I. Польша, Литва и татаре до 1340 года
Борьба Польши и Литвы-Руси за Галицко-Владимирское наследие. Дореформенная орфография. И. П. Филевич, Санкт-Петербург, 1890.
Колебанія и повороты въ ходѣ исторической жизни народовъ обычны, но едва ли въ какой-нибудь исторіи они выступаютъ съ столь рѣзкою рельефностью, какъ въ исторіи Польши.4 Въ первый ея періодъ (960—1138 гг.) это обнаруживается особенно ярко. За едва замѣтнымъ выступленіемъ Польши на историческое поприще при Мешкѣ I слѣдуетъ періодъ блеска и славы удивительныхъ подвиговъ и смѣлыхъ замысловъ Болеслава Храбраго, пытавшагося сдѣлать Польшу центромъ западнаго и восточнаго славянства. Пятнадцатилѣтній періодъ вслѣдъ за смертью Храбраго открываетъ картину такого паденія, разстройства и безсилія, что блескъ и слава времени недавно минувшаго стали вскорѣ легендой, не только никогда болѣе въ дѣйствительности не осуществлявшеюся, но тѣмъ болѣе пріукрашиваемою, чѣмъ сильнѣе чувствовалась невозможность даже приблизительнаго ея осуществленія. Возстановленіе порядка и цѣлости государства совершается при Казимірѣ I, главнымъ образомъ, благодаря внѣшнему содѣйствію—Генриха III, Ярослава Мудраго—а дѣятельность двухъ послѣдующихъ польскихъ Болеславовъ—II и III уже явно не заключаетъ въ себѣ никакихъ задатковъ дальнѣйшаго преуспѣянія: первый изъ нихъ и умираетъ въ изгнаніи, второй передъ смертью назначаетъ Краковъ столицею государства, какъ будто указывая этимъ на безплодность своей дѣятельности, исходившей изъ Великой Польши5. Очевидно, уже въ то время польской исторической жизни существовали причины, мѣшавшія правильному ея ходу и развитію. Періодъ, слѣдовавшій за смертью Кривоуста, представляетъ въ исторіи Польши печальную картину все болѣе и болѣе усиливающагося внутренняго разстройства, въ которомъ прежде всего совершенно падаетъ значеніе великаго краковскаго князя, затѣмъ съ 1216 года начинаются безпрерывные княжескіе споры, сопровождаемые фактами, о которыхъ не могутъ дать никакого понятія смуты удѣльнаго періода на Руси даже въ самое мрачное его время. Польша того времени представляла, по образному выраженію Шайнохи, „пепелище, тлѣющее искрами домашнихъ раздоровъ, взаимныхъ измѣнъ, вѣроломныхъ союзовъ съ вражьими сосѣдями на собственную и отечества гибель“6. Такое состояніе Польши продолжается почти до конца XIII вѣка. Съ 1279 до 1306 года въ исторіи Польши видимъ четыре момента поочередной смѣны подъема и паденія. Слабый починъ Лешка Чернаго парализуется участіемъ инороднаго элемента и смѣняется полнымъ торжествомъ его при Генрихѣ Добромъ. Сознательныя и энергичныя дѣйствія Премыслава велико-польскаго, выставившаго знамя государственнаго единства и 26-го іюня 1295 года торжественно короновавшагося въ Гнѣзнѣ, кончаются плачевною гибелью „послѣдняго великополянина“. Кто бы ни были убійцы Премыслава—Бранденбургскіе ли маркграфы, или Наленчи и Зарембы7 во всякомъ случаѣ главнѣйшую выгоду извлекли отсюда нѣмцы, а мысль Премыслава осуществилась лишь 20-го января 1320 года, и уже не въ ближайшей къ нѣмцамъ Великой Польшѣ, а въ Краковѣ, болѣе отдаленномъ и безопасномъ отъ двухъ передовыхъ постовъ тевтонизма—Бранденбурга и Ордена. До какой степени положеніе казалось безнадежнымъ самимъ полякамъ, доказываетъ отпаденіе ихъ отъ Локетка и призваніе Вячеслава Чешскаго, что̀ составляетъ новое торжество иноземщины: „Отъ иноземнаго государя“, говоритъ Репель,—„ожидали поляки спасенія отечества, а тотъ уже напередъ всѣ свои пріобрѣтенія въ Польшѣ взялъ въ качествѣ лена отъ Нѣмецкаго императора Альбрехта“8. Царствованіе Локетка представляетъ отчаянную борьбу съ тевтонизмомъ—съ нѣмецкимъ мѣщанствомъ внутри, съ Орденомъ внѣ. Всѣ силы были направлены исключительно на борьбу; но подъ конецъ жизни этого польскаго и славянскаго богатыря, не смотря на побѣду при Пловцахъ, послѣдовало занятіе рыцарями Бреста, Иновроцлава и Куявъ. Локетокъ умиралъ, оставляя государство въ самомъ безотрадномъ положеніи, испытавъ всю тяжесть усилій, потраченныхъ на открытую борьбу, почти безъ надежды, что сынъ его пойметъ предстоявшую ему задачу. Въ предсмертныхъ словахъ его, обращенныхъ къ сподвижникамъ и Казиміру, выразилось вполнѣ безнадежное отчаяніе умиравшаго9. Время Казиміра Великаго представляетъ въ исторіи Польши рѣшительный поворотъ на новый путь. По видимому, всѣ силы ея были обращены Казиміромъ на востокъ, но нѣмецкій историкъ Польши находитъ возможнымъ считать главною идеей періода, слѣдовавшаго за Казиміровымъ, отраженіе нѣмецкаго напора10, а подъ конецъ правленія Ягайловой династіи идея эта проникаетъ въ массы, и Сарницкій въ 1587 году называетъ поляковъ praecipui tutores slavonicae confoederationis.
Отмѣченные нами промежутки 1138—127911 и 1340—1410 годовъ являются такимъ образомъ временемъ постепеннаго созрѣванія, всеобщаго уясненія смысла и значенія фактовъ, явно обнаружившихся въ ихъ концѣ: въ послѣдніе годы XIII вѣка видимъ уже на польской почвѣ столкновеніе польскаго элемента съ нѣмецкимъ, и лишь 1410 годъ показалъ, что движеніе на востокъ обезсиленной этимъ элементомъ Польши за новыми силами для общей племенной славянско-нѣмецкой борьбы, не было напраснымъ.
Такимъ образомъ неустанная, но безплодная борьба Польши съ тевтонизмомъ до соединенія ея съ Литвой-Русью, рѣшительное отраженіе нѣмецкаго напора соединенными силами и слѣдовавшій за этимъ расцвѣтъ польской жизни открываютъ намъ связь двухъ главнѣйшихъ періодовъ польской исторіи—Пястовъ и Ягайловичей, и причину поворотнаго ея движенія, раздѣляющаго оба эти періода, не оставляя никакого сомнѣнія въ томъ, что главнымъ тормазомъ, мѣшавшимъ правильному развитію польской жизни, устранить который Польша сама по себѣ была не въ силахъ и должна была повернуть на востокъ за необходимыми для этого средствами, было иноземное вліяніе. Для уясненія поворота необходимо поэтому указать, какъ происходилъ и въ чемъ сказывался въ польской жизни обратившій ее на востокъ нѣмецкій напоръ.
Императорская власть, нѣмецкая колонизація и право—вотъ факторы тевтонизма, дѣйствовавшіе послѣдовательно, одинъ за другимъ на всемъ пространствѣ Польши. Съ XIII вѣка является новый, по видимому, внѣшній факторъ—Орденъ, самый яркій выразитель нѣмецкихъ стремленій, оказавшій однако весьма сильное вліяніе на внутреннюю жизнь Польши. Какъ же дѣйствовалъ на Польшу каждый изъ этихъ факторовъ?
Во мракѣ начальной исторіи Польши одинъ фактъ выступаетъ съ роковою ясностью—фактъ перваго столкновенія польскаго Мешка съ пограничнымъ нѣмецкимъ маркграфомъ, кончившійся, по сообщенію Титмара, признаніемъ императорской власти со стороны польскаго князя. Столкновеніе произошло какъ разъ въ знаменательный въ нѣмецкой жизни моментъ. Это было время пробужденія силъ германской націи, которое обнаруживается какъ во внутреннемъ укрѣпленіи государственнаго единства, такъ и во внѣшнихъ предпріятіяхъ противъ датчанъ, чеховъ, угровъ, во вмѣшательствѣ нѣмцевъ въ дѣла французскія и италіанскія. Второй походъ Оттона Великаго въ Италію доставилъ ему императорскую корону, а нѣмецкой націи—то первенствующее положеніе среди другихъ народовъ, которое естественно связывалось съ новою ролью ея представителя-верховнаго главы всего христіанскаго міра, единственнаго источника всякой законной власти. Не только западныя, но и византійскія понятія сложились на образованіе фикціи объ императорской власти. Глубоко прониклись ею нѣмецкіе государи Саксонской, Франконской и Швабской династій, и тѣмъ скорѣе, тѣмъ блистательнѣе развилась эта фикція, что нашла для себя богатый матеріалъ въ нѣмецкомъ народномъ характерѣ: о нѣмецкомъ властолюбіи много и краснорѣчиво говорятъ славянскіе источники; рѣзче всякихъ словъ обнаружилось оно на дѣлѣ въ печальной судьбѣ западнаго славянства, не столь ярко сказалось, но все же дало себя чувствовать и по ту сторону Альповъ, и за Рейномъ. Теоретически, говоритъ В. И. Ламанскій12,—въ идеѣ признавалась и уважалась власть императора даже въ странахъ, совершенно не подвластныхъ имперіи. Къ половинѣ XII вѣка фикція императорства облеклась въ стройную, величавую теорію, дававшую отвѣты на всѣ вопросы и сомнѣнія: императоръ есть вассалъ самого Бога, и лишь ему одному обязанъ вѣрностью и повиновеніемъ; онъ стоитъ выше всего на свѣтѣ, даже выше папы, и никому въ мірѣ не обязанъ отчетомъ. Всякое другое ученіе есть ложь. Такъ писалъ Фридрихъ Рыжебородый Трирскому архіепископу Гиллину; и если крайности этой теоріи вызвали противодѣйствіе, породили теорію папства, то споры и борьба двухъ верховныхъ представителей западнаго міра могли имѣть лишь то отношеніе къ занимающему насъ вопросу, что временно ослабляли силу лучей осѣнявшаго, вѣрнѣе, ослѣплявшаго Польшу императорскаго величія. Минуты нѣкотораго подъема польской силы въ первый періодъ польской исторической жизни, не считая времени Болеслава Храбраго, совпадаютъ какъ разъ съ такими моментами. Личности польскихъ и нѣмецкихъ государей имѣли, конечно, значеніе во взаимныхъ отношеніяхъ, но характеръ этихъ отношеній вовсе не обусловливался въ такой степени индивидуальностью государей, какъ утверждаютъ нѣкоторые польскіе историки, а вытекалъ естественно изъ указанной теоріи императорства, характера и стремленій нѣмецкаго народа, по отношенію къ славянству и Польшѣ неуклонно ее поддерживавшаго. Все свое правленіе оставался Мешко вѣрнымъ помощникомъ нѣмцевъ въ ихъ борьбѣ съ западнымъ славянствомъ; его образъ дѣйствій можно считать поворотнымъ моментомъ въ исторіи борьбы западнаго славянства съ тевтонизмомъ, напирающимъ все сильнѣе и встрѣчающимъ съ этого времени, вмѣсто прежняго дружнаго противодѣйствія, полную разобщенность13. Несомнѣнно, новыя отношенія къ императору доставляли Мешку извѣстныя выгоды; быть можетъ, они открывали ему нѣкоторые виды на сосѣднія земли упорныхъ противниковъ нѣмецкаго господства14, во всякомъ случаѣ хоть сколько-нибудь обезпечивали отъ того пренебрежительнаго отношенія, которое испыталъ Мешко со стороны графа Годо, но все же, вытекая лишь изъ личныхъ или династическихъ интересовъ, были совершенно не естественны, и лучше всего это доказала дѣятельность польскаго и славянскаго героя-преемника Мешка, Болеслава Храбраго. Двѣнадцать лѣтъ, лишь съ небольшими промежутками, боролся Болеславъ противъ нѣмцевъ. Заслуги его для славянства одинаково признаютъ какъ нѣмецкіе, такъ и славянскіе историки15; современные ему нѣмцы, въ лицѣ Титмара, не находятъ словъ для выраженія негодованія и горечи, при каждомъ упоминаніи о немъ: „ужасный славянинъ, бѣшеный нахалъ, хитрая лисица, гадъ ядовитый, левъ рыкающій“, и еще болѣе краснорѣчиво: „разоритель большей части имперіи, нашъ врагъ, нашъ гонитель“—таковы эпитеты, постоянно прилагаемые Титмаромъ къ имени Болеслава. Благочестивый епископъ считаетъ нужнымъ молить Бога о прощеніи императору даже вынужденныхъ попущеній бывшему даннику. Для поляковъ отъ славы Храбраго осталось, какъ сказано, только преданіе; подвиги его нисколько не ослабили нѣмецкихъ притязаній. Торжественная коронація Болеслава вовсе не была для нѣмцевъ актомъ освобожденія Польши, а лишь безумною дерзостью (temeritas), за которую виновникъ ея получилъ скорое возмездіе—смерть.
Судьба Мешка II представляетъ столько трагизма, и именно въ отношеніи его къ нѣмцамъ, что даже судьба правителей переднихъ славянъ, напримѣръ, бодрицкихъ князей Мстивоя и Готшалка, можетъ показаться лишь блѣднымъ ея подобіемъ. Участникъ славы и подвиговъ отца, заявившій первыми своими дѣйствіями желаніе идти по его слѣдамъ, подъ конецъ правленія безсильно склоняется передъ императоромъ, вынужденный, по словамъ нѣмецкаго хрониста, „забыть о коронѣ и королевскомъ украшеніи“,—его регаліи были уже въ рукахъ императора16, доставленныя ему нѣмецкою женой Мешка Рихезой, а нѣмецкая рука позднѣйшихъ польскихъ хронистовъ затираетъ слѣдъ даже перваго самостоятельнаго его выступленія—коронаціи17. Казиміръ „вѣрно служилъ имперіи“, а кромѣ того, долженъ былъ нести еще и тяжесть чешскаго данничества. Только смерть Брячислава фактически освободила Польшу отъ чешской зависимости; о возстановленіи королевскаго титула нечего было и думать.
Правленіе преемника Казиміра, Болеслава II, совпало съ тѣмъ временемъ, когда всѣ силы имперіи обращены были на внутреннія дѣла. Нѣмцы перестаютъ угрожать Польшѣ, но и съ ея стороны не видимъ уже никакихъ дѣйствій на нѣмецкомъ пограничьѣ. Смѣлый князь обращается въ другую сторону, и хотя не считаетъ нужнымъ исполнять предписанія императора, которыхъ тотъ не могъ поддержать силой, тѣмъ не менѣе является къ нему по его зову, выслушиваетъ его угрозы и лишь тогда рѣшается прямо заявить о своей независимости, когда внутреннія замѣшательства въ Германіи достигаютъ крайняго напряженія: вѣдь коронація Болеслава совершена была въ тотъ же годъ, когда нѣмецкіе князья отрѣшили Генриха отъ императорской власти; но послѣ этого, въ теченіе цѣлыхъ 229 лѣтъ до 1295 г., ни одному изъ польскихъ государей не приходитъ даже мысль о коронаціи. И опять за временнымъ, хотя въ дѣйствительности совершенно безплоднымъ для Польши подъемомъ слѣдуетъ катастрофа, какъ и въ первый разъ—обусловленная внутренними причинами, но развѣ слова слабаго Владислава Германа, обращенныя къ сыновьямъ, при раздѣленіи между ними государства: „пусть тотъ потеряетъ свою землю, кто будетъ льнуть къ чужимъ и приводить ихъ на гибель отечества“18, не указываютъ, что иноземная сила все еще висѣла надъ Польшей какъ грозная туча, а польскій духъ поникъ подъ ея вліяніемъ до того, что оказывался способнымъ лишь къ пассивному сопротивленію? Большую часть жизни Владиславъ провелъ въ Плоцкѣ, какъ бы желая уйдти подальше отъ западной границы. При Болеславѣ Кривоустѣ картина нѣсколько измѣнилась. Коварный и властолюбивый, но мало способный Генрихъ V рѣшился окончательно установить опредѣленность въ отношеніи польскихъ государей къ императорству; косвенное вмѣшательство Кривоуста въ дѣла венгерскія должно было еще сильнѣе побуждать къ этому императора. Какъ требованія Генриха, такъ и отвѣтъ Кривоуста сообщаетъ намъ придворный польскій историкъ того времени Галлъ19; и если даже не считать приведенный имъ отвѣтъ польскаго государя буквально точнымъ, во всякомъ случаѣ нельзя не отмѣтить, что Кривоуста возмущало не столько само требованіе, сколько тонъ, какимъ оно было предложено, что онъ самъ признавалъ извѣстныя отношенія своихъ предшественниковъ къ императорамъ20.
Дѣло, какъ извѣстно, кончилось полною неудачей нѣмцевъ, а народныя легенды о собачьемъ полѣ, записанныя даже завѣдомо нѣмецкими руками польскихъ хронистовъ, лучше всего показываютъ, какое сильное впечатлѣніе произвела неудача Генриха на народъ21. Мужественный отпоръ, оказанный нѣмцамъ плохо вооруженными польскими войсками при Одрѣ, при осадѣ Глогова, показалъ императору, что еще не всѣ поляки смотрѣли на него глазами многихъ изъ своихъ представителей22.
Едва ли не слѣдуетъ въ этомъ торжествѣ видѣть причину того подъема нравственныхъ силъ Польши, который сказался въ дѣятельности на Поморьѣ, и слѣды котораго въ дальнѣйшемъ развитіи по словамъ Репеля встрѣчаются рѣдко23. Но и Кривоусту не пришлось умереть спокойно. Не говоримъ уже о медленномъ и деликатномъ воздѣйствіи жены-нѣмки и епископа Оттона, которое, конечно, не даромъ считаетъ нужнымъ отмѣтить историкъ нѣмецкаго императорства24. Неудачи предпріятій послѣднихъ лѣтъ жизни Кривоуста дали основаніе императору Лотарю снова принять въ отношеніи Польши угрожающій тонъ. 15-го августа 1135 года въ Мерзебургѣ императоръ мирилъ чешскаго и польскаго государей. Заплатилъ ли Болеславъ требуемую императоромъ дань—не знаемъ, но онъ принесъ ему ленную присягу за Поморье и Ругію и при входѣ въ церковь несъ предъ императоромъ мечъ. Для нѣмцевъ того времени смыслъ такихъ „формальностей“ былъ ясенъ. По заявленію одного изъ нихъ Болеславъ miles efficitur императора25, и утвержденіе, что для Болеслава указанныя формальности были безразличны, едва ли не слишкомъ смѣло. Утѣшеніемъ должна была служить торжественная встрѣча, устроенная Кривоусту, по приказу императора, въ Магдебургѣ, куда прибылъ Болеславъ на обратномъ пути изъ Гильдестейма, поклонившись тамъ мощамъ св. Годегарда. Можно очень сомнѣваться, что польскій государь былъ „восхищенъ“ этою встрѣчей26. Отношеніе къ нѣмцамъ должно было отравлять послѣдніе годы его жизни27. Онъ умеръ еще въ цвѣтѣ силъ, а съ его смертью начинается въ польской исторіи новый періодъ28. Разсмотрѣніе отношенія польскихъ государей къ императорамъ мы могли бы закончить смертью Кривоуста. Если эти отношенія заключались лишь въ личной зависимости польскаго государя, то съ прекращеніемъ въ Польшѣ единовластія, съ раздѣленіемъ ея на отдѣльныя земли, значеніе и роль польскихъ князей совершенно измѣнились, потерявъ прежнее общее значеніе для всей земли. Въ виду того однако, что установленное Кривоустомъ старѣйшинство (сеніоратъ) сохраняло, нѣкоторое время по крайней мѣрѣ, видимость единства земли въ лицѣ Краковскаго князя, что далѣе, факты этого времени, именно въ отношеніи Польши къ императорамъ, становятся особенно яркими и бросаютъ нѣкоторый свѣтъ и на отношеніе къ нимъ Болеслава III, продолжимъ наше разсмотрѣніе до 1210 года, когда, по рѣшенію духовенства и шляхетства, сеніоратъ, поколебленный уже въ борьбѣ братьевъ съ Мешкомъ Старымъ, упраздненъ былъ окончательно29. Установленный Кривоустомъ порядокъ удержался весьма недолго30. Много условій сложилось для его ниспроверженія: личный характеръ Владислава, отчужденіе его отъ младшихъ братьевъ, подстрекательство жены-нѣмки, интересы шляхетства, видѣвшаго въ раздѣленіи Польши обстоятельство благопріятствовавшее его планамъ, все это привело къ тому, что 31-го марта 1146 года Владиславъ явился ко двору Конрада III съ просьбой о помощи.
Положеніе изгнанника и его отношеніе къ императору легко себѣ представить, а потому мы не считаемъ нужнымъ выдвигать моментъ свиданія Владислава съ императоромъ Конрадомъ въ Каинѣ (близъ Альтенбурга). Гораздо характернѣе, что самостоятельныя дѣйствія поляковъ по отношенію даже къ Владиславу, казались преемнику Конрада, связанному съ изгнанникомъ не столь тѣсными узами, „безчестіемъ, нанесеннымъ Римской имперіи“31. Вообще обстоятельства, сопровождавшія предпріятія Конрада III въ 1146 году заключаютъ въ себѣ всѣ характерныя черты отношеній польскихъ государей къ императорамъ: послѣдніе не имѣютъ реальной возможности осуществить свои притязанія въ полномъ объемѣ, а первые пользуются этимъ, хотя принципіально признаютъ надъ собою императорскую власть. Пострадалъ въ этомъ случаѣ лишь Владиславъ, ничего не достигшій. Дѣло не вышло и на этотъ разъ изъ той неопредѣленности, которая, по деликатности вопроса, допускаетъ разныя толкованія. Какова однако была сущность—оказалось сейчасъ же, когда при преемникѣ Конрада, дѣла имперіи развязали на время руки императора. „Poloni sub iugo dominationis nostrae reducti“, сообщаетъ Вибальду Фридрихъ I, вотъ то, о чемъ всегда, хотя не въ столь рѣзкой формѣ, заявляли императоры, и чего польскіе князья не могли на себѣ не чувствовать въ большей или меньшей степени, смотря по обстоятельствамъ. Объясненіе униженія, которому долженъ былъ подвергнуться Болеславъ IV, любовью императора къ символизму32, является страннымъ не только въ виду очевиднаго смысла факта, но и потому, что для среднихъ вѣковъ символы составляли вовсе не пустую игру или внѣшнюю формальность.
Урокъ, данный императоромъ польскому государю въ Кришковѣ, не прошелъ даромъ. Младшій сынъ Кривоуста, быть можетъ—предвидя возможность новаго униженія, поспѣшилъ отправить пословъ къ тому же Фридриху, когда онъ 1184 г. „задумалъ снова напомнить о старомъ верховенствѣ императоровъ надъ польскими князьями“33.
Только возобновивъ признаніе своей зависимости, Казиміръ почувствовалъ себя, по словамъ Репеля, спокойнѣе и рѣшился на внѣшнія предпріятія на юго-востокѣ. Вотъ рядъ фактовъ, рисующихъ отношенія польскихъ государей къ императорству. Значеніе князя въ разсмотрѣнный нами періодъ польской исторіи никѣмъ изъ историковъ не подвергается сомнѣнію. Еще по смерти Кривоуста Мешко мечталъ объ осуществленіи идеала прежней княжеской власти, еще при немъ не произошло никакихъ перемѣнъ въ формально-правовомъ отношеніи князя къ народу. Прежнее зданіе, по видимому, еще стояло и рушилось только при Казимірѣ. Князь былъ единственнымъ жизненнымъ центромъ: отъ него все исходило, къ нему и возвращалось; онъ былъ сердцемъ политической и общественной жизни народа, но что̀ сказать объ организмѣ, жизненный центръ котораго парализованъ? Если даже Владиславъ Германъ чувствовалъ тяжесть иноземнаго „ярма“, то въ какой степени должны были чувствовать ее другіе польскіе князья? Для ближайшихъ помощниковъ государя „ярмо“ было очевидно; народъ могъ бы, пожалуй, не замѣтить его, если бы не напоминало о немъ умаленіе государева титула—прекращеніе королевскаго достоинства, смыслъ и значеніе котораго такъ ярко были указаны Болеславомъ Храбрымъ. Съ 1076 по 1295 годъ ни одинъ изъ польскихъ государей не смѣлъ думать о королевской коронѣ. Совсѣмъ невѣроятно, что это умаленіе достоинства польскаго государя было слѣдствіемъ добровольнаго отказа князей, вытекающаго изъ глубокаго религіознаго смиренія34.
Вѣдь легенды о лишеніи польскихъ государей королевскаго титула Григоріемъ VII могли, конечно, возникнуть лишь позже. Другое объясненіе, что причиной этого былъ суевѣрный страхъ, вытекающій изъ составившагося въ народѣ убѣжденія, что королевская корона приносила Польшѣ одни лишь бѣдствія35, несомнѣнно справедливъ; но такое убѣжденіе вытекало не изъ суевѣрія, а изъ самой простой очевидности, обусловливаемой, какъ мы видѣли, внѣшними отношеніями36.
Попытка Премыслава велико-польскаго получаетъ поэтому особенно важное значеніе и рѣшительно выдвигаетъ его личность; но чрезвычайная осторожность, съ какою долженъ былъ при этомъ дѣйствовать Премыславъ, и отношеніе къ факту коронаціи польскихъ лѣтописцевъ, въ сущности мало на него обратившихъ вниманія37, лучше всего доказываетъ, какъ полное паденіе сознанія политическаго единства, такъ, быть можетъ, еще болѣе полное паденіе чувства національнаго достоинства, по скольку оно воплощается въ лицѣ государя.
Того національнаго подъема, который дается народу сознаніемъ полной его независимости и свободы, въ польской жизни по смерти Болеслава Храбраго быть не могло. „Нѣкогда“, говоритъ Гельмольдъ въ началѣ своей „Хроники славянъ“,—„Польша имѣла короля; теперь владѣютъ въ ней разные князья и, наравнѣ съ Чехами, служатъ императору и платятъ дань“. Если, по смыслу коронаціи Болеслава Храбраго и Мешка II, королевскій титулъ долженъ былъ означать полную независимость Польши, то можно сказать, что такою независимостью за весь разсмотрѣнный нами періодъ Польша пользовалась лишь десять лѣтъ (1025—1032; 1077—1079). Едва ли не поэтому вся исторія Пястовскаго періода отъ смерти Храбраго отличается такимъ безотраднымъ характеромъ; едва ли не поэтому всѣ начинанія вянутъ, такъ-сказать, въ зародышѣ. Иначе и быть не могло. Если—воспользуемся сравненіемъ Смольки—„польскій князь въ древнѣйшее время былъ солнцемъ, котораго лучи все согрѣвали и освѣщали, и ничто не могло ни вырости, ни расцвѣсть безъ ихъ живительнаго дѣйствія“38, то лучи этого солнца, постоянно закрываемаго императорскою тучей, естественно не могли дать ни надлежащаго роста, ни надлежащей силы всему, что̀ ни произрастало подъ ихъ вліяніемъ. Сердце польскаго организма было парализовано. Совершенно справедливо замѣчаетъ Репель по поводу столкновенія въ 963 году: „Хотя зависимость Польши отъ нѣмцевъ была лишь личною зависимостью князя, такъ какъ ни императоръ, ни вообще нѣмцы не вмѣшивались во внутреннія дѣла столь отдаленнаго края, тѣмъ не менѣе вновь завязавшіяся отношенія оказали воздѣйствіе на цѣлый народъ“39.
Примечания
4. Въ настоящей главѣ будутъ указаны лишь тѣ стороны внутренней жизни Польши и Литвы, которыя ближайшимъ образомъ обусловили ихъ столкновеніе. Очеркъ внутренней жизни Польши имѣетъ въ виду, конечно, лишь группировку фактовъ болѣе или менѣе общеизвѣстныхъ.
5. Какимъ образомъ случилось, что онъ (Кривоустъ), всецѣло велико-польскій князь назначилъ въ завѣщаніи главный городъ Хорватіи великокняжеской столицей?.... Развѣ предостерегъ его политическій инстинктъ, что въ иномъ случаѣ Польша можетъ потерять Хорватію, бывшую предметомъ посягательствъ Премысловичей съ запада и Ростиславичей со стороны Сана и Днѣстра. С. Смолька. Rok 1386. Краковъ 1886, стр. 54.
6. К. Шайноха, Bolesław Chrobry i odrodzenie się Polski. Lwów. 1859, стр. 256.
7. Всего вѣроятнѣе, быть можетъ, посредственно is fecit cui prodest, какъ и объясняли это позднѣйшія извѣстія. Röpell, G. P., 558, пр. 42.
8. Ib. 562. Интересно сравнить мнѣніе другаго нѣмецкаго историка Польши; см. Caro, G. P., II, 1—3.
9. „Мужи, мои и моего потомства доброжелатели! О, еслибы сынъ мой, по моему примѣру, обращался съ вами также, какъ и я, и вы бы къ нему относились также, какъ и ко мнѣ; но, не дай Богъ, будетъ иначе,—предоставляю это вашему усмотрѣнію и вѣрности“. Лѣтоп. Малоп. M. P. H. III, 197.
10. Caro G. P. III, 56.
11. Это годъ смерти Болеславовъ—Стыдливаго и Великопольскаго и начала княженія Лешка Чернаго. Возстаніе противъ него, обнаружившее силу нѣмцевъ въ Польшѣ, произошло въ 1285 году.
12. Видные дѣятели западно-славянской образованности. Слав. Сборникъ т. 1-й. С.-Пб. 1875 г.
13. Ѳ. Успенскій. Первыя славянскія монархіи. С.-Пб. 1872, стр. 189, 191, пр. 3.
14. Ib., 158 пр. 1: 990 г. Поляки столкнулись на Одрѣ съ чехами: „все ведетъ къ догадкѣ, что оба князя (Мечиславъ и Болеславъ) претендовали на эту землю (слубскую жупу)—одинъ какъ на подарокъ отъ нѣмцевъ, другой—какъ на военную добычу“.
15. Röpell, 135; Успенскій, ib. 255 и всѣ поляки; между ними отдѣльное мѣсто занимаетъ А. Малецкій: Rozgląd w dziejach—Przewodnik lit. i nauk. 1875 стр. 205—216.
16. M. P. H. I, 346. Объ отношеніяхъ Мешка II къ имперіи ib., пр. 4, гдѣ сведены всѣ мѣста нѣмецкихъ хроникъ. Бѣлевскій полагаетъ, что корона, отосланная императору Безпримомъ была, вѣроятно, корона Болеслава Храбраго. Объ этомъ и о Рихезѣ см. Анат. Левицкій, Mieszko II—Rozpr. i Sprawozd. V; прил. 5, 194.
17. Et licet coronatus non fuit, propter dignitatem tamen uxoris sororis videlicet Ottonis... appellatus est rex. Chr. pr. p. M. P. H., III, 445; но ср. письмо Матильды ib. I, 323: deus omnipotens, cuius constitutione regali diademate coronatus es. Какъ вообще развивалось въ польскихъ источникахъ представленіе о лѣнивости Мешка см. А. Малецкій—Przew. 1875, стр. 971. О національности составителя Chr. pr. p. см. M. P. H. III, 423.
18. M. Галлъ. M. P. H. I, 434.
19. Ib., 465.
20. Ib.: Quodsi bonitate, non ferocitate pecuniam vel milites in auxilium romanae ecclesiae postulasses, non minus auxilii vel consilii forsan apud nos, quam tui antecessores apud nostros impetrasses.
21. Chr. pr. p. M. P. H. III, 466 слл.; не могъ обойдти этихъ преданій и составитель Chr. pol. ib., 630; о его національности см. ib. 596.
22. Sbigneus eum (императора) concitat in furorem promittens, paucos esse Polonos, qui Cesareae resisterent voluntati M. P. H. III, 466.
23. Röpell, G. P., 233.
24. Die drei Schwäbinnen u. Bischof Otto haben den Frieden jener Länder (славянскаго востока), u. den deutschen Einfluss im Osten besser gewahrt, als es König Heinrich vermochte. Одна изъ этихъ швабокъ была Саломея, вторая жена Кривоуста.
25. Annal. saxo ad 1135 г.
26. С. Смолька, Мешко Старый, 202.
27. Отношенія Болеслава III къ имперіи весьма важны, къ сожалѣнію, они не ясны. См. А. Малецкій, Panowanie Bol. Krzyw. Przew. l. i n. 1873 и его же Testament, ib., 1876 г., тутъ и тамъ отношенія эти представлены не одинаково и въ обоихъ случаяхъ не удовлетворительно. Въ нашихъ глазахъ существеннымъ является: первоначальное требованіе Лотаремъ—500 гривенъ, что̀ можетъ соотвѣтствовать увеличенію объема государства поморскими пріобрѣтеніями (Генрихъ V требовалъ 300 гр.), и окончательное исполненіе Болеславомъ того, что Малецкій называетъ „формальностью, быть можетъ, безразличною“ для польскаго князя (?!); Panowanie, 621. На какомъ основаніи утверждается рѣшительно, что „формальность“ имѣла отношеніе лишь къ Поморью и Ругіи (о послѣдней см. Testament, 10 пр. 1)—не понимаемъ. Вѣдь за нихъ Болеславъ прямо принесъ присягу. Мало убѣдительными кажутся намъ выводы, основанные на грамматическихъ соображеніяхъ (Panowanie, 619): та или другая форма глагола ничего не рѣшаетъ, да и плата денегъ не имѣетъ существеннаго значенія. Важно то положеніе, какое занималъ польскій князь передъ императоромъ, а его уясняетъ какъ считаемая почему-то, незначительною „формальность“, такъ еще болѣе общій характеръ отношеній обѣихъ сторонъ за время предшествующее и послѣдующее. Что касается формальностей, то истинное ихъ значеніе въ сущности понятно Малецкому, что̀ видно изъ параллели отношеній Лотаря и папы, приводимой имъ въ „Завѣщаніи“ (12). Тѣмъ болѣе странными кажутся послѣ этого слова: „jak Lotarowi nie spadła w politycznym sensie z głowy korona cesarska, tak też i władca polski nie doznał żadnego nawet w oczach cesarza tego uszczerbku“ (ib.) Впрочемъ, подобная нечувствительность едва ли не имѣетъ болѣе глубокаго смысла. Ею страдаютъ не только польскіе писатели (ср. С. Смолька, Мешко, 271, гдѣ церемонія въ Кришковѣ представляется какъ пустая, дѣтская забава императора), но ее можно замѣтить и у чешскаго лѣтописца: „отчего не обѣщать?“ говоритъ онъ, по поводу обязательствъ польскихъ князей передъ Конрадомъ въ 1146 г.
28. Весьма мѣткія замѣчанія объ отношеніи удѣльнаго періода польской исторіи къ предшествующему и послѣдующему см. у Смольки, Мешко, XI, XV, XVI.
29. Röpell, G. P., 404, но здѣсь отношенія къ этому факту куріи представлены невѣрно см. Grünhagen, G. Schlesiens, I, 46, пр. 5 и 6. Папская булла Cod. d. min. P., 12.
30. Вопросъ о времени изгнанія Владислава (конецъ 1145 или начало 1146) всесторонне разсмотрѣнъ С. Смолькою, Мешко, прил. IV; выводы сведены на стр. 462—463.
31. Письмо Фридриха I къ Вибальду: M. P. H. II, 22.
32. Смолька, Мешко, 271; Нарушевичъ, VI, 38 пр. 6; но ср. ib. 39 пр. 3.
33. Röpell, G. P., 377.
34. Шайноха, Болеславъ Хр., 368.
35. А. Малецкій—Przewodnik l. i n. 1875, стр. 1067.
36. Быть можетъ, Мешко Старый думалъ о коронѣ, но, по замѣчанію его историка, надѣялся лишь выпросить эту милость у императора. Смолька, Мешко, 289. Къ XIII в. убѣжденіе въ верховныхъ правахъ императора было, конечно, всеобщимъ, если даже Викентій, обошедшій Кришково, признаетъ эти права; M. P. H. II, 431. Что, однако, мысль о коронаціи жила и возрождалась въ болѣе отрадныя минуты польской жизни—доказываетъ легенда, отмѣченная въ Chr. pr. p. M. P. H. III, 476.
37. См. Рочники въ M. P. H., II—III, или совершенно обходящіе этотъ фактъ, или касающіеся его поверхностно.
38. Смолька, Мешко, 361.
39. Röpell, G. P., 95.