весь виленскій магистрать и въ помышлеши своемъ пе имѣлъ ему, епископу, па мене за Доманского жалобы приносить; ибо когда на другой день Свѣтлаго Христова Воскресенія случилось быть всему магистрату у него, епископа, съ поздравлешемъ, и опъ, епископъ, началъ имъ представлять, что здѣшній де сизматическій игуменъ позавчерашнего дци здѣлалъ початокъ козацкого своего правосудія первіе отъ васъ, мирского чица людей, посля де пріймется за уніятское духовенство, которое многія сизматицкія церкви во владѣиіи своемъ имѣетъ, а потомъ де доберется и до мене; м для того де надлежитъ намъ всѣмъ сіе чувствовать и заблаговременно опасатся, чтобъ этотъ злый и всехитростнивый сизматикъ, пользуясь случаемъ многочисленного россійского нынѣ въ нашемъ государствѣ находящагося войска, не воскресилъ намъ Хмельнищины. на, нашу погибель. На которые его епископскіе слова первый виленского магистрата бургомистеръ Янъ Кибортъ въ отвѣтъ сказалъ: «что де касается къ дѣлу Доманского, то мы всѣ магистратомъ здешнему сизматицкому игумену попремного благодарствуемъ, что онъ обиду нашу и безчестіе отомстилъ, и которого безприкладного злодѣя плута и шельму не могли мы по паутиннымъ нашимъ законамъ не только городомъ Вильнею, но и Великимъ Княжествомъ Литовскимъ, чрезъ осѣмъ лѣтъ укротить, того онъ четырма монастырскими людьми да двѣма плетьми въ четверть часа всесовершенно укротилъ и намъ всѣмъ въ магистратѣ и въ городѣ тихомиріе здѣлалъ».
Это суть мои противу представленій отъ виленского епископа Зѣнковича да литовского референдара Масальского, въ государственную Иностранныхъ дѣлъ Коллегію, а оттуду въ Святѣйшій Правительствующій Сунодъ, на мене присланныхъ, оправдательные отвѣты; съ которыхъ ихъ поляческихъ представленій, а моихъ отвѣпговъ всякъ можетъ нынѣ явновидно усмотрѣтъ, что не только дробные, но и самые крупные, то есть референдары, епископы и сенаторы, господа поляки, пуще брешутъ, нежели нашіе русскіе собаки, и что я, по такимъ ихъ поляческимъ ложнымъ представленіямъ и негоднымъ оклеветаніямъ, напрасно, прежде востребованія отъ мене отвѣта, въ Вильнѣ отъ настоятельского правленія отрѣшенъ, а здѣсь въ Россіи четвертый ужъ годъ подъ слѣдствіемъ стражду. О которомъ моемъ, по представленіямъ виленского епископа и литовского референдара, отрѣшеніи православные могилевскіе мѣщане, извѣстясь, написали письмо, 1758 года генваря 27 дня, къ благочестивому Виленскому братству слѣдующаго содержанія: «слухъ де всенародный носится по всей Литвѣ, что вашъ виленскій старшій 1іеромонахъ Ѳеофанъ сего текущаго генваря 6 дня въ день Богоявленій Господнихъ съ монастыря своего со всѣмъ тамошнимъ православнымъ народомъ и россійскимъ воинствомъ на рѣку Вилѣю до горы ногами ишолъ; въ соломяные колоколы звонилъ, съ пушокъ травяныхъ такъ громко палипъ, что папу въ Римѣ перепугалъ; погруженіемъ креста въ воду рѣку Вилѣю зажеглъ и до каплѣ выжеглъ. Какъ де виленскій епископъ и литовскій референдаръ объ этихъ его, старшого, непорядочныхъ поступкахъ и продерзостяхъ россійскаго въ Варшавѣ посольства къ секретарю господину Ржишевскому нацишутъ, а онъ, Ржишевскій, высокоминистерскимъ своимъ, на основаніи государственныхъ нашихъ поляческихъ узаконеній, миѣніемъ подкрѣпитъ и съ египетской епископа виленского да референдаря литовского тьмы полудневный свѣтъ здѣлаетъ, — то вашъ де старшій горчайшею смертію постраждетъ».