IV. Дѣла гражданскія
Борьба Польши и Литвы-Руси за Галицко-Владимирское наследие. Дореформенная орфография. И. П. Филевич, Санкт-Петербург, 1890.
Галичъ, гдѣ твои сыны?.. А. С. Хомяковъ.
Не пойметъ и не замѣтитъ / Гордый взоръ иноплеменный, / Что сквозитъ и тайно свѣтитъ / Въ наготѣ твоей смиренной... Ѳ. И. Тютчевъ.
Въ предыдущихъ двухъ главахъ мы разсмотрѣли борьбу между Польшей и Литвой-Русью. Первый моментъ этой борьбы—неудачная попытка Казиміра въ 1340 г.—былъ освященъ авторитетомъ главы католическаго міра, какъ дѣло, справедливо подъятое въ отмщеніе преступленія и нанесенной католической вѣрѣ обиды. Послѣдній моментъ, на которомъ мы остановились,—окончательное устройство католической іерархіи въ предѣлахъ Галичины, послѣдовавшее въ 1412 г. Оба момента связываются интересами Рима, съ которымъ Польша вступаетъ въ тѣснѣйшій союзъ съ 1343 г., являясь какъ бы борцомъ за католицизмъ, давно желавшій, но не могшій утвердиться въ Галичинѣ. За 20 лѣтъ до окончанія вооруженной борьбы Римъ формулируетъ ея смыслъ, опредѣляетъ значеніе, указываетъ цѣли отдаленнаго будущаго. Въ 1367 г. Урбанъ V такъ писалъ Познанскому епископу объ утвержденіи и первыхъ дѣйствіяхъ Казиміра въ русской землѣ: лѣса, пустыни и урочища, въ которыхъ свирѣпствовали дикіе звѣри, обращены теперь къ культурѣ, воздвигнуты города, міръ увеличился новой землей, а обитающіе здѣсь католики, то въ перемежку, то лишь гранича съ православными могли бы утверждаться въ вѣрѣ и привлекать невѣрныхъ къ единенію, еслибы имѣли мужей ученыхъ и благоразумныхъ537. Что̀ это, какъ не исходная точка, съ которой оцѣнивается и прославляется въ польскихъ сочиненіяхъ и по настоящее время дѣятельность Казиміра и его преемниковъ въ западно-русской землѣ? Тщательно оберегается эта точка зрѣнія и теперь538, и сообразно съ нею польская исторія то изображаетъ плѣнительными чертами „побѣды польскаго плуга“ (Шайноха), то какъ бы буквально повторяя слова Урбана V, говоритъ о пустынности Русской земли539, то въ виду послѣдующихъ событій, смотря на Галичину, какъ на связь между Польшей и Литвой-Русью, въ „быстрыхъ (?!) успѣхахъ полонизма въ Галичинѣ“ видитъ лишь доказательство хробатско-лехитскаго происхожденія русскихъ галичанъ, покрывшихся, правда, отъ времени „русскою оболочкой“, которая, однако, не уничтожила тѣхъ типическихъ отличій, какія выдѣляли Галицкую Русь на широкомъ пространствѣ русскаго міра, а самый этотъ міръ представляетъ только какъ сырой хотя и богатый матеріалъ, „погруженный въ доисторическое усыпленіе“, по крови родственный, до степени отдѣльной народности, еще не достигшій, а потому легко могущій быть присвоеннымъ безъ нанесенія тѣхъ кривдъ, какія теперь соединяются въ нашемъ умѣ съ понятіемъ захвата“540. Благодаря Казиміру, говоритъ Шуйскій,—„Польша на громадномъ пространствѣ создала тысячи костеловъ и монастырей, посадовъ, селъ, городовъ и усадебъ, занесла западную муниципальность въ Полоцкъ, Витебскъ, Смоленскъ, за Днѣпръ, изъ дѣвственной (?) почвы вызвала великія историческія имена“; все это останется ея славой и гордостью, ибо благодаря ей „Европа подвинулась къ востоку на 200 миль“541.
Такимъ образомъ варьируется въ трудахъ современныхъ польскихъ историковъ мысль Урбана V, примѣнительно къ нынѣшнимъ понятіямъ, взглядамъ и даже научнымъ требованіямъ. Культурно-религіозный характеръ борьбы съ перваго ея момента, даже по сей день не можетъ подлежать сомнѣнію; Польша является не только борцомъ за интересы Рима, но какъ бы исполнительницей предначертаній куріи; въ этомъ ея задача, въ этомъ ея заслуга! Давнымъ давно миновало время господства и руководительства Рима, а современные представители польской мысли все еще не разстаются съ точкой зрѣнія Урбана V. Нельзя не подивиться силѣ исторической преемственности, упорству и безостановочности работы все въ одномъ и томъ же направленіи! Задача русскаго изслѣдователя эпохи давно минувшей и, по видимому, не долженствующей затрогивать современныхъ политическихъ и національныхъ страстей, вслѣдствіе этого неимовѣрно утрудняется, главнымъ образомъ, отъ сознанія важности поднимаемаго вопроса. Съ указанными взглядами приходится, однако, считаться, обойдти ихъ нѣтъ никакой возможности, но при болѣе или менѣе серьезномъ отношеніи, грустно и обидно имѣть дѣло лишь съ доктринами, не имѣющими въ своемъ основаніи ничего другаго, кромѣ культурно-тенденціознаго заблужденія. Вотъ почему, указавъ общіе взгляды польской исторической науки на занимающую насъ эпоху, взгляды, какъ мы видѣли, представляющіе лишь повтореніе словъ папы, мы постараемся въ дальнѣйшемъ изложеніи держаться исключительно голыхъ фактовъ, какъ единственно возможныхъ въ данномъ случаѣ аргументовъ, не вдаваясь вовсе въ культурно-философскіе споры.
Резюмируемъ прежде всего сказанное въ двухъ предыдущихъ главахъ:
1) Борьба имѣетъ характеръ культурно-религіозный: рядомъ съ польскимъ мечомъ идетъ латинскій крестъ; потому она тянется еще долго по окончаніи борьбы вооруженной. 1387 годъ составляетъ моментъ, послѣ котораго она измѣняетъ лишь форму.
2) Только случайность—вступленіе Ягайла на польскій престолъ—закрѣпляетъ Галичину за Польшей, и—что̀ составляетъ иронію исторіи,—закрѣпляетъ литовскими же силами.
3) Только при Ягайлѣ могла быть устроена въ предѣлахъ Галичины католическая іерархія; только съ этого времени сопротивленіе стало пассивнымъ, выражаясь—скажемъ словами Длугоша—„плачемъ, рыданіями, воплями“. До этого времени нѣсколько разъ встрѣчаемся съ грозными для католицизма реакціями.
Вотъ главнѣйшіе выводы, вытекающіе изъ содержанія двухъ предыдущихъ главъ.
Если мысленно сопоставить силы противниковъ, то сдѣланные нами выводы, на первый взглядъ, покажутся невозможными. Въ самомъ дѣлѣ, на напирающей сторонѣ—Польша, Венгрія, орденъ, наконецъ Римъ. Польша напрягаетъ всѣ силы; угры въ значительномъ числѣ являются два раза на театръ военныхъ дѣйствій, орденъ получаетъ отъ Рима сильныя и краснорѣчивыя напоминанія о долгѣ бороться противъ невѣрныхъ въ союзѣ съ „христіанами“, и, какъ будто подогрѣваемый этими напоминаніями, устремляетъ на Литву всю свою „тевтонскую ярость“, а Римъ... сколько разъ онъ шлетъ посланія на всѣ стороны, при самыхъ, по видимому, затруднительныхъ обстоятельствахъ, не отказываетъ Польшѣ въ денежной поддержкѣ, какими ликованіями и прославленіями сопровождаетъ всякіе успѣхи!.. И что̀ же? Борьба все-таки продолжается. Гдѣ же были силы, такъ долго выдерживавшія столь жестокій напоръ?
Два Гедиминовича сошли со сцены, внукъ Гедимина присталъ къ сторонѣ напирающей, а борьба все же не прекратилась. Очевидно, эти силы заключались не въ Литвѣ, не въ талантахъ Гедиминовичей, не въ условіяхъ имъ благопріятныхъ, ибо нельзя и придумать условій менѣе благопріятныхъ, чѣмъ тѣ, въ которыхъ были поставлены Гедиминовичи. Сила эта была народъ, мѣстное населеніе, роль котораго совершенно игнорируется, особенно—понятно—въ польскихъ сочиненіяхъ.
Съ самаго начала и до самаго конца борьба была въ полномъ смыслѣ слова народною, и въ этомъ именно и заключается ея глубокій смыслъ, ея громадное историческое значеніе. Происходя въ самомъ крайнемъ углу русскаго міра, по видимому, отрѣзанномъ отъ остальной части, она тѣмъ не менѣе тѣснѣйше связывалась съ ходомъ не только всей западно-русской жизни, но, какъ это мы видѣли въ церковныхъ дѣлахъ, ближайше касалась представителя духовнаго русскаго единства—митрополита, а по естественной его связи съ Московскимъ княземъ и сего послѣдняго. Невольно возникаетъ мысль, что представляемый обыкновенно, даже въ русскихъ сочиненіяхъ, отрѣзаннымъ, какъ бы отдѣльнымъ отъ остальнаго русскаго міра Галичъ въ дѣйствительности, на самомъ дѣлѣ, вовсе таковымъ не былъ, что и отдаленность, и нѣкоторая своеобразность исторической жизни не нарушали и не ослабляли тѣхъ коренныхъ основъ духовнаго и племеннаго единства, какія обусловлены были самою природой. Еслибъ исторія покрыла галичанъ лишь „русскою оболочкой“, какъ думаетъ, напримѣръ, Смолька, то было бы совершенно непостижимо, какимъ образомъ налетъ, хотя бы даже историческій, удержался и не сошелъ въ теченіе вѣковъ, составляя и понынѣ типическое отличіе населенія по Бугу, Вепрю, Сану и до Карпатъ.
Здѣсь мы считаемъ необходимымъ отступить далеко назадъ, не для опроверженія взглядовъ, подобныхъ взглядамъ Смольки, ибо они, по своей очевидной тенденціозности, вовсе не заслуживаютъ серьезнаго вниманія, а въ виду того, что исторія занимающей насъ русской окраины представляется не въ надлежащемъ, не въ исторически вѣрномъ освѣщеніи, не только въ трудахъ польскихъ, но даже и въ русскихъ. Много, очень много вопросовъ возбуждаетъ наша окраина, многаго должны ждать наша наука и наше общество отъ правильнаго ихъ разрѣшенія.
Значительная часть этихъ вопросовъ можетъ быть окончательно порѣшена послѣ многостороннихъ мѣстныхъ изысканій этнографическихъ и историческихъ. Надо впрочемъ сказать, что начало въ этомъ отношеніи положено уже давно, но кажется, до сихъ поръ еще оно недостаточно отразилось на общей постановкѣ дѣла въ нашей исторической наукѣ.
Если не ошибаемся, главнѣйшіе частные вопросы, возбуждаемые исторіей Галичины, сводятся къ двумъ кореннымъ—объ отношеніяхъ Галичины 1) къ Волыни и 2) къ центру русской исторической жизни Кіеву.
Оба эти вопроса находятся въ тѣсной связи между собою; факты, разъясняющіе второй, должны содѣйствовать правильному разрѣшенію перваго, такъ какъ никакихъ переворотовъ въ составѣ населенія нашей области за извѣстное намъ историческое время не произошло. Не останавливаемся на вопросѣ: каковы были отношенія ея къ остальному русскому міру въ періодъ времени съ 907 по 981 г. Отвергать всякія отношенія нельзя, ибо въ такомъ случаѣ пришлось бы отвергнуть показаніе лѣтописи объ участіи хорватовъ въ походѣ Олега542; но безъ сомнѣнія, нельзя представлять себѣ эти отношенія сколько-нибудь опредѣлившимися. Ничѣмъ инымъ, какъ единственно нашимъ стремленіемъ къ точной формулировкѣ отношеній и трудностью представить себѣ начальную безформенность и неопредѣленность мы не можемъ объяснить тѣхъ сомнѣній, которыя высказаны въ наукѣ по поводу похода Владиміра въ 981 г. „на ляховъ“. Наша наука обнаруживаетъ въ этомъ случаѣ явную придирчивость: неудовольствія, естественно вызываемыя тягостью государственнаго порядка, допускаются у древлянъ, у вятичей, но отъ крайней окраины почему-то требуется чего-то особеннаго: свою принадлежность къ Руси она должна была засвидѣтельствовать исключительною лояльностью543. А между тѣмъ, съ другой стороны, совершенно не обращаетъ на себя надлежащаго вниманія фактъ, что дѣятельность Владиміра, положившаго новыя начала исторической жизни нашей окраины, не вызвала до смерти Равноапостольнаго никакого противодѣйствія: „въ любви и мірѣ жилъ“, по словамъ лѣтописца, „Владиміръ съ сосѣдними князьями: съ Болеславомъ Лядскимъ, Стефаномъ Угорскимъ, Ондроникомъ Чешскимъ“544.
Это ничѣмъ не нарушаемое спокойствіе тѣмъ болѣе знаменательно, что въ дѣятельности Владиміра встрѣчаемся съ фактами, которые въ послѣдующей русской исторіи имѣютъ громадное, вполнѣ опредѣленное значеніе—введенія и упроченія государственной власти: противъ стараго центра земли, Червена, Владиміръ выдвигаетъ новый—Владиміръ, и въ 988 году сажаетъ туда своего сына. Дальнѣйшихъ свѣдѣній объ этомъ первомъ галицко-волынскомъ князѣ нѣтъ. Мало знаемъ и о другомъ Владиміровичѣ, получившемъ въ удѣлъ западно-русскія земли, Святославѣ, но нельзя не отмѣтить, что Святополку пришлось посылать за нимъ убійцъ къ „горѣ угорской“, а мѣстныя преданія до сихъ поръ помнятъ мѣсто убіенія какого-то Святославчика545.
Смуты послѣ смерти Владиміра даютъ поводъ къ вмѣшательству Болеслава, „заявшаго грады Червѣньскыя собѣ“ и послѣ этого „пришедшаго въ свою землю“546. Но напряженныя усилія Ярослава вернуть отнятое, къ чему онъ обращается при первой возможности—съ 1022 г.547, и немедленное повтореніе попытки, опять-таки при первой возможности, наконецъ совмѣстныя дѣйствія братьевъ, быть можетъ, не особенно расположенныхъ другъ къ другу, кончившіяся полнымъ успѣхомъ, при чемъ оба брата внесли оружіе въ землю лядскую, а воинственный Мстиславъ, быть можетъ, въ память этого основалъ церковь Спаса въ Черниговѣ548, все это не можетъ не указывать на какую-то особенно тѣсную связь отдаленной окраины съ центромъ. Что вниманіе Мудраго было особенно обращено на западъ, доказываютъ его походы на Ятвяговъ и Литву, въ свою очередь свидѣтельствующіе, что на юго-западной границѣ было полное спокойствіе, что, слѣдовательно, отношенія окраины и центра, въ смыслѣ взаимнаго тяготѣнія, вполнѣ установились. Ярославу не приходилось употреблять усилій для поддержанія здѣсь своей власти, но онъ усердно заботится объ установленіи твердыхъ отношеній съ Казиміромъ Польскимъ, которому весьма энергично помогаетъ въ его борьбѣ съ мазовшанами, и наконецъ, роднится съ нимъ549.
Замѣчательно, что съ этого времени сознаніе лѣтописца какъ будто проясняется. Съ 1031 г. не встрѣчаемся уже съ терминомъ „Червенскіе грады“; судьба окраины тѣсно связывается съ Волынью. Таковы не многіе, но краснорѣчивые факты перваго періода нашей исторіи, пока главнѣйшими, пожалуй даже единственными, факторами жизни являются, съ одной стороны—племена съ своею старою особностью, съ другой—князь, какъ представитель новаго начала, государственности. При столкновеніи первый факторъ сразу, безъ особеннаго противодѣйствія, уступаетъ второму.
Чѣмъ подготовлена была такая побѣда, этого вопроса намъ не зачѣмъ касаться. Для нашей цѣли достаточно констатировать фактъ крѣпкой связи отдаленной окраины новаго государства съ его центромъ. Мнѣніе, что это новое и, если вѣрить лѣтописи, столь быстро создавшееся государство „разложилось уже въ XI вѣкѣ на свои составные элементы—городовыя волости“ (?), что „интересъ его создавшій не былъ достаточно силенъ, чтобы поддержать и укрѣпить его на долго“550, врядъ ли нужно опровергать. Историки задаются вопросомъ не о разложеніи государства, а о томъ, чѣмъ поддерживалось единство Русской земли въ періодъ удѣльный.
Это единство объясняется различно, но объясненія не удовлетворяютъ историка. „Мы недовольны“, говоритъ К. Н. Бестужевъ-Рюминъ,—„ни одною изъ теорій, взявшихся объяснять государственный бытъ древней Руси, отыскать его движущее начало“551. Намъ кажется, что другой историкъ въ общемъ обозрѣніи строя древней Руси вполнѣ удовлетворительно объясняетъ этотъ фактъ. „Ярославъ“, говоритъ С. М. Соловьевъ,—„раздаетъ своимъ сыновьямъ волости, города, а не племена; это исчезновеніе племенныхъ именъ служитъ самымъ яснымъ доказательствомъ слабости племеннаго начала у насъ на Руси“, гдѣ племена путемъ исторической дѣятельности не получили яснаго сознанія о своей самостоятельности, сознанія о противоположности своей другимъ племенамъ, вслѣдствіе пріобрѣтенія особыхъ интересовъ... Въ начальный періодъ русской исторіи замѣчаемъ раздѣленіе, „но должны ли мы здѣсь останавливаться на одной видимости, ограничиваться однимъ внѣшнимъ, поверхностнымъ взглядомъ и признать дѣйствительное раздѣленіе? Конечно, нѣтъ! Мы должны, на оборотъ, обратить все наше вниманіе на то, на чемъ, при внѣшнемъ дѣленіи, держится внутренняя связь частей, что не даетъ имъ обособиться; какъ постепенно укрѣпляется связь частей, единство государственное; мы должны слѣдить за развитіемъ, ростомъ государства, вмѣстѣ съ развитіемъ, ростомъ народа, за постепеннымъ уясненіемъ сознанія его о себѣ, какъ единомъ цѣломъ“. Въ началѣ исторіи, говоритъ далѣе историкъ,—существуютъ отдѣльныя племена, сходствомъ своимъ способныя принадлежать къ одной народности, а „благодаря явленіямъ, характеризующимъ время отъ смерти Ярослава до конца XII вѣка, является русскій народъ“552.
Еслибы въ дѣйствительности племенное начало имѣло значительную силу, еслибы дѣйствительно были существенныя племенныя особенности553, еслибы онѣ не „сводились къ неравности нравственнаго и общественнаго развитія и, можетъ быть, къ различію нѣкоторыхъ обычаевъ и обрядовъ въ частномъ и общественномъ быту“554, то фактъ образованія обширнаго государства почти сразу и его единство, удержавшееся при наличности многихъ данныхъ, способныхъ его уничтожить, представлялъ бы безпримѣрное въ исторіи народовъ чудо. На оборотъ, быстрота образованія Русскаго государства и крѣпость его состава лучше всего доказываютъ, что оно вытекало и поддерживалось племенною однородностью, которой не въ состояніи были одолѣть другія враждебныя единству начала. Стремленія, напримѣръ, городскихъ общинъ и князей могли совпадать, но ни разу не приводили къ созданію чего-нибудь прочнаго, являясь началомъ, очевидно второстепеннымъ. „Повѣсть“ помнитъ названія племенъ, знаетъ ихъ бытовыя особенности, къ однимъ расположена болѣе, къ другимъ менѣе, и позже князь, ставъ на полѣ битвы, могъ сказать: вотъ лежатъ сѣверяне, вотъ варяги, но никогда „не было ни одной области, которая бы состояла изъ одного цѣльнаго племени: большинство ихъ составилось изъ частей разныхъ племенъ“555, и это никогда не вызывало никакихъ осложненій. „Жидкое“, по мѣткому выраженію Соловьева, состояніе общества продолжается довольно долго, но стремленія отдѣльныхъ выдающихся личностей сообщить ему твердость, если и встрѣчаютъ на первыхъ порахъ помѣхи, не пропадаютъ и, подобно сѣменамъ, павшимъ на добрую землю, даютъ плодъ. Въ сѣверо-восточной Руси все это обнаруживается позже, въ юго-западной гораздо раньше, и мы врядъ ли ошибемся, если болѣе раннюю зрѣлость народнаго самоопредѣленія объяснимъ сосѣдствомъ чужихъ уже самоопредѣлившихся народностей. Почему выросшій на юго-западѣ плодъ не могъ созрѣть окончательно? Этотъ вопросъ, кажется, вполнѣ удовлетворительно разрѣшается послѣдующимъ ходомъ событій, да и не въ немъ сила. Важно то, что однородныя явленія обнаруживаются на разныхъ концахъ русскаго міра, ярче всего подтверждая однородность его организма. Гдѣ окончательно созрѣлъ плодъ—рѣшительно все равно, лишь бы только питался отъ него весь организмъ. Все это, кажется намъ, необходимо имѣть въ виду для правильной оцѣнки дальнѣйшаго хода событій.
Въ 1054 г. Русская земля дѣлится. По переходѣ Игоря въ Смоленскъ, на Волыни княжитъ Ростиславъ556. Это подтверждается главнымъ образомъ обстоятельствами жизни его сыновей, которые живутъ во Владимірѣ, здѣсь стараются утвердиться, враждуютъ съ тѣми князьями, которые также здѣсь ищутъ себѣ волостей557. Если примемъ во вниманіе, что послѣ бѣгства Ростислава, Изяславъ, по всей вѣроятности, взялъ Волынь себѣ и посадилъ туда кого-нибудь изъ сыновей558, что затѣмъ то же сдѣлалъ Святославъ, посадивъ туда Олега, который и оставался во Владимірѣ до смерти отца, то эти обстоятельства прежде всего объясняютъ причину бѣгства Ростислава: смѣлый и жаждавшій дѣятельности князь не могъ чувствовать себя хорошо подъ бдительнымъ надзоромъ изъ Кіева,—затѣмъ показываютъ, что тѣсная связь нашей окраины съ центромъ нисколько не ослабѣвала; по крайней мѣрѣ, Кіевскіе князья ничего не упускали, чтобы поддержать ее. Говоримъ: нашей окраины, ибо за все это время нѣтъ никакихъ основаній предполагать отдѣльность Галичины отъ Волыни559.
Возвращенные Владиміровичами „Червенскіе грады“ уже не выдѣлялись изъ состава Русскаго государства560. Затѣмъ до Любецкаго съѣзда, и даже послѣ него, до вступленія на кіевскій столъ Мономаха, идетъ борьба, не имѣющая никакого другаго смысла, кромѣ княжескихъ притязаній. Но и здѣсь въ дѣятельности Святополка снова обнаруживается всегдашнее стремленіе великихъ князей прибрать Волынь въ свои руки, и только мужество Ростиславичей останавливаетъ Святополка на Рожни полѣ, не позволивъ ему вполнѣ осуществить его желанія561. Другіе мелкіе факты борьбы доказываютъ связь Волыни съ территоріей старыхъ Червенскихъ городовъ. Давыдъ послѣ побѣды у Перемышля начинаетъ захватъ земли съ Сутеска и Червена, оттуда идетъ ко Владиміру562. То же видимъ позже въ попыткѣ Ярослава Святополковича563. „Довлѣетъ нама стати на межи своей“, говорятъ рыцарственные Ростиславичи послѣ побѣды надъ Святополкомъ. Гдѣ пролегала эта межа—не извѣстно, но врядъ ли можно сомнѣваться, что это была условная граничная линія, которой теперь не возстановятъ никакія розысканія; и въ то время она мѣнялась, да къ тому же, подобныя условныя граничныя линіи пролегали и на территоріи другихъ земель, въ частности Волыни; тоже мѣнялись и тоже не имѣли другаго смысла, кромѣ временнаго обозначенія владѣній князя, остававшагося безъ земли, но требовавшаго своего „хлѣба“. Окончательно обособляются Волынь и Галичъ почти одновременно, съ появленіемъ тутъ и тамъ энергическихъ личностей, направившихъ свои усилія на то, что̀ не вызывалось какими-нибудь мѣстными особенностями, а составляло общее стремленіе тогдашнихъ князей, на закрѣпленіе за собою волости-отчины. Въ ряду такихъ князей „многоглаголивый“ Владимірко, также точно, какъ и его волынскій сосѣдъ, представляютъ лишь типъ болѣе яркій, но вовсе не исключеніе. Въ дѣлахъ остальной Руси Владимірко принимаетъ живѣйшее участіе, даже въ большей степени, чѣмъ другіе близкіе къ Кіеву князья, а избраніе столицей новаго города (съ 1141 г.—Галичъ) едва ли не обусловлено было тѣми же причинами, какія немного спустя заставили Андрея Боголюбскаго предпочесть Владиміръ старымъ городамъ. Одновременно на двухъ концахъ русскаго міра встрѣчаемся съ явленіями однородными, которыя едва ли не по одинаковымъ причинамъ обрисовываются здѣсь гораздо выпуклѣе, чѣмъ въ другихъ мѣстахъ. Преемникъ Владимірка, воспѣтый въ Словѣ о полку Игоревѣ Ярославъ Осмомыслъ, еще сильнѣе отца засвидѣтельствовалъ свою крѣпкую связь съ Русью, и не только въ первую тяжелую минуту по смерти отца564, но и участіемъ въ общерусскихъ дѣлахъ при великихъ князьяхъ Ростиславѣ Мстиславичѣ и Святославѣ Всеволодовичѣ. Въ 1190 году вернулся въ Галичъ изгнанный оттуда Владиміръ Ярославичъ, личность, ни въ какомъ отношеніи не заслуживающая вниманія. Непродолжительное княженіе и этого послѣдняго Ростиславича отмѣчено проявленіемъ связи Галича съ остальною Русью565.
Такимъ образомъ мысль, что въ Галичѣ, подобно тому какъ въ Полоцкѣ, утвердилась линія, „осиротѣвшая и какъ бы бездомная въ Русской землѣ“566, представляетъ лишь историческую элегію, весьма далекую отъ исторической дѣйствительности. До самаго конца XII вѣка Галичъ, собственно говоря, ничѣмъ не выдѣлялся среди другихъ русскихъ земель. Указываютъ на боярство. Дѣйствительно, галицкаго боярства не можетъ обойдти ни одинъ изслѣдователь, но замѣчательно, каждый иначе смотритъ на это явленіе. Между взглядомъ Смирнова567, принимающаго существованіе боярства какъ гипотезу, безъ которой не возможно понять безчисленныя галицкія крамолы, но нигдѣ въ лѣтописяхъ не усматривающаго достаточной опоры для того, чтобы считать боярство дѣйствительно руководящимъ началомъ, и мнѣніемъ Дашкевича568, которому галицкое боярство представляется сильнымъ, сплоченнымъ, хотя и не замкнутымъ, выросшимъ изъ мѣстныхъ условій, можно указать другія мнѣнія, то сгущающія, то ослабляющія краски569, то наконецъ считающія проявленіе боярскаго вліянія не больше, какъ крамолой570. Уже одно это обстоятельство показываетъ, что въ самомъ явленіи есть какая-то неопредѣленность, дѣлающая невозможною точную и ясную формулировку его положенія, роли и значенія.
Другими словами: признаки явленія были, но созрѣть, опредѣлиться оно не успѣло. Отъ сожженія княжей любовницы до вокняженія боярина (1173—1210 гг.) прошло 37 лѣтъ, а боярство и въ первый, и въ послѣдній моментъ все остается, собственно говоря, на одной стадіи развитія571. Но какъ оба эти факта допускаютъ разныя толкованія572, также точно не носятъ на себѣ никакого опредѣленнаго отпечатка всѣ другія проявленія дѣятельности боярства, выступающаго на сцену лишь въ моменты исключительные, оказавшагося неспособнымъ окрѣпнуть даже при такомъ князѣ, какимъ былъ Владиміръ Ярославичъ.
Бояре, говоритъ Кадлубекъ573,—не желали Романа, но никто не счелъ нужнымъ сообразоваться съ ихъ желаніями, а впослѣдствіи Романъ могъ расправляться съ ними по своему усмотрѣнію. Для расправы съ боярами оказывались сильными даже Игоревичи, а Даніилъ выносилъ боярское самовольство только въ дѣтскомъ возрастѣ, и въ 1245 году боярство было сломлено окончательно не борьбой съ нимъ, не жестокими казнями, ибо только одинъ Володиславъ, „злой мятежникъ землѣ“, былъ казненъ574, а лишь установленіемъ прочнаго государственнаго порядка: обстоятельство, съ достаточною опредѣленностью указывающее, откуда вытекало и на чемъ опиралось боярское самовольство.
Вообще, мнѣніе о роли и значеніи галицкаго боярства мы считаемъ такимъ же научнымъ недоразумѣніемъ, какихъ не мало можно отмѣтить во взглядахъ на исторію Галича. Боярство было въ Галичѣ, какъ было оно и въ другихъ русскихъ земляхъ, а исключительная роль его обнаруживалась только при условіяхъ, какія въ другихъ земляхъ отсутствовали; но при этомъ надо замѣтить, что даже угорское сосѣдство и содѣйствіе не были въ состояніи сообщить этому явленію дѣйствительную силу и значеніе.
Соединеніе Галича и Волыни подъ властью Романа составляетъ новый моментъ въ исторіи нашей области. Доудѣльное единство земли было возстановлено, благодаря случайности—прекращенію княжескаго рода Ростиславичей, но историкъ напрасно будетъ искать обнаруженія внутренней розни и разлада между главными составными частями новаго княжества. Даже признака чего-нибудь подобнаго не откроетъ самое тщательное изысканіе. Правда, главный источникъ—Волынская лѣтопись—не даетъ намъ о времени княженія Романа почти ничего: пробѣлъ, ничѣмъ не замѣнимый. Но по всему видно, что вниманіе Романа было обращено не на внутреннія дѣла, ибо борьба съ боярствомъ вовсе не требовала особыхъ усилій, а на внѣшнія. Кіевъ, Польша и начинающая выглядывать изъ своихъ дебрей Литва—вотъ на что̀ направлена вся дѣятельность Романа, и не безуспѣшно: объ этомъ свидѣтельствуетъ какъ общеизвѣстное преданіе объ отношеніи его къ Литвѣ, такъ и вполнѣ согласная отмѣтка даты смерти Галицко-Волынскаго князя у польскихъ анналистовъ575.
По смерти Романа наступаетъ въ Галичѣ смутный періодъ, продолжавшійся цѣлыхъ 37 лѣтъ. Восемнадцать разъ въ теченіе этого времени мѣнялись правители. Лѣтопись отмѣчаетъ этотъ періодъ какъ время „многаго мятежа, великой льсти, безчисленной рати“, измлада не дававшихъ Даніилу покоя576. Мы видимъ въ этомъ явное обнаруженіе того вліянія, которое можетъ быть констатировано, но не подлежитъ научному объясненію. Весь этотъ періодъ представляетъ крамолу въ самомъ полномъ смыслѣ слова577.
Но когда въ 1245 году Даніилу удалось наконецъ потушить ее, все его вниманіе обращается на то же, на что̀ была направлена дѣятельность его отца. Изслѣдователи единогласно считаютъ главною заслугой Даніила собираніе земли578. Мы видѣли, что въ дѣйствительности Даніилъ шелъ по пути, указанному Романомъ. Вотъ почему слѣдуетъ разглядѣться въ тѣхъ предѣлахъ, на которые могла быть направлена эта дѣятельность.
Въ общемъ они опредѣляются указаннымъ выше направленіемъ стремленій Романа на Польшу и Литву579.
Русская историческая наука долго не имѣла смѣлости стать на дѣйствительной межѣ русскаго племени. Не говоримъ о нашихъ ученыхъ; даже галицкіе, ближе знакомые съ дѣйствительнымъ положеніемъ дѣла, и тѣ какъ бы не рѣшались сразу стать на этой межѣ. Зубрицкій580 въ 1837 г. остановился на притокѣ Сана—Вислокѣ. Въ 1849 году онъ долженъ былъ однако ступить шагъ впередъ: не Вислокъ, а Вислоку отъ ея истоковъ до впаденія въ Вислу, а по крайней мѣрѣ до города Бржостка, вынужденъ былъ Зубрицкій, въ виду неоспоримыхъ фактовъ, признать естественною границей русской народности на западѣ581. Еще далѣе пришлось ступить А. И. Д(обрянскому), и опять-таки въ виду неотразимыхъ по своей убѣдительности фактовъ582. Можно думать, что это мнѣніе утвердится въ нашей наукѣ, по крайней мѣрѣ, Барсовъ въ своихъ прекрасныхъ „Очеркахъ“ воспользовался указаніями названныхъ мѣстныхъ ученыхъ. Западная граница русской народности проходила такимъ образомъ „по линіи отъ Кракова до хребтовъ Татръ и далѣе по ихъ гребню до самаго восточнаго угла нынѣшняго липтовскаго комитата“583. Что граница Руси доходила почти до Кракова (fines Russie usque in Cracoa) это подтверждается показаніями древнихъ польскихъ географовъ584, слѣдами русскаго вліянія въ самомъ Краковѣ, наконецъ численностью русской Перемышльской епархіи, которая еще въ 1660 году, по донесенію папѣ Александру VII латинскаго епископа Станислава Сарновскаго, заключала въ себѣ 3400 приходовъ и 3 милліона душъ; между тѣмъ въ настоящее время, не смотря на увеличеніе населенія, она имѣетъ только 700 приходовъ и 800 тысячъ душъ585. Здѣсь, въ окрестностяхъ Кракова, русская народность остановилась на естественномъ рубежѣ—Вислѣ, но далѣе, отъ устья Сана, она, безъ сомнѣнія, переходила за этотъ рубежъ. Сандоміръ (Судоміръ) въ глазахъ лѣтописца былъ безспорно городъ русскій586. Можно думать, что русскіе жили въ окрестностяхъ Опатова. „Въ селѣ Шмелѣ (Радомской губерніи) дѣйствовало русское право и русскіе обычаи до 1505 года, когда они были отмѣнены королемъ Александромъ“587, а на правомъ берегу Вислы, въ Казимірѣ, существовала православная церковь еще въ XV вѣкѣ588. Мы шли до сихъ поръ по Вислѣ, переходя даже на лѣвый ея берегъ. Присутствіе русской народности на лѣвомъ берегу Вислы отъ устья Сана почти до устья Вепря не можетъ подлежать сомнѣнію, хотя, вѣроятно, это были отдѣльныя поселенія, крайніе передовые пункты. Если они перешли Вислу, то несомнѣнно должны были опираться на правобережное населеніе. Въ свою очередь среди этого населенія отдѣльными островками должны были съ ранняго времени появляться поселенія польскія589.
Если обратимъ вниманіе, что въ настоящее время этнографическая граница русскаго племени пролегаетъ по незначительнымъ водораздѣламъ между Вислой, Вепремъ и Бугомъ, то придемъ къ убѣжденію, что русское племя отступило нѣсколько къ востоку лишь подъ вліяніемъ вѣковаго напора, какой представляетъ исторія. Остановка на этомъ водораздѣлѣ была бы явленіемъ совершенно непонятнымъ, ибо здѣсь нѣтъ никакого рубежа, который могъ бы задержать разселеніе. Это впрочемъ признаютъ и польскіе изслѣдователи. „Передовые посты ляшскихъ поселеній“, говоритъ С. Смолька590,—„рано проникли до Сана, но были вытѣснены оттуда русскими сосѣдями еще на канунѣ возникновенія исторической Польши591. Къ сѣверу отъ устья Сана только по самому берегу Вислы изрѣдка ютились малопольскія поселенія; все люблинское плоскогоріе до рѣки Вепря долгое время оставалось пустынней, разграничивающею Польшу отъ Руси“. „Только одна полоса на этомъ пространствѣ“, говоритъ прекрасно изучившій мѣстность Е. М. Крыжановскій592,—„представляла въ старину удобство для поселеній, именно небольшая область Быстрицы, впадающей въ Вепрь. Положеніе этой области, географическая связь съ страною по Вепрю, оторванность и удаленность отъ Вислы, указываютъ на несомнѣнную первоначальную принадлежность ея тому же населенію, которое заняло пространство между Бугомъ и Вепремъ, а выше устья Быстрицы переходило за Вепрь. Это самое положеніе области показываетъ невозможность въ ней поселеній мазовецкихъ или бѣлохорватскихъ“. Люблинъ, однако, видимъ въ рукахъ поляковъ. Но до XIII вѣка отношенія его къ Польшѣ были весьма неопредѣленны, иногда своекорыстны и вѣроломны. Только съ этого времени онъ окончательно входитъ въ составъ Польскаго государства593, но одновременно обнаруживаются притязанія на него и со стороны Романа594. Преждевременная смерть его не позволила осуществиться широкимъ замысламъ, но въ лицѣ Даніила они возрождаются снова и, быть можетъ, на нѣкоторое время успѣшно595. Несомнѣнно, подъ властью русскихъ находился Люблинъ въ концѣ XIII и началѣ XIV вѣка596. Притязанія на него возобновляются даже при Юріѣ Болеславѣ597, составляя такимъ образомъ для Руси необходимую, нудящую потребность, отъ которой она не могла отказаться даже тогда, когда во главѣ ея стоялъ человѣкъ чуждый, даже враждебный интересамъ русской народности. Притязанія были уже во всѣхъ отношеніяхъ запоздалыя. Левъ Даниловичъ, заботившійся о Львовѣ, придвинулся ближе къ Кракову безъ всякой пользы, а въ то же время былъ выдвинутъ новый польскій сторожевой пунктъ—Луковъ и затруднены сообщенія южной части Галицко-Владимірской земли съ сѣверною—съ Берестьемъ, Мельникомъ, Дрогичиномъ. Во всякомъ случаѣ Люблинъ еще долго оставался городомъ польскимъ лишь офиціально. Въ немъ находилась вывезенная изъ Кіева святыня—частица древа Св. Креста, и до конца XIV столѣтія въ немъ было не болѣе четырехъ костеловъ598.
Если вѣрно замѣчаніе Лонгинова599 объ отсутствіи указаній на русскій элементъ въ городахъ Люблинской земли, за исключеніемъ самого Люблина600, то русскія поселенія по Вислѣ (даже на лѣвомъ берегу рѣки) придется объяснять движеніемъ сюда съ юга—отъ Сана. Сухое, почти безводное пространство люблинскаго плоскогорья не могло привлекать поселенцевъ съ восточной стороны601; земли по водораздѣлу между Вепремъ и Быстрицей составляли украйну; но въ такомъ случаѣ безспорные признаки господства русскаго элемента въ Люблинѣ, въ связи съ притязаніями на него Галицко-Владимірскихъ князей, получатъ особенное значеніе и важность. Врядъ ли можно сомнѣваться, что, при правильномъ ходѣ исторіи, Люблинъ окончательно перешелъ бы подъ власть русскихъ князей; ляшская окраина, охваченная Русью, вошла бы въ составъ земель русскихъ, ибо только по линіи Вепря, отъ впаденія въ него Тысменицы, она упиралась въ сплошныя польскія земли Мазовіи.
Что касается сѣвернаго Забужья, или пространства между Вислой, Бугомъ и Вепремъ (по нижнему теченію его), то оно, по описанію Е. М. Крыжановскаго602, имѣетъ слѣдующій видъ: „Люблинское плоскогорье переходитъ за Вепрь на сѣверъ, а здѣсь раздѣляется р. Ливцемъ съ впадающею въ него съ лѣвой стороны Збучинкою на двѣ вѣтви, изъ коихъ одна идетъ между Ливцемъ и Вислой до самаго сѣвернаго угла ея на Наревѣ; другая, давши истоки Ливцу, тянется между Ливцемъ и Дрогичиномъ до Буга.—У Дрогичина плоскогорье, не доходя нѣсколькихъ верстъ къ Бугу, круто обрывается и даетъ мѣсто обширнымъ лугамъ по лѣвому берегу рѣки. Изъ этого плоскогорья берутъ свое начало рѣчки на право и на лѣво, впадающія въ Бугъ и въ Вислу. По лѣвую сторону его, отъ Вепря до Нарева къ Вислѣ, видимъ только малые ручьи, впадающіе въ Вислу и начинающіеся не вдали отъ нея. Посреди плоскогорья течетъ Ливецъ и впадаетъ въ Бугъ, не имѣя на своемъ теченіи никакихъ сообщеній ни съ Вислой, ни съ Бугомъ (кромѣ своего устья). Иной характеръ представляетъ мѣстность по правую сторону плоскогорья. Она во всю длину и ширину изрѣзана рѣчками и ручьями, впадающими въ Бугъ. Главную артерію этого края составляетъ р. Кросна, съ впадающею въ нее Зелявой и нѣсколькими ручьями, получающими свое начало въ близкомъ сосѣдствѣ съ другими, впадающими непосредственно въ Бугъ. Эта полоса идетъ отъ р. Влодавы и колѣна Вепря, простирается вглубь края отъ Буга на 70 и болѣе верстъ и къ сѣверу постепенно суживается и тѣснѣе прижимается къ Бугу. Имѣя въ виду способъ и характеръ первоначальныхъ поселеній, можно напередъ сказать, что плоскогорья сами, неудобныя для поселеній, не допустятъ занятія цѣлаго этого края (между Бугомъ и Вислою) однимъ племенемъ и будутъ долгое время служить раздѣломъ между двумя пріютами поселенцевъ по Бугу и по Вислѣ,—что лѣвый берегъ Буга въ этихъ мѣстахъ занятъ будетъ тѣмъ же племенемъ, что и на правомъ берегѣ его, которое далеко вглубь края раскинетъ свои поселенія, а по правую сторону Вислы поселенія долгое время будутъ тѣсно жаться къ ней, къ своему роду-племени за Вислой“.
И западная часть сѣвернаго Забужья составляла Украйну. Однимъ изъ извѣстныхъ намъ южныхъ ея пунктовъ было „село на Вкраиницѣ именемъ Воинь“603 (Радинскаго уѣзда). Отсюда она простиралась почти по прямой линіи до Нура, до котораго доходилъ округъ Дрогичина, крайняго сѣвернаго пункта Даніиловыхъ владѣній604. Русскія поселенія здѣсь то двигались впередъ къ сѣверу, то нѣсколько отступали605. У Визны сходились владѣнія волынскія, мазовскія, ятвяжскія. Главнымъ городомъ страны было Берестье, сначала принадлежавшее великимъ князьямъ Кіевскимъ606; въ половинѣ XII в. оно перешло къ Волынскимъ, и хотя тѣсно къ Волынской землѣ не примкнуло, но изъ состава ея не выдѣлялось. Русскіе князья обращали бдительное вниманіе на утвержденіе здѣсь русской народности. Со времени Владиміра Святаго часто были предпринимаемы походы на ятвяговъ, пока наконецъ въ 1256 г. Даніилъ не нанесъ имъ окончательнаго удара607.
Русская народность въ очерченныхъ нами предѣлахъ никогда вполнѣ объединена не была608. Но со времени соединенія Галицкаго и Владимірскаго княжествъ начался объединительный процессъ и полнѣе всего выразился при Даніилѣ. Въ этомъ и заключается главная его заслуга. Много было у Даніила широкихъ плановъ, большая часть ихъ развѣялась еще при его жизни, но закладка будущаго крѣпкаго государственнаго порядка не пропала, скоро перешла въ сознаніе и выразилась не только въ титулѣ послѣдняго Галицко-Владимірскаго князя, но и въ гораздо болѣе полныхъ значенія, хотя менѣе громкихъ фактахъ, загадочный смыслъ которыхъ разъясняется вполнѣ только сознательными усиліями поддержать созданное единство. „Въ юго-западной Руси и въ Подляшско-Холмскомъ краѣ несомнѣнно совершался тотъ же процессъ созданія русской народности, какъ и въ другихъ мѣстахъ расчлененной на княжескія волости Руси; слагались и крѣпли земщина и ея ядро—община-міръ, подъ охраной княжеской власти, устроительницы земскаго порядка, подъ духовнымъ руководствомъ народной церкви“609.
О времени послѣднихъ Даниловичей мы не имѣемъ почти никакихъ свѣдѣній; знаемъ только, что они оставались князьями Галицко-Владимірской земли, которая, по прекращеніи Даніилова потомства, переходитъ къ Юрію-Болеславу почти въ полномъ объемѣ610. По всему можно судить, что связь частей Галицко-Волынской земли укрѣпилась. Даніилъ выдвинулъ Холмъ, Левъ—Львовъ, подъ конецъ главнымъ городомъ является старый Владиміръ; Галицко-Волынская земля составляетъ уже цѣльный организмъ, крѣпость котораго особенно обнаружилась въ разсмотрѣнной нами борьбѣ. Въ первый моментъ ея мы видимъ, что отражаютъ Казиміра Димитрій Дѣтко и Даніилъ Острожскій, представители галицкаго и волынскаго боярства, нашедшіе, однако, въ отраженіи польскаго набѣга общій интересъ.
Подъ 1351 г. встрѣчаемъ у Длугоша любопытный разказъ о двухъ польскихъ измѣнникахъ, старавшихся облегчить литовцамъ переправу черезъ Вислу611. Разказъ заслуживаетъ вниманія, и съ полною основательностью, хотя не безъ наивности, отмѣчаетъ его Зубрицкій: „Иначе“, говоритъ онъ,—„нельзя отстоять славы польскаго народа, какъ допустивъ, что оба измѣнника были русскіе“612. И заключительный моментъ борьбы не лишенъ характерныхъ фактовъ. Мы не рѣшаемся указывать на какую-то невѣрность Олехны Дмитровича, за котораго двукратно ручаются князья и бояре русскіе613, потому что никакихъ опредѣленныхъ свѣдѣній о личности и винѣ Олехны не имѣемъ614; но нельзя не указать на дѣйствія владѣльца Крупы (около Красностава), не желавшаго подчиняться польскому господству, вводимому Ягайломъ. Въ отдаленномъ по времени отголоскѣ объ этомъ событіи, оно получаетъ совершенно польскій характеръ шляхетскаго самовольства615. Такъ ли? Слишкомъ безумнымъ было бы сопротивленіе отдѣльнаго лица, безъ всякихъ болѣе уважительныхъ и глубокихъ причинъ. И пана Крупу мы причисляемъ къ разряду лицъ, въ сознаніи которыхъ крѣпко утвердилась идея Романа и Даніила. Она была до такой степени живуча, что воскресала при удобномъ случаѣ даже значительно позже. Подъ 1431 годомъ находимъ у Длугоша разказъ о сожженіи русскими города Буска и переходѣ на сторону Свидригайла державцы Олеска, Богдана Рогатынскаго: „Упомянутый Богданъ“, говоритъ Длугошъ,—„получилъ отъ короля значительныя имѣнія, тѣмъ не менѣе безъ всякой нужды перешелъ къ Свидригайлу“616. Конечно, нужда была тою необходимостью, которой не могъ постигнуть Длугошъ. Всѣ эти факты, согласные съ общимъ ходомъ событій, получаютъ особенно важное значеніе, полны глубокаго смысла, который совершенно пропадаетъ при всякомъ другомъ объясненіи ихъ. Въ этомъ случаѣ исторія земли, объединенной Даніиломъ, представляетъ явленіе въ высшей степени достойное вниманія. До недавняго времени даже такіе факты ея исторіи, какъ личность ея послѣдняго правителя, оставались загадкой. Загадка наконецъ, разрѣшилась, но то, что̀ составляло самую сущность внутренней жизни страны, что̀ поддерживало и удержало въ ней жизнь,—крѣпость ея состава, выработанная вѣками исторической жизни, осмысленная дѣятельностью такихъ лицъ, какъ Романъ и Даніилъ, и столь блистательно выразившаяся въ продолжительномъ и упорномъ противодѣйствіи польскому господству, все это пока еще не стало достояніемъ науки и совершенно чуждо нашей общественной мысли. Мы, къ сожалѣнію, слишкомъ мало знакомы съ исторіей нашей окраины, а гордый взоръ иноплеменный не хочетъ, да и не въ состояніи замѣтить красоту въ ея „смиренной наготѣ“. Представить полную картину внутренней жизни страны со времени утвержденія въ ней польскаго господства—дѣло чрезвычайно трудное: приходится прокладывать дорогу по цѣлинѣ. Наша попытка является первою, и это, надѣемся, послужитъ нѣкоторымъ извиненіемъ ея недостатковъ.
Примечания
537. См. выше, стр. 2, пр. 3.
538. Kiedy my w historyi Litwy i Rusi południowej przyznajemy się do róznych błędów w polityce naszej w obec Rusinów, ale rownocześnie podnosimy wszyscy bez wyjątku cywilizacyjny nasz wpływ na przestrzenie wschodu... Бобжинскій—Kwart. hist. 1889, I.
539. Ziemia lwowska, gdy przeszła pod polskie panowanie była bezludnym... krajem. Zaludnili i zbogacili go dopiero krolowie polscy licznem rozdawnictwem królewszczyzn... А. Стадницкій, Ziemia lwowska, Библ. Оссолинск., 1863, III, 53.
540. С. Смолька, Rok 1386, стр. 46.
541. Opowiadania, 22.
542. Включеніе Галичины въ составъ владѣній Олега Лонгиновъ, Червенск. гор., 48, считаетъ „недоразумѣніемъ“. Сѣверо-западную границу русскихъ владѣній при Олегѣ онъ доводитъ лишь „до юго-западной части земли Ятвяжской“, близъ г. Визны, гдѣ рѣка Олегъ. (Это названіе и наводитъ г. Лонгинова на такое соображеніе). Но гдѣ же юго-западная граница?
543. Въ объясненіе нашего, по видимому поверхностнаго отношенія къ важному научному вопросу скажемъ, что мы считаемъ его совершенно исчерпаннымъ въ прекрасной статьѣ Е. М. Крыжановскаго, Забужная Русь. С.-Пб. 1885.
544. Ип. л., 87.
545. Андріяшевъ, Очеркъ, 103, пр. 2.
546. Ип. л., 101.
547. „Ярославъ приде къ Берестью“, Ип. л., 102, и только; но о цѣли похода не можетъ быть сомнѣнія. Берестье и потомъ всегда было сборнымъ пунктомъ русскихъ князей въ походахъ на Польшу; см. Забужная Русь, 53. Первая неудачная попытка была предпринята такимъ образомъ при жизни Болеслава Храбраго. Можно думать, что Белзъ былъ возвращенъ Русью при немъ же: въ лѣтописи хронологія не вѣрна, но послѣдовательность фактовъ обозначена ясно, Ип. л., 105.
548. Д. И. Иловайскій, Исторія, II, 58.
549. И. Линиченко, Взаимныя отношенія Руси и Польши, 48 и слл.
550. В. Ключевскій, Боярская дума, 36.
551. К. Н. Бестужевъ-Рюминъ, Исторія, I, 162.
552. С. М. Соловьевъ, Исторія, XIII, 8, 9, 13.
553. Не говоримъ уже о шести (!) народностяхъ Н. И. Костомарова: южнорусской, сѣверской, великорусской, бѣлорусской, псковской, новгородской.
554. Н. П. Барсовъ, Очерки, 79.
555. В. Ключевскій, Боярская дума, 26.
556. Татищевъ, II, 117.
557. Соловьевъ, II, пр. 32.
558. Это подтверждается какъ тѣмъ, что Святославъ передалъ Волынь Олегу, такъ и тѣмъ, что потомъ Всеволодъ передалъ ее Ярополку Изяславичу.
559. Зубрицкій, Исторія, II, 11, предполагаетъ, что Ростиславъ сначала княжилъ въ Галичинѣ, а по переходѣ Игоря въ Смоленскъ, можетъ быть, и на Волыни; но это лишь догадка. Татищевъ, II, 117, говоритъ прямо, что Ростиславъ правилъ сначала въ Ростовѣ и Суздалѣ.
560. И. Линиченко, Взаимныя отношенія, 117, пр. 3. Иначе смотритъ Барсовъ, Очерки, 105, пр. 179. По его мнѣнію, „подлинность самого факта (занятія Болеславомъ Смѣлымъ Перемышля) подтверждается ходомъ событій, какъ онъ сообщается въ нашихъ и польскихъ источникахъ“. Но чѣмъ же именно? Болеславъ осаждалъ Перемышль, но безуспѣшно; у Сутеска появился Владиміръ Мономахъ, которому поручено было охраненіе Волыни; начались переговоры, и ляхи показали Изяславу путь; Андріяшевъ, Очеркъ, 109. О Сутескѣ см. Барсовъ, Очерки пр. 150. Очевидно, граница не была измѣнена.
561. „Святополкъ же, прогнавъ Давыда, нача думати на Володаря и на Василька, глаголя: „яко се есть волость отца моего и брата“; и поиде на ня“. Ип. л., 176. Слабый Всеволодъ, по видимому, не стремился на Волынь, но едва ли это не объясняется характеромъ Ярополка Изяславича, котораго легко было держать въ рукахъ, Ип. л., 145.
562. Ип. л., 178.
563. Ibid., 215.
564. „Ярославъ же рече Петрови:... а нынѣ поѣди къ отцу моему Изяславу, а отъ мене ся ему поклони, и се ему явиши: аче Богъ отца моего понялъ, а ты ми буди въ отца мѣсто... нынѣ, отце, кланяю ти ся, прими мя яко сына своего Мьстислава, тако же и мене ать ѣздитъ Мьстиславъ подлѣ твой стремень по одной сторонѣ тебе, а язъ по другой сторонѣ подлѣ твой стремень ѣждю, всими своими полкы“ Ип. л., 320.
565. „Володимѣръ сѣде на столѣ дѣда своего и отца... и посла ко Всеволоду ко усви своему в Суждаль, моляся ему: „отце господине! удержи Галичь подо мною, а язъ Божій и твой есмь со всимь Галичемь, а во твоей волѣ есмь всегда“. Ип. л., 448. И Всеволодъ удержалъ Галичъ подъ Владиміромъ.
566. М. О. Кояловичъ, Чтенія, 59.
567. Судьбы Галицкой Руси, 30—32.
568. Княженіе Дан. Гал., 19 слл.
569. Бестужевъ-Рюминъ, Бѣляевъ, Костомаровъ, Иловайскій.
570. Ключевскій.
571. Почему Дашкевичъ, Княженіе Дан. Гал., 45, пр. 1, полагаетъ, что Володиславъ княжилъ два раза? Между выраженіями: „Володиславъ княжится, а ятровь мою выгналъ“, Ип. л., 487, и: „Володиславъ же воѣха въ Галичъ и вокняжися и сѣде на столѣ“, ib., 488, разница весьма существенная.
572. Сожженіе Настаски нельзя приписывать однимъ боярамъ: въ лѣтописи сказано: Галичани, Ип. л., 385, а именно въ данномъ мѣстѣ термины соблюдаются весьма строго. Относительно правленія Володислава, еще Карамзинъ, III, 100, указалъ на зависимость его отъ Андрея Угорскаго. Мысль о верховномъ господствѣ угровъ для бояръ честолюбцевъ, очевидно, не была непріятною.
573. M. P. H. II, 439.
574. а съ нимъ многіе Угры, но не русскіе, Ип. л., 534.
575. Андріяшевъ, Очеркъ, 151, пр. 2.
576. Ип. л., 501, 508.
577. Борьба полна сценъ возмутительныхъ, напримѣръ, расправа Игоревичей съ боярами и бояръ съ Игоревичами. Замѣчательно, что и послѣ этого не прекратились притязанія Черниговскихъ князей на Галичъ. Это подтверждаетъ мнѣніе Смирнова, Судьбы, 28, укладывающаго настоящую борьбу въ старыя рамки борьбы Мономаховичей и Олеговичей. Дашкевичъ, Княж. Д. Г. 46, пр. 1, съ нимъ не согласенъ, но его доказательства—гаданія.
578. Дашкевичъ, Княженіе Д. Г., 59; Андріяшевъ, Очеркъ, 168.
579. Отношеній на восточныхъ границахъ княжества намъ не зачѣмъ касаться.
580. Rys do historyi narodu ruskiego w Galicyi.
581. Gränzen zwischen der russinischen und polnischen Nation in Galizien. Lemberg.
582. О западныхъ границахъ подкарпатской Руси со временъ св. Владиміра. Журн. Мин. Нар. Просв. 1880, III.
583. Н. П. Барсовъ, Очерки, 112, пр. 198. Что Спишъ, лежащій на восточномъ склонѣ Татръ, отдѣляемый ими отъ польскихъ воеводствъ Освѣцимскаго и Заторскаго, но не имѣющій никакой рѣзкой физической грани на востокѣ, связанный Попрадомъ съ землей Перемышльскою, былъ русскою землей, объ этомъ Добрянскій, О западныхъ границахъ, 139 слл., 151. Важны слѣды церковно-религіознаго единенія спишаковъ и перемышлянъ; о немъ „свидѣтельствуютъ древнія преданія и древніе антиминсы уцѣлѣвшихъ въ Спишѣ русскихъ церквей, освященные почти исключительно Самборско-Перемышльскими епископами или даже Кіевскими митрополитами“, ib. 157. Не менѣе важны языковыя отличія спишаковъ отъ словаковъ и сходство съ просодіей угорскихъ и галицкихъ русскихъ, именно западныхъ лемковъ, какъ равно сходство съ ними въ одеждѣ, постройкахъ, занятіяхъ и самомъ тѣлосложеніи; ib., 155. О русскихъ въ Карпатахъ и Угорскихъ см. Я. Головацкій, Карпатская Русь, Журн. Мин. Нар. Просв. 1875, VI, стр. 351, пр. 2, и стр. 352, пр. 1.
584. Выписки изъ нихъ у Зубрицкаго, Gränzen, 16 слл.
585. Ibid., 25.
586. Ип. л., 548 и особенно 564.
587. Лонгиновъ, Червенскіе города, 65.
588. Запись Евангелія святодуховской церкви Иваномъ Шапникомъ Леонтіевичемъ. Востоковъ, Описаніе Рум. муз. 185.
589. Впрочемъ съ ранняго времени—лишь въ восточномъ углу Перемышльской земли.—До Люблинской земли польская колонизація не могла скоро добраться. Болотистые берега Пилицы, Радомки и лѣсистые гребни свято-крыжскихъ горъ должны были въ первое время представлять непреодолимыя препятствія. С. Смолька, Мешко, 15. Въ спискахъ приходскихъ католическихъ костеловъ за 1326 г. на всю территорію нынѣшнихъ Рѣшовскаго и Ясельскаго уѣздовъ насчитывается лишь 18 католическихъ приходовъ, которые расположены на правомъ берегу Вислоки, наконецъ, въ самомъ углу между Вислой и Саномъ 9 костеловъ, причитающихся къ Сандомірскому архидіаконату. Theiner, M. P., I, 244; Я. Головацкій, Карпатская Русь, 363. Ср. также у К. Стадницкаго, O początkach, списокъ католическихъ храмовъ съ половины XIV в. до 1500 г.: въ нынѣшнихъ предѣлахъ Львовской и Перемышльской епархій онъ насчитываетъ всего шесть храмовъ до времени Ягайла. То же слѣдуетъ сказать о Радомскомъ (Theiner, ib., 261, 442) и Люблинскомъ (ib., 261, 443) архидіаконатахъ. Замѣчательно: нѣкоторые настоятели, напримѣръ, de Novocastro (не Городекъ ли?), Czastoboravicz (теперь это уже Ченстоборовице), de Bicheva (Быхава)—помѣчены какъ: inobediens, nunquam solvit. Врядъ ли это должно объяснять чѣмъ-либо другимъ, кромѣ православнаго сосѣдства.
590. Мешко, 15.
591. Къ сожалѣнію, Смолька не сообщаетъ источника, откуда заимствовано это свѣдѣніе.
592. Забужная Русь, 47.
593. Мнѣніе Репеля, Исторія, 295, пр. 16, считающаго показанія силезскихъ хроникъ, умалчивающихъ о Люблинской землѣ, какъ удѣлѣ Генриха, наиболѣе правдоподобными, оспариваетъ К. Гурскій, Stosunki Kazimierza Sprawiedliwego z Rusią, Przew. lit. i nauk 1875 г. стр. 576, пр. 3. „Не можетъ быть“, говоритъ онъ,—„и рѣчи о пріобрѣтеніи поляками Люблинской земли между 1138—1205 гг.“. Но въ данномъ случаѣ это косвенное доказательство не уясняетъ положенія, ибо несомнѣнно, до XIII вѣка Люблинъ былъ весьма мало связанъ съ Польшей. Мнѣніе Крыжановскаго, что до этого времени Люблинъ представлялъ своего рода Сѣчь, пріютъ бродячаго и гулящаго люда (Забужная Русь, 48), кажется намъ наиболѣе близкимъ къ истинѣ.
594. „Дайте ми Люблинъ съ землею“, говоритъ онъ посламъ Лешка. Россійск. Библіотека, 301.
595. Входилъ ли Люблинъ въ составъ владѣній Даніила—вопросъ спорный. Главное свидѣтельство лѣтописи св. Креста, M. P. H. III, 72: anno domini 1244 Rutheni per diversos insultus Lublin et totum territorium devastant et succendunt, et castrum pro se edificare ceperunt, et turim muratam fecerunt, скорѣе говоритъ о временномъ господствѣ русскихъ. К. Стадницкій, Synowie, II, прилож., рѣшительно отвергаетъ занятіе Люблина Даніиломъ. За нимъ пошелъ Дашкевичъ, Княж. Д. Г., 70, пр. 4. Также думаетъ и Крыжановскій, Забужная Русь, 49. Линиченко, Взаимныя отношенія, 178, пр. 4, полагаетъ, что „съ 1244 по 1253 г. Люблинская земля оставалась въ какихъ-то вассальныхъ отношеніяхъ къ Руси“. Кажется, это наиболѣе вѣрно. Во всякомъ случаѣ во второй половинѣ XIII вѣка встрѣчаемъ частыя упоминанія люблинскихъ кастеляновъ въ документахъ князей Краковскихъ и Сандомірскихъ; Röpell, G. P., 524, пр. 79.
596. К. Стадницкій, ibid., 223; Шараневичъ, Исторія, 119, 122.
597. См. выше, 50, пр. 3.
598. Лонгиновъ, Червенскіе города, 83, 88. Позже въ Люблинѣ насчитывалось 30 костеловъ и 19 монастырей, W. Zieliński, Monografia Lublina, Люблинъ. 1878, стр. 19. Эта многочисленность костеловъ и монастырей лучше всего доказываетъ порубежно-миссіонерское положеніе города; всѣ коренные польскіе города бѣдны святынями.
599. Червенск. города, 126.
600. Но, напримѣръ, о Красникѣ см. ib., 230: только въ 1400 году былъ настроенъ здѣсь Тенчинскими латинскій костелъ и подавлена русская народность.
601. Крыжановскій. Заб. Р., 47.
602. Ibid., 76.
603. Ип. л., 586.
604. Дашкевичъ, Княж. Д. Г., 71.
605. Ип. л., 578.
606. Припять и притокъ Буга—Мухавецъ составляли естественную связь Берестья съ Кіевомъ.
607. Андріяшевъ, Очеркъ, 42. Ср. библіографическую замѣтку Н. П. Барсова на изданіе П. Н. Батюшкова, Холмская Русь, 1887, оттискъ изъ Варшавскаго Дневника, стр. 10. Въ сѣверномъ Забужьи сходились крайнія сѣверныя поселенія волынянъ съ крайними южными поселеніями дреговичей. На небольшомъ пространствѣ нынѣшней Сѣдлецкой губерніи изслѣдователи отмѣчаютъ нѣсколько племенныхъ разновидностей, П. Житецкій, Очеркъ звуковой исторіи Малор. нарѣч., Кіевъ, 1876; Холмская Русь, 1887 г., гл. 1-я. На нашъ взглядъ, признаки этихъ разновидностей нѣсколько преувеличены.
608. Разумѣемъ русскихъ въ Угорщинѣ, Спишѣ, земляхъ Краковской и Судомірской. Что касается сѣвернаго Забужья, то оно, какъ сказано, тянуло первоначально къ Кіеву, затѣмъ до окончательнаго включенія его въ составъ земель волынскихъ, по видимому къ Турово-Пинскому княжеству (Андріяшевъ, Очеркъ, 46 слл.). Со времени Романа Галицко-Волынскіе князья обращали въ эту сторону особенное вниманіе. О Дрогичинскомъ округѣ знаемъ, что въ тридцатыхъ годахъ XIII вѣка онъ былъ захваченъ Мазовскимъ княземъ, благодаря, надо думать, смутамъ въ Галичѣ. Въ 1237 году Конрадъ Мазовскій поселилъ здѣсь Добринскихъ рыцарей (Watterich, Gründung d. deutschen Ordensstaates, 119, пр. 239). При Даніилѣ Дрогичинъ былъ возвращенъ: здѣсь совершилась его коронація.
609. Н. П. Барсовъ, Замѣтка, 14.
610. Не принимаемъ въ разсчетъ литовскихъ пріобрѣтеній, ибо, въ виду извѣстнаго намъ договора 1331 года, они, собственно, лишь временно нарушали установленный порядокъ. Если потомъ Берестье отошло къ Кейстуту, то это было слѣдствіемъ распредѣленія силъ Гедиминовичей, для болѣе успѣшной борьбы съ Польшей.
611. Длугошъ, IX, 241.
612. Повѣсть, 138.
613. Въ 1387 году, при чемъ неустойка 1000 гривенъ, Cod. epist. med. aevi; II, № 11, и въ 1388 г. съ болѣе легкими условіями, Арх. Санг., I, № 11.
614. Нѣтъ ихъ и у Голембіовскаго, Panowanie Wład. Jag. 1, 77.
615. Krol Jagiełło bił Krzyżaki, / A pan Krupa chciał być taki; / Na coś porwał się nieboże, / Krupa jagłą być nie może. Кохановскій.
616. Длугошъ, XI, 449.