Br
Брестчина
Производит · Предлагает · Приглашает

Предисловіе

Борьба Польши и Литвы-Руси за Галицко-Владимирское наследие. Дореформенная орфография. И. П. Филевич, Санкт-Петербург, 1890.

Въ предлагаемыхъ очеркахъ мы неоднократно имѣли случай указывать, что за все время самостоятельности Галичъ не только ничѣмъ не выдѣлялся въ ряду другихъ русскихъ земель, но что ходъ его внутренней жизни представляетъ замѣчательную аналогію съ ходомъ историческаго развитія земли, ставшей впослѣдствіи ядромъ объединенія Руси. По крайней мѣрѣ, наиболѣе важные моменты были какъ бы предвосхищены Галичемъ: здѣсь раньше, чѣмъ на сѣверѣ, старымъ городамъ противопоставленъ былъ новый городъ, княжій—Галичъ; здѣсь же раньше начинается объединеніе земель, и одновременно югъ и сѣверъ стараются перемѣстить въ свою землю представителя духовнаго единства Руси. Нельзя не отмѣтить, что всѣ эти проявленія были связаны именно съ галицкою почвой. Представителями ихъ явились, правда, князья Волынскіе, но возможность ихъ осуществленія опиралась, очевидно на Галичъ. „Болѣе ми того не надобѣ Володиміръ“, говоритъ Романъ, получивъ Галичъ: не изъ Володиміра, слѣдовательно, можно было стремиться къ достиженію великихъ цѣлей. Такую же притягательную силу имѣлъ Галичъ и для Даніила, который не могъ успокоиться до тѣхъ поръ, пока не овладѣлъ имъ; только утвердившись здѣсь, развернулъ онъ свою дѣятельность и, на сколько было возможно, добился осуществленія идей отца.

Эти идеи скоро стали общимъ достояніемъ населенія и поддерживали цѣлость земли при слабыхъ Даниловичахъ и Юріи-Болеславѣ. Но на галицко-волынской почвѣ онѣ не могли осуществиться. Другая земля, шедшая, какъ мы видѣли, по слѣдамъ Галича, явилась ихъ полною выразительницей. Роль Москвы опредѣлилась какъ разъ тогда, когда надъ Галичемъ разразилась гроза, и какъ разъ незадолго до окончательнаго прекращенія борьбы на западѣ былъ нанесенъ первый рѣшительный ударъ вѣковому врагу на востокѣ, при чемъ пало значеніе Литвы, какъ русской державы. Имя Димитрія стало грознымъ для враговъ: его „боялся и трепеталъ“ Ягайло; съ надеждой и упованіемъ стала произносить его вся Русь отъ края и до края. Моментъ, ставшій рѣшительнымъ для Восточной Руси, былъ не менѣе рѣшительнымъ и для Западной. Побѣда на востокѣ стала залогомъ будущей побѣды и на западѣ. Въ этомъ и заключается тѣсная связь исторической жизни обѣихъ половинъ русскаго міра, при всемъ видимомъ различіи ея хода. Съ этого времени, связанный съ Польшею, Галичъ является мѣстомъ постояннаго противодѣйствія Польшѣ, а въ силу этого онъ былъ объектомъ непрерывнаго воздѣйствія съ ея стороны. Какъ сказывалось то и другое въ занимающій насъ періодъ—до 1433 г.,—отвѣтъ представляютъ настоящіе очерки. То, что̀ происходило на Галицкой почвѣ послѣ 1433 г., не входитъ въ предѣлы нашей задачи, но мы считаемъ умѣстнымъ привести здѣсь слова П. А. Кулиша, прекрасно опредѣлившаго историческую роль Галичины. Именно она, а не другая часть юго-западной Руси, „выработала идею церковнаго братства, какъ единственное оставшееся ей средство возвратить русской іерархіи прежній характеръ, а Русской церкви прежнюю самодѣятельность; она послужила разсадникомъ церковныхъ братствъ по другимъ русскимъ областямъ, она дала братствамъ людей для защиты народнаго дѣла“. Раньше другихъ частей оторванная отъ своего цѣлаго политически, Галичина позже всѣхъ другихъ частей порвала съ нимъ связь церковную. „Была, значитъ“—продолжаемъ словами Кулиша—„въ прикарпатскомъ краѣ какая-то сила, которой не доставало жителямъ прочихъ частей польской Руси для того, чтобы заявить о своей русской народности, въ виду иноплеменнаго общества, стремившагося переработать русскій элементъ въ собственную сущность“. На галицкой почвѣ столкнулись Русь и Польша. Польша, по видимому, восторжествовала. Конецъ XIV вѣка представляетъ начало новаго блестящаго періода польской исторіи. „Для тѣхъ“, говоритъ Бобжинскій,—„которые освободили страну отъ домашнихъ смутъ, присоединили безъ оружія Русь и Литву, а оружіемъ нанесли рѣшительный ударъ ордену, казалось не было ничего невозможнаго“. Да, казалось... А между тѣмъ во всемъ дальнѣйшемъ ходѣ польской исторіи, среди видимаго блеска и славы, пытливое вниманіе изслѣдователя поражается диссонансами, которые постепенно становятся все болѣе и болѣе грозными и наконецъ разражаются надъ Польшею громомъ. Ни претворить въ себя Русь, ни тѣмъ болѣе уничтожить ее Польша оказалась не въ силахъ. Безъ уніи она „не могла существовать, но унія же и подрывала ея существованіе“. Кругъ безвыходный, признается Смолька, и ищетъ выхода въ сознаніи принесенной на алтарь высшихъ цѣлей жертвы, которая „не можетъ пропасть безъ слѣда и, подобно фениксу, должна возродиться изъ пепла“. Какое безотрадное для народа, неубѣдительное для историка объясненіе! Что̀ всего хуже, оно вноситъ мистическій туманъ туда, гдѣ дѣло чрезвычайно ясно. „Для счастья Ягайла Польша“, по мѣткому выраженію Каро,—„была слишкомъ мала“, ея ядро оказалось слишкомъ незначительнымъ для того „пространства“, которое временно ему удалось механически связать съ собою. Послѣ Люблинской уніи несоотвѣтствіе данныхъ, какими обладала Польша, съ цѣлями, какихъ она положила достигнуть, стало очевиднымъ; но польское ядро оказалось сравнительно слабымъ даже съ тою землицей, которой первый періодъ совмѣстной жизни съ Польшей разсматривается въ предлагаемыхъ очеркахъ. Какъ ни старалась Польша, она достигла лишь того, что на небольшомъ пространствѣ Галичины гораздо раньше обозначились всѣ тѣ явленія, которыя впослѣдствіи совершались на всей западно-русской землѣ.

Даже послѣдній цвѣтъ польскаго господства, церковная унія, съ введеніемъ которой можно усматривать въ польско-русскихъ отношеніяхъ начало конца, и та лишь на нѣсколько лѣтъ не совпала съ заключеніемъ галицкой трагедіи. Только нѣсколькими годами позже (именно въ 1443 г.) проникли сюда отголоски Флорентійской уніи, предшественницы Брестской; но за то одновременно съ ними обнаружились отмѣченные Длугошемъ результаты польскаго хозяйничанья—бѣгство русскихъ въ степи и мстительные набѣги ихъ оттуда на новыхъ хозяевъ; обнаружилось козачество! Далеко отъ Галичины окрѣпло оно, но лишь на галицкой почвѣ счелъ возможнымъ остановиться Хмельницкій. И по настоящее время „только представители русской національности въ Галичинѣ имѣютъ право на названіе народа, которое дается не высокою образованностью, не завоевательными подвигами, а живою связью живыхъ людей и отдаленнѣйшимъ прошедшимъ страны“ (Кулишъ). Главный источникъ противудѣйствующей силы не изсякъ такимъ образомъ въ Галичинѣ и до сего дня. Изслѣдователю отдаленной эпохи нѣтъ дѣла до современной политической злобы, но если эта злоба представляетъ очевидный результатъ историческаго хода, если все продолжающіяся воздѣйствія и противодѣйствія, измѣнившись въ формахъ, продолжаютъ оставаться тѣ же по существу, будучи направлены, съ одной стороны, къ уничтоженію или, по крайней мѣрѣ, искаженію народности, съ другой—къ ея охраненію, то подобный фактъ не только позволительно, но должно отмѣтить. Связь всѣхъ этихъ явленій до такой степени очевидна, что совершенно излишне уяснять ее подробнѣе. Можно сказать, что и въ настоящее время старый Галичъ не измѣняетъ своей исторической роли: продолжая и теперь оказывать посильное противодѣйствіе не только не прекращающимся, но какъ будто даже усиливающимся попыткамъ полонизаціи, онъ вмѣстѣ съ другими своими частями, давно соединенными съ цѣлымъ, но лишь весьма недавно освобожденными отъ иноплеменнаго вліянія, оказываетъ воздѣйствіе на развитіе и укрѣпленіе національнаго обще-русскаго сознанія. Все это опредѣляетъ значеніе столѣтія русско-польскихъ отношеній, послужившихъ предметомъ настоящихъ очерковъ.

Предметъ этотъ въ наукѣ или вовсе оставленъ безъ вниманія, или затрогивается лишь мимоходомъ. Исторія Галича привлекаетъ къ себѣ общее вниманіе: русскіе и поляки, чехи и нѣмцы посвящаютъ ей свои труды, и все-таки рѣшительный моментъ столкновенія Польши и Литвы-Руси, слѣдующая за нимъ продолжительная борьба и внутреннія отношенія въ странѣ до смерти Ягайла, все это остается въ сторонѣ, не разъясненнымъ, какъ будто не поддающимся изслѣдованію. А между тѣмъ занимающій насъ періодъ представляется во многихъ отношеніяхъ весьма важнымъ. Имъ на дѣлѣ опредѣляется значеніе предшествующей дѣятельности западно-русскихъ объединителей—Романа и Даніила, и, что, пожалуй, еще важнѣе, взаимное отношеніе главнѣйшихъ частей русскаго міра—юной Москвы и стараго Галича, въ періодъ непосредственно слѣдующій. Такимъ образомъ не только въ западно-русской, но и обще-русской исторіи судьбы Галицко-Волынской земли восполняютъ чувствительный пробѣлъ, весьма замѣтный въ теперешней постановкѣ вопроса объ отношеніи русскихъ земель другъ къ другу со времени смерти Даніила. Что касается исторіи Западной Руси, то занимающій насъ періодъ представляетъ исходный моментъ ея вѣковыхъ отношеній къ Польшѣ. Эти отношенія рѣшительно не могутъ быть поняты правильно безъ правильнаго освѣщенія ихъ начала, опредѣлившаго въ концѣ концовъ положеніе обѣихъ сторонъ и обусловившаго ихъ дальнѣйшую роль. Точно также, здѣсь же получаетъ объясненіе роль Литвы и ея отношенія къ Руси при Гедиминѣ и за все время княженія Ольгерда, какъ равно и отношенія Руси и Литвы къ татарамъ.

Указывая научное значеніе занимающаго насъ вопроса, мы указываемъ вмѣстѣ съ тѣмъ цѣли, какія мы имѣли въ виду. Въ какой мѣрѣ мы ихъ достигли—судить не намъ. Считаемъ нужнымъ прибавить, что въ виду характера предмета мы старались въ большинствѣ случаевъ говорить словами документовъ и нигдѣ не допускали предположеній, которыя бы противорѣчили ихъ свидѣтельству. Вотъ почему мы должны были отвести, быть можетъ, слишкомъ много мѣста примѣчаніямъ.

Трудъ конченъ, и мысль естественно переносится къ тѣмъ, безъ содѣйствія коихъ онъ врядъ ли могъ бы быть исполненъ. Все время я пользовался совѣтами и указаніями К. Н. Бестужева-Рюмина. Постоянное содѣйствіе и самое теплое вниманіе я встрѣтилъ со стороны Е. Е. Замысловскаго и Л. Н. Майкова. Благодаря П. А. Сырку и В. А. Кракау, я имѣлъ возможность свободно пользоваться многими книгами, что̀ весьма облегчало мою работу.

И. Филевичъ.

С.-Петербургъ, 24-го марта 1890 года.