Br
Брестчина
Производит · Предлагает · Приглашает

Ч. II, очерк IX. Белорусская Смоленщина с соседями, с. 442-455: оригинал

Ч. II, очерк IX. Белорусская Смоленщина с соседями. С. В. Максимов. С. 442-455. Текст в орфографии издания 1882 года.

Продолжение очерка IX части второй «Белорусская Смоленщина с соседями», с. 442-455; начало на с. 442.

Оставляя восточную границу бѣлорусской Смоленщины для новыхъ встрѣчныхъ мѣстъ съ Великороссами на сѣверѣ, упомянемъ кстати о двухъ примѣчательныхъ въ данномъ вопросѣ мѣстахъ. Въ 40 верстахъ отъ Вязьмы, на большой дорогѣ къ Смоленску, лежитъ селеніе Зарубежье, съ которымъ соединено преданіе о томъ, что здѣсь была политическая граница, установленная съ Польшею 15 іюня 1634 года. Въ Юхновскомъ уѣздѣ, въ 30 верстахъ отъ той же Вязьмы, въ селѣ Волстѣ была крайняя сѣверозападная граница древняго Черниговскаго княжества и періодическихъ литовскихъ владѣній. Стоялъ тутъ мѣдный большой столбъ (по преданію), на мѣстѣ котораго недавно устроена часовня. Тѣмъ не менѣе Вязьма, черезъ которую шелъ древній путь на Кіевъ и куда пришелъ преподобный Ефремъ изъ Ростова по пути на р. Альту, чтобы взять тѣло брата своего Георгія, убитаго вмѣстѣ съ св. княземъ Борисомъ,— городъ Вязьма — несомнѣнно-великорусскаго характера. Въ немъ уже видимъ промышленное движеніе, чего недостаетъ бѣлорусскимъ городамъ (какъ новое племенное отличіе): существуютъ заводы, сверхъ классическаго пряничнаго производства, извѣстнаго цѣлой Россіи. Для спасенія отъ Ляховъ, въ 1661 году, Вязьмѣ понадобилось чудо преп. Аркадія; еще Іоаннъ III построилъ на городской стѣнѣ сторожевую пограничную башню; здѣсь въ 1407 году заключилъ онъ перемиріе съ Витовтомъ и отдалъ Вязьму сыну, а Іоаннъ IV , для окончательнаго закрѣпленія города за Русью, роздалъ вяземскія земли опричникамъ. Впрочемъ, за вяземскими крестьянами нѣкоторые не признаютъ полнаго усвоенія великорусскаго характера, основывая этотъ выводъ на томъ, что они не стараются улучшить своего быта какимъ-либо прибыльнымъ ремесломъ, и уѣздъ, по общему числу промышленныхъ крестьянъ, занимаетъ между великорусскими уѣздами послѣднее мѣсто.

Если поднимемся мы отъ Смоленска на сѣверъ, черезъ Духовщинскій уѣздъ, въ Бѣльскій и Порѣчскій, мы вступимъ снова въ область громаднаго полѣсья, которому судила исторія стать естественною границею сѣверной Великороссіи съ Бѣлоруссами Смоленской и Витебской губерній. Лѣса эти на столько первозданны, мало доступны и пустынны, что Бѣльскій уѣздъ получилъ названіе Смоленской «Сибири». Уже въ 8 верстахъ отъ уѣзднаго города — Бѣлаго— начинаются громадныя болота (по большей части носящія мѣстныя названія — «мховъ»). Эти болота, простираясь на сѣверъ, покрываютъ всю сѣверозападную часть уѣзда и соединяются въ неизмѣримую даль съ таковыми же Порѣчскаго уѣзда. Между рѣчкою Тросною, Мглайкою и рѣкой Межей такъ называемые «мхи Пилецкіе» занимаютъ около 200 кв. верстъ; мохъ Сотховскій по р. Кремянкѣ имѣетъ въ длину 12 верстъ, Свитскіе мхи (по р. Свити), покрытые множествомъ неболынпхъ озеръ, занимаютъ около 25 кв. верстъ: длиною въ 12 верстъ и шириною отъ 1 до 4 верстъ. Эти мхи или чистыя болота покрыты рѣдкимъ сосновымъ кустарникомъ (мокрыя мѣста обросли смѣшанымъ дровянымъ лѣсомъ). Мхи непроходимы во все лѣтнее время, и охотники, гоняющіеся за лосями въ сухое лѣто, здѣсь очень часто безвозвратно погибаютъ. Наблюдателю рельефа земли и различнаго характера почвы представляетъ здѣсь богатый матеріалъ и даже для филолога новые синонимы. Здѣсь напр. зовутъ собственно болотомъ мокрыя мѣста, покрытыя мѣшанымъ дровянымъ лѣсомъ («пуща»), потому что слой моха очень не толстъ и корни деревьевъ могутъ проникать въ грунтъ земли, — мѣста въ сухое время проходимыя человѣкомъ. «Мхи» (бѣлорусская «нимяреча») или «мяреча» проросли мохомъ въ толщину нѣсколькихъ саженъ и, кромѣ рѣдкаго сосняка, ничего не выращаютъ. Окраины мховъ густо заростаютъ ивнякомъ и березникомъ, и на нихъ-то цѣпляются немногія и рѣдкія селенія. Въ мяречахъ попадаются именно тѣ непроходимыя мѣстности, гдѣ гибнутъ заблудившіеся люди, и которыя носятъ названіе «нѣтры». Еще страшнѣе ихъ бываютъ «твани» — самый безнадежный и ужасный видъ болотъ. Это бывшія нѣкогда озера, поверхность которыхъ заросла не особенно толстымъ моховымъ слоемъ, но густаго сплетенія. На нихъ послѣ первыхъ поселенцевъ: водорослей, водныхъ мховъ и низшихъ растеній, вымершихъ и истлѣвшихъ, образовалась уже почва для другихъ болотныхъ растеній. Подъ мохомъ этихъ болотъ содержится разжиженная грязь, сквозь которую свободно проходятъ шесты въ 3—5 саженъ длиною. Здѣсь и бездонныя пропасти, называемыя «виреями» или «окнами»; ничего древеснаго не растетъ, и вся поверхность — «дрогва» настоящая, съ поразительнымъ подобіемъ киселя. Не говоримъ уже о «багнахъ», тѣхъ топкихъ мѣстахъ, которыми укрыта вся эта мокрая Палестина, заросшая травою «ситникомъ»— мелкимъ камышемъ, употребляемымъ на постели. Озера не замерзаютъ вовсе, отчего прямыхъ сообщеній между селеніями не существуетъ: вмѣсто 5 верстъ прямика приходится дѣлать до 15—20 верстъ объѣзда. По Свитскимъ мхамъ впрочемъ идутъ обозы изъ Торопца въ Ржевъ, а черезъ Пилецкіе мхи, идущіе изъ Торопца въ Бѣлый,— два зимніе пути. Многія изъ этихъ мшистыхъ болотъ ничто иное, какъ скрытыя озера, затянутыя тонкимъ слоемъ моха и различныхъ водяныхъ растеній: добраться до дна ихъ шестами нѣтъ никакой возможности. Взоръ путника встрѣчаетъ лишь мѣшаный дровяной лѣсъ: мелкій березнякъ, ельникъ, ольшаникъ и вересковые кустарники, на болотахъ или мхахъ рѣденькій сосновый кустарникъ да тѣ лужи, которыя носятъ характеристическое названіе «виръ или оконъ», въ сущности представляющихъ собою бездонныя пропасти. Отмѣтимъ и то немаловажное явленіе, что рѣки, направляющіяся въ бѣлорусскую сторону, имѣютъ быстрины и теченіе стремительное, которое не только весьма затрудняетъ сношенія, но и дѣлаетъ вовсе невозможнымъ для плоскодонныхъ барокъ обратный путь. Зато Волга съ весьма тихимъ и равномѣрнымъ теченіемъ обезпечила съ древнѣйшихъ временъ сношенія и открыла свободный путь для колонизаціонныхъ разливовъ.

Эти болота до такой степени стѣснили и обездолили всю страну, что только по берегамъ рѣкъ могло пріютиться осѣдлое населеніе и поставить жилья возлѣ узкихъ полосъ обработанныхъ полей. Не такъ давно одинъ корреспондентъ «Русск. Міра» счелъ событіемъ чрезвычайной важности посѣщеніе мѣстнымъ епископомъ этихъ забытыхъ мѣстъ, до сихъ поръ еще не видавшихъ ни одного изъ высшихъ лицъ духовной іерархіи. Жители этого Полѣсья у ближайшихъ сосѣдей своихъ слывутъ подъ прозвищемъ «темныхъ», и въ самомъ дѣлѣ: при одинаковой платѣ оброка съ сосѣдями (жителями «Полевщины», восточной части уѣзда, у которыхъ размѣръ озимаго посѣва въ худшіе годы выходитъ отъ 6 до 9 мѣръ на душу), жители Полѣсья при томъ же сравнительно безобидномъ надѣлѣ (въ 4 ½ дес.) не могутъ дѣлать посѣвовъ свыше 5, 4 и даже 3 мѣръ. Треть надѣла у нихъ залегаетъ подъ порослями, каменьями и болотами. Есть волости, въ которыхъ на ревизскую душу едва приходится по ½ лошади и по одной коровѣ. Сюда будто-бы графъ Борисъ Шереметевъ, герой Петровскихъ временъ, ссылалъ безнравственныхъ крестьянъ и тѣмъ какъ бы усилилъ на половину уѣзда великорусское вліяніе. Потомковъ высланныхъ считаютъ теперь до 1 тысячи человѣкъ (въ 100 вер. къ сѣверу отъ г. лаго среди неисходныхъ лѣсовъ, въ сторону города Торопца).

Вся поверхность Порѣчскаго уѣзда наполнена озерами, образующими обширную водную сѣть, почти непрерывную. Большая часть озеръ соединена между собою такъ называемыми «межитоками». При этомъ озера нигдѣ не служатъ границами, но лежащія вблизи всегда снабжены укрѣпленіями, замками и городищами. Вообще обиліе стоячихъ, текущихъ и подземныхъ водъ во всемъ этомъ сѣверномъ Смоленскомъ Полѣсьѣ такъ громадно, что одна изъ величайшихъ рѣкъ Россіи — Днѣпръ, получила здѣсь свое начало въ болотѣ Мшара, между деревнями Клецевой и Аксюниной. Здѣсь же нашла себѣ крупную поддержку въ рѣкѣ Касплѣ многоводная Западная Двина; попользовалась и матушка-Волга, посредствомъ рѣки, носящей своеобразное названіе Молодаго Туда.

Глядя на это бездолье страны и гигантскія препятствія для народныхъ движеній, кажется, что человѣку и не продраться здѣсь не только съ сохой, но и съ топоромъ. И въ самомъ дѣлѣ, эта мѣстность Бѣльскаго уѣзда, составляющая ⅕ часть всего пространства губерніи, населена слабѣе всѣхъ уѣздовъ. Лѣсная область дѣйствительно легла опредѣленною гранью между двумя племенами одного народа. Мокрая страна съ страшными болотами надолго сдержала народныя переселенія, упорно мѣшала племеннымъ сношеніямъ и объединенію, помогла Пскову и Новгороду дольше другихъ удержать независимость и самостоятельность, но въ концѣ концовъ все-таки открыла пути и дозволила проложить дороги. Съ теченіемъ времени однако здѣсь переселенцу удалось преодолѣть природныя препятствія. На рѣкѣ этого полѣсья— Молодомъ Тудѣ, довольно глубокомъ, бѣгущемъ извилинами въ крутыхъ берегахъ, мы находимъ Бѣлоруссовъ, извѣстныхъ подъ мѣстнымъ названіемъ «Тудовлянъ». Рѣка эта вывела Бѣлоруссовъ съ верховьевъ Двины и Днѣпра на верховья Волги. Тудъ впадаетъ въ селѣ Сковородѣ, при Самаринской мельницѣ, въ Волгу. Течетъ Тудъ быстро, а потому усѣянъ столь выгодными здѣсь мельницами и богатъ рыбой (столѣтними, замѣчательныхъ размѣровъ, щуками, головлями, окунями и лососками). Въ жителяхъ сохраняются, вмѣстѣ съ говоромъ и нарядомъ, добрыя черты бѣлорусскихъ нравовъ: честность, кротость и терпѣливость съ новымъ придаткомъ — гостепріимства. Ходятъ они въ узкихъ и короткихъ полушубкахъ, которые называютъ «кунтышемъ». Промысловъ тоже никакихъ не знаютъ и не ведутъ; занимаются исключительно земледѣліемъ; здѣсь и неизмѣнное дзеканье, и наконецъ классическая дуда — кожаный, круглый мѣшокъ съ приставной къ отверстію дудкой, — дуда, играющая не только, когда въ нее дуютъ и водятъ пальцами, но и когда дуть перестанутъ. Тутъ живы еще разсказы о капитанѣ-исправникѣ Бабаѣ, рѣшавшемъ людскія ссоры и прегрѣшенія отеческимъ судомъ, по старинѣ.

Поверхность земли по этой рѣкѣ усѣяна мелкимъ булыжнымъ камнемъ, который, однако, какъ и въ великомъ множествѣ мѣстъ по Бѣлоруссіи, не останавливаетъ жителей отъ земледѣлія: камни приносятъ даже пользу тѣмъ, что удерживаютъ подъ собою въ сухія лѣта сырость. И также, какъ въ Бѣлоруссіи, здѣсь на зимнихъ ярмаркахъ (крещенской и Никольской) торгуютъ главнѣе всего товарами домашняго приготовленія: холстами и сукнами низшаго сорта и привозными самой дешевой цѣны и сомнительнаго качества. И это производится на скорую руку, изъ боязни, чтобы не помѣшали болота, которыя замерзаютъ лишь на это злобное зимнее время отъ Николы, кующаго гвозди, до Крещенья, когда на «Водокрещи» морозъ трещитъ въ послѣдній разъ. Затѣмъ вскорѣ болота начинаютъ вскрываться. Главный пунктъ и мѣстная вліятельная столица въ поволжской Бѣлоруссіи — село Молодой Тудъ, состоящее изъ 40 дворовъ, и при немъ 45 деревень, а въ нихъ до 500 дворовъ. Нѣкоторые (напр. г. Преображенскій въ описаніи Тверской губерніи) насчитываютъ Бѣлоруссовъ въ Тверской губерніи до 125 тысячъ, конечно, не только ржевскихъ, зубцовскихъ, но и осташковскихъ. Послѣдняя мѣстность, столь сходственная почвою, столь сродственная по обычаямъ, въ оны времена передвиженій бѣлорусскаго племени съ юга на сѣверъ не могла быть обойдена при облегченныхъ путяхъ сообщенія и не могла остаться безъ бѣлорусскаго вліянія. Оно чувствуется въ говорѣ деревенскихъ жителей, въ сходствѣ нѣкоторыхъ обычаевъ и въ самомъ городѣ Осташковѣ (древнемъ Кличевѣ, переименованномъ при Дмитріѣ Донскомъ) сохраняетъ слѣды обоюдной связи и давняго тяготѣнія. На этотъ разъ доказательства свойства и родственныхъ связей выказались въ самомъ безспорномъ и живомъ народномъ началѣ — религіозности, выражающейся привязанностію къ родной патрональной святынѣ. На томъ концѣ города, гдѣ начинается дорога въ Новгородъ, давно построенъ монастырь (женскій) Знаменскій. На томъ мѣстѣ, въ сторону Смоленска, гдѣ издревле было «церковище» (остатки церкви на Житномъ островѣ), выстроился мужской монастырь въ честь иконы Смоленской Божіей Матери. Царь Алексѣй Михайловичъ принужденъ былъ въ Осташковѣ, какъ пограничномъ пунктѣ, учредить таможню и построить крѣпостцу.

Излишне говорить о томъ, насколько святыя мѣста и святыни служили объединяющимъ началомъ для единовѣрныхъ народностей и сосредоточивали около себя пункты встрѣчъ и общеній, какъ въ данномъ случаѣ Нилова пустынь. Сюда ходятъ не только смоленскіе Великоруссы, но и Бѣлоруссы (черезъ г. Бѣлый), не смотря на то, что эта пустынь лежитъ дальше, еще въ 180 верстахъ за Осташковымъ. Похожее на осташковское явленіе двойственныхъ симпатій повторилось и въ тверскомъ городѣ Ржевѣ, который въ тѣ времена, когда назывался еще «Ржевой Володиміровой», т. е. во времена новгородской независимости, со всею своею волостію платилъ половину дани и судныхъ пошлинъ великому князю литовскому, а другую половину Великому Господину Новгороду. Около этого же города разбирались споры Суздальцевъ съ Новгородцами.

Безполезная борьба съ природой сдѣлала жителей угрюмыми, сосредоточенными въ себѣ до меланхоліи, а неплодородіе почвы — наложило на нихъ какъ бы печать отчаянія. Народъ побѣжалъ искать заработковъ на югъ. Съ незапамятныхъ временъ всѣ громадныя рыбныя озера витебской Бѣлоруссіи берутся въ аренду и облавливаются исключительно сумрачными «Осташами», которыхъ суевѣрный туземный народъ считаетъ колдунами и чортовыми братьями. Думаешь вытащить сѣть съ цѣлымъ стадомъ лещей, вытаскиваешь разныхъ большеголовыхъ страшилищъ съ огненными глазами и съ кожаными перепончатыми крыльями. Все бѣдокуритъ Осташъ. Одна легенда разсказываетъ, что самого чорта видѣли въ образѣ Осташа, т. е. рыбакомъ въ кожаномъ фартукѣ, съ широкой бородой и круглымъ краснымъ лицомъ. Сидитъ онъ на гниломъ пнѣ и оретъ нескладнымъ голосомъ пѣсни. Отъ пѣнія его, какъ сумасшедшія, взлетаютъ на воздухъ утки; звѣри выбѣгаютъ изъ лѣсовъ и мчатся, какъ угорѣлые, по доламъ и горамъ; воютъ собаки; у людей пробѣгаетъ дрожь по тѣлу и волоса становятся дыбомъ. А въ пѣснѣ его все хвастовство: «все — говоритъ — мое», всѣ озера его: и Ситно, и Глубокое, и Лазно, н Нещедра, и Невядра и Невельское. — «Якъ мое, дакъ мое, усе мое», т. е. всѣ большія и рыбныя озера. Поетъ съ вечера до полуночи.

Тѣмъ не менѣе подобный путь сближеній очень живъ, а чрезъ то и поддержка издревле схожихъ чертъ быта, языка и нравовъ дѣйствительна. Впрочемъ, самый городъ Осташкову какъ и всѣ другіе неблагонадежные въ національномъ консерватизмѣ, по нахожденію своему на распуть и многихъ дорогу отличается рѣшительнымъ преобладаніемъ великорусскаго облика. Въ этомъ чистенькомъ городѣ сильно развиты промыслы и ремесла, сверхъ извѣстнаго всей Россіи сапожнаго, еще и кустарное, желѣзное — производство разныхъ домашнихъ орудій. Точно также красивый и живописный Ржевъ промышленный городъ на всѣ руки, какъ истый великорусскій городъ московскаго пошиба. Ржевъ извѣстенъ уже разнообразными заводскими и фабричными производствами, начиная отъ кожевенныхъ, канатныхъ и веревочныхъ до красочныхъ (баканъ и карминъ) и кондитерскихъ заведеній (пастила). Отхожіе промыслы здѣсь и тамъ разнообразятся до безконечности; такъ напр. изъ Зубцовскаго уѣзда (изъ древняго посада Погорѣлаго Городища) ѣздятъ даже за Кавказъ, подъ Ленкорань, за пьявками.

Осташковскій уѣздъ ввелъ насъ въ ту страну великихъ водораздѣловъ, которая съ сѣвера замкнута группою холмовъ, носящихъ несвойственное имъ прозвище Валдайскихъ горъ и Алаунской или Волжской возвышенности. Здѣсь тянулся тотъ древній Оковскій лѣсъ, который былъ всегда порубежнымъ для Новгорода, Литвы и Твери. Здѣсь черта, отдѣляющая водоемъ Волги отъ Западной Двины, находится всего верстахъ въ девяти отъ водораздѣльной черты, отдѣляющей Волгу отъ невскаго бассейна и при томъ такъ, что между озеромъ Двинецъ, выпускающимъ Двину, залегло довольно большое озерко (Орлино) со стокомъ (р. Орлинкой) къ Волгѣ. На востокѣ, черезъ болотные лѣса, эта черта уходитъ въ Бѣльскій уѣздъ; на западѣ она огибаетъ верховья рѣки Межи и у деревни Московки на торопецкой дорогѣ отдѣляетъ притоки рѣки Березы, впадающей въ Межу. Здѣсь-то (съ захватомъ г. Торопца въ нижнюю часть окружности) была народная граница, съ опредѣленнымъ указаніемъ на то въ самомъ названіи рѣки Межи. На ней, какъ и на Касплѣ, до сихъ поръ сохранилась у судовыхъ рабочихъ, называемыхъ здѣсь «сходными», идущими до Риги, обычай называть лѣвый берегъ обѣихъ рѣкъ литовскимъ, а правый—русскимъ, по тому же праву, какъ во Псковской губерніи, на подобномъ же племенномъ рубежѣ, второй ледъ, идущій сверху изъ Витебской губерніи (ледъ синій, первый бѣлесоватый) по рѣкамъ Ловати и Колоченкѣ, называется «полякомъ». Этимъ послѣднимъ льдомъ рѣка и становится.

Вблизи этого же водораздѣла опредѣлена была и политическая граница въ 1441 году по договору литовскаго князя Казиміра Королевича съ Новгородомъ, гласившему, что «Торопчанамъ, Витеблянамъ и Полочанамъ не быти на Березовцѣ, на Стержи, на Жабнѣ»: все то Литвѣ. «А въ Новгородской области не надобѣ ни што иное Литвѣ ни на Демяни, ни на Цсне, ни на Полоновѣ: не надобѣ брати черноѣ куны, ни иное ничтожъ». Торопецъ на р. Торопѣ, впадающей въ Двину, имѣвшій сначала своего князя и вѣче, а потомъ принужденный подчиниться, вошелъ въ составъ не Псковской земли, а Смоленскаго княжества. Будучи порубежнымъ, онъ много терпѣлъ отъ Литвы и всегда принимался въ разсчетъ и соображеніе при мирныхъ договорахъ. По окончаніи войнъ Поляки принимали на себя всегдашнее обязательство «Торопецъ не воевати и ничѣмъ не защепляти». Зато нигдѣ, какъ здѣсь, не сохраняется столько преданій о литовскихъ разореніяхъ и въ мѣстныхъ курганахъ все ищутъ зарытыхъ въ то время денегъ. Теперь за Торопчанами остается тоже бранное прозвище «мезговниковъ» (за подмѣсь къ мукѣ для пищи сосновой мезги или заболони) — прозвище, присвоенное множеству городовъ въ Бѣлоруссіи, но приличное всѣмъ городамъ и деревнямъ этого малохлѣбнаго края, съ рѣдкими лишь исключеніями.

Рѣки Торопа, Межа и Каспля, посредствомъ Западной Двины, вводятъ насъ въ ту губернію, жители которой давно и рѣшительнымъ образомъ заявили протестъ противъ родины и бѣгутъ изъ нея, куда глаза глядятъ. Отсюда «копачи», т. е. землекопы, ходятъ артелями и выносятъ изъ дому только полотняные, а иные суконные бѣлые штаны, небольшую сумку, рубаху (конечно, побѣлорусски, съ прямымъ воротомъ), за поясомъ топоръ, на плечѣ заступъ, да дня на три печенаго хлѣба,— и только. Въ такомъ видѣ уходятъ витебскіе на работу верстъ за 500 въ качестве и званіи «грабарей», или землекоповъ. Другаго промысла они не знаютъ, но зато этотъ исполняютъ такъ, какъ никто. Пограничная черта приводитъ насъ сѣвернѣе мѣстечка Усвята (Велижскаго уѣзда Витебской губерніи) на политическую границу перваго изъ трехъ Инфлянтскихъ уѣздовъ (Динабургскій, Люцинскій и Рѣжицкій), населенныхъ Латышами. Эта линія захватываетъ верховья рѣкъ Ловати и Великой и характерно выражается цѣлымъ рядомъ развалинъ крѣпостей и замковъ, выстроенныхъ польскими королями и московскими царями (послѣдними—Велижъ, Себежъ и Невель). Въ особенности, этотъ сѣверный бѣлорусскій рубежъ замѣчателенъ тѣмъ, что опредѣлился по уѣздамъ Невельскому, Себежскому и Городецкому линіею поселеній, дожившихъ до нашего времени такъ называемыхъ «панцырныхъ бояръ» — остатковъ древней польской земщины, обязанныхъ именно охранять границы и нести пограничную военную службу. Линія, идя на Себежъ, включаетъ въ Бѣлоруссію часть Опочецкаго уѣзда Псковской губерніи и въ этой послѣдней совпадаетъ съ той прямой пограничной чертой, которою отдѣлилъ Шафарикъ мѣстопребываніе Литовскаго племени. Замѣчательно при этомъ что на границѣ Латышей и Великоруссовъ, въ бѣлорусскомъ Себежскомъ уѣздѣ (въ с.-з. части) лежитъ болото въ 136 кв. верстъ. Чешскій ученый ведетъ пограничную черту отъ Печоръ и Изборска (Псковскаго уѣзда) на селеніе Занкевичи на р. Виліи, при соприкосновеніи трехъ уѣздовъ Виленской губерніи: Свѣнцянскаго, Виленскаго и Ошмянскаго. Далѣе идетъ она на селеніе Бершты около Гродна, на Бѣлостокъ и Заблудово и на юго-востокѣ до того извѣстнаго Полѣсья, часть котораго носитъ названіе Бѣловѣжской пущи. Около Свислочи, Крынокъ, Яловки и м. Гродка живутъ уже настоящіе (какъ называютъ тамъ) «дзѣкалы» или дэкалы со своимъ языкомъ, называемымъ здѣсь литовскимъ. Вся эта мѣстность извѣстна болѣе подъ именемъ «Подлясья». Здѣсь въ мокрыхъ мѣстахъ нѣкогда выжили и выродились Ятвяги, а теперь остался троякій рубежъ. Отдѣляя Бѣлоруссовъ отъ Литвы и отъ Малоруссовъ, онъ въ то же время тянется по мѣстамъ жительства ляхитскаго племени, говорящаго двоякимъ языкомъ: мазовецкимъ и королевскимъ. Такимъ образомъ на долю Бѣлоруссовъ и на этотъ разъ, въ подтвержденіе общаго правила для всѣхъ безсильныхъ племенъ, достались верховья рѣкъ: Нѣмана, Западнаго Буга и Нарева, но съ тѣмъ исключеніемъ, что на двухъ послѣднихъ рѣкахъ Бѣлоруссамъ принадлежатъ только лѣвые берега. Точно также жители Пружанскаго и Волковысскаго уѣздовъ Гродненской губерніи называютъ всю землю, лежащую по правую сторону рѣки Буга, «Подляхіей» (подъ Ляхами), а жителей (т. е. всѣхъ живущихъ въ бывшей Бѣлостоцкой области) «Полѣшуками». Полѣшуки, а чаще «Пинчуки» остаются такимъ образомъ обитателями настоящаго Полѣсья, какъ потомки древнихъ Дряговичей—жителей огромной дрягвы или болотъ. Этотъ переходъ отъ Бѣлоруссіи къ Малороссіи не особенно типично выражается въ говорѣ, а съ извѣстною постепенностію. Для примѣра возьмемъ первое попавшееся слово: бѣлорусская «хадзили» въ первой по тракту изъ Минска въ Пинскъ деревнѣ Хотыничахъ является уже съ твердымъ д: «ходзили», въ слѣдующей деревнѣ Бобровкѣ говорятъ «ходили», а еще далѣе въ Плоскиняхъ — «ходылы».

Сѣвернѣе Слонима племенная граница входитъ въ Минскую губернію, гдѣ тянется по самой южной окраинѣ уѣзда Новогрудскаго и по серединѣ Слуцкаго. Въ Слуцкомъ уѣздѣ она отдѣляетъ сѣверныхъ «Полянъ», сидящихъ на воздѣланныхъ поляхъ и почти безлѣсныхъ мѣстахъ, отъ «Полѣшуковъ», населяющихъ знаменитое Приприпетское полѣсье. Отъ устьевъ Сожа,

пограничная линія идетъ далѣе, отдѣляя пять сѣверныхъ уѣздовъ Черниговской губ., и пересѣкаетъ то Черниговское полѣсье, о которомъ мы уже говорили. Направляясь параллельно берегу Десны, эта линія выдѣляетъ весь Рославскій уѣздъ Смоленской губерніи, населенный коренными Бѣлоруссами, подлежащими описанію по задачѣ статьи нашей, и составляющій южную часть бѣлорусской Смоленщины.

IV. СМОЛЕНСКІЕ БѢЛОРУССЫ

Чего, чорце, у балотѣ сядзишъ? — Бо привыкъ.

Накволо вода,— въ серединѣ бѣда.

БѢЛОРУССКІЯ ПОГОВОРКИ.

Ой, ня всхожіе маи сямена,

Ня взрощоная тая мацъ-земля.

ИЗЪ НАРОДНОЙ ПѢСНИ.

Въ области Десны, сухощавому, довольно высокому, надѣленному крѣпкимъ тѣлосложеніемъ, черноволосому степняку, Малороссу природа противопоставляетъ бѣлокураго Бѣлорусса, небольшаго роста (рѣдко выше 2 арш. 3 вер.), слабаго тѣлосложеніемъ, съ вялымъ взоромъ, при свѣтлыхъ глазахъ и бѣлой одеждѣ. Степнякъ сбрилъ бороду, опустилъ книзу усы и на своихъ длинныхъ ногахъ ходитъ тою медленною походкою, которая столько въ немъ характерна и отличительна и показываетъ собою полную безпечность характера съ увѣренностію въ томъ, что вовсе некуда спѣшить и незачѣмъ бѣгать. Бѣлоруссъ съ рѣденькой бородой клиномъ, на томъ же базарѣ отличается проворствомъ и легкостью въ движеніяхъ, стремленіемъ хитрить и недовѣрчивостью при торговыхъ сдѣлкахъ. Но и въ немъ сквозитъ нѣкоторая распущенность съ придаткомъ вялости, столь характернымъ во всякомъ лѣнивомъ человѣкѣ. Впрочемъ это только на первый взглядъ: въ сущности — самодовольная, сановитая лѣнь степняка ничто иное, какъ естественное спокойствіе сытаго человѣка, получившаго сполна все то, чего желалъ, и въ то же время лишеннаго всякой возможности надѣяться получить неизвѣстное большее. Земля съ избыткомъ вознаграждаетъ его трудъ,— отсюда извѣстнаго рода беззаботность и порывы къ веселью, потому что есть на что выпить и притомъ некуда дѣться этому исконному домосѣду. Бѣлорусская безпечность тоже кажущаяся: въ сущности это — самый трудолюбивый человѣкъ, котораго скудная почва и природа-мачиха выучила безпримѣрному терпѣнію, безграничной готовности ко всякой работѣ; но у него отнялись руки. Онъ перепробовалъ многое и нигдѣ не нашелъ удачи; чрезмѣрные труды надорвали силы, постоянныя бѣды довели до состоянія отчаянія. Онъ сталъ казаться апатичнымъ только въ силу того, что природа надѣлила его слишкомъ мягкимъ и нѣжнымъ характеромъ, и оказался лишеннымъ всякой энергіи но силѣ предвходящихъ историческихъ причинъ. Бѣлоруссъ пьетъ водку и напивается до безчувствія уже не потому, что дешева у него горилка и «мае гроши», а уже прямо съ неключимаго и неисходнаго горя.

— Рандаръ, рандаръ! атчини вароты: дай гарилки! Ахъ-ци якая мяцелица: саусимъ перезябли, и кони чуць цягнуць, и ночь цёмная, ничаго ня видна, и дорогу такъ замяло, што и найци ня можно. Рандаръ, рандаръ, атчини вароты, наливай гарилки!

Въ шинкахъ и корчмахъ покупаютъ водку не на деньги, которыхъ въ особенности мало, а на все, что въ домѣ попадется подъ руку, и больше на то, изъ чего гонится и самая эта водка. Она есть одинъ изъ тѣхъ рычаговъ, на которомъ крѣпко сидитъ и вертится вся печальная и скучная жизнь здѣшняго деревенскаго жителя.

Насколько здѣшній крестьянинъ любитъ горилку, настолько онъ охотникъ до «файки» или «люльки», т.-е. любитъ покурить нѣжинскіе корешки, кстати сказать — большими обозами проходящіе по пяти трактамъ Бѣлоруссіи въ Москву и Петербургъ.

Бѣлоруссъ также домосѣдъ, неспознавшій выхода изъ тяжелаго положенія и успѣвшій въ одной изъ своихъ тоскливыхъ пѣсенъ высказаться такъ:

Чужая сторона Тугою орана, Слезками поливана.

Да и своя не лучше. Вотъ для образца тотъ уголъ Черниговской губерніи (уѣзды Мглинскій и Суражскій), который населенъ Бѣлоруссами чистаго, безпримѣснаго типа, а уголокъ Минскаго уѣзда непосредственно примыкаетъ къ Рославскому. Здѣсь живутъ также необлыжные Бѣлоруссы, каковыхъ даже перестали называть «Литвинами». Почва здѣсь — либо глина съ пескомъ, и въ такомъ случаѣ подпочва также песокъ,—либо глина съ самымъ малымъ количествомъ песку, но съ известковою подпочвою и оттого на низинахъ влажная и холодная. Урожаи не вознаграждаютъ посѣва, и земли принадлежатъ къ самымъ скуднымъ во всей Бѣлоруссіи. Для смежной южной части Рославскаго уѣзда природа, не послушавшись политической границы (каковыя вообще въ этнографическомъ и экономическомъ отношеніи утратили значеніе), не сдѣлала исключенія: одинаковое безплодіе,— какъ черта самая характерная.

Нѣтъ хлѣба, соли,

Нѣтъ счастья, доли!

Поле пусцѣець,

И нечѣмъ сѣець.

Не будземъ жици,

Пойдзимъ блудзици —

тоскуетъ пѣсня на безплодныхъ и неблагодарныхъ поляхъ, но лишь про домашній обиходъ, на очистку совѣсти, а не для фактическаго примѣненія на дѣлѣ. Въ мѣстныхъ архивахъ остались слѣды всеобщаго ропота и неудовольствія, какими встрѣчено было проведеніе дорогъ при Екатеринѣ II, сдѣланныхъ превосходно. Однако дорогамъ этимъ не удалось указать путей для выхода изъ бездолья: не вывели онѣ домосѣдовъ на вольный просторъ. Въ сущности, смоленскіе Бѣлоруссы блуждаютъ только въ предѣлахъ своей страны не дальше Порѣчья и пристаней на Днѣпрѣ и Двинѣ, занимаясь самымъ дешевымъ Исправлена опечатка: нопо вымыслу промысломъ извоза. Выручаютъ ихъ въ этомъ случаѣ такія же маленькія, но такія же терпѣливыя и устойчивыя на ходу хохлатыя лошадки. Больше 15 пудовъ на нихъ не кладутъ, для чего приспособлены и телѣги легонькія, самаго нехитраго устройства, на очень низкихъ колесахъ, никогда необшитыхъ желѣзными шинами. Въ телѣгѣ нѣтъ ни одного гвоздя; всѣ части ея деревянныя, даже желѣзныя втулки почитаются рѣдкостью. Телѣга состоитъ изъ деревянной рамки, укрѣпленной на двухъ низенькихъ подушкахъ, укрѣпленныхъ на осяхъ. Въ четырехъ концахъ рамки маленькіе столбики, сквозь которые продѣты деревянныя дужки, концами въ рамку. Въ дужки вдѣваются дранички соразмѣрно съ длиною телѣги и такъ низко, что на большихъ кочкахъ, при неосторожности, приходилось черезъ края телѣги вываливаться въ грязь и терять путевыя вещи. Этотъ экипажъ одинаковаго устройства, безъ всякихъ измѣненій, распространенъ Исправлена опечатка: нопо всей странѣ. Въ немъ на гладкихъ мѣстахъ дороги приходилось любоваться на ту добросовѣстную настойчивость, съ какою тянула пара лошадокъ нашу собственную тяжесть, и всматриваться на досугѣ въ тѣ украшенія, которыми снабдилъ бѣдный хозяинъ своего вѣрнаго друга. Хомутина рѣдко обшита кожей, чаще холстомъ, а бывало, что просто-напросто жгутомъ, свитымъ изъ соломы. Дуга тоненькая, низенькая, смѣшная, а сѣделки сплошь и рядомъ совсѣмъ не оказывалось. Шлея связывается изъ пеньковой и посконной тесьмы, а частенько случалось, что и шлеи мы не видали,— думали: «поторопился ямщикъ, или забылъ»,— на самомъ дѣлѣ,— таковъ свычай - обычай по бѣдности. Она сквозитъ и въ возжахъ, и въ оброти, и въ гужахъ: они всѣ лычныя и на лучшій конецъ веревочныя-пеньковыя, но не ременныя. Точно для этого народа еще не наступилъ желѣзный вѣкъ, а все еще продолжается каменный (Бѣлоруссъ между прочимъ не умѣетъ пилить бревенъ, а пока еще колетъ клиномъ и тѣшетъ ихъ тупымъ, чуть не каменнымъ топоромъ).

Вмѣсто лошадей въ той же упряжи, подъ дугой и въ оглобляхъ ходитъ бычокъ. Смѣшную фигуру его въ такомъ неприличномъ нарядѣ можно видѣть даже въ губернскихъ городахъ на базарахъ, гдѣ покупаютъ между прочимъ и дуги изъ тонкой ветлы или молодаго дубка за 7— 10 копѣекъ; оглобли, точно по заказу, всегда кривыя, дѣлаются дома, изъ ворованнаго лѣсу.

При этомъ для покупокъ Бѣлоруссы по базару ходятъ всегда втроемъ или вчетверомъ, гуськомъ, и такъ, что передній оказывается самымъ опытнымъ и посмѣлѣе другихъ, а потому и водитъ за собою товарищей, въ качествѣ эксперта.

Въ деревушкѣ, которую надо считать большою, потому что въ ней 12 дворовъ, мы увидимъ очень подержанныя избы, которыя, нешутя, почти всѣ точно по указу покосились на бокъ и плаксиво глядятъ на насъ подслѣповатыми окошечками, точно щелками. Мы разохотились было искать на гумнѣ сараевъ, но нашли только закоптѣлый маленькій курятникъ. Это — ёвня, похожая на овинъ лишь лексически, на самомъ же дѣлѣ, имѣющая съ нимъ общее только въ назначеніи сушить сжатый хлѣбъ. Къ великому удивленію мы не нашли во всей деревнѣ того, чѣмъ красно всякое великорусское селеніе, даже одинокое, безъ чего оно дня не живетъ съ самыхъ древнѣйшихъ временъ,—мы не нашли бани. Впослѣдствіи отыскивали ихъ въ другихъ деревняхъ, но какъ рѣдкость: одну, двѣ на всѣхъ жителей. Точно также и съ трубами: въ одной деревнѣ Гродненской губерніи, состоящей изъ 43 дворовъ, мы насчитали только три трубы, выведенныя на крышу и конечно деревянныя.

Идемъ въ избу, или собственно, по-тамошнему, въ хату, потому что хотя въ Бѣлой Руси и сохранилось въ словѣ «истопка» прямое указаніе на корень слова «изба» и его толкованіе, но здѣсь «изобка, истопка», а кое-гдѣ даже и просто «стебка» означаетъ холодную, нетопленую горенку, служащую кладовою, въ нѣкоторыхъ случаяхъ пристроенную къ самой хатѣ. Осмотримся здѣсь. Замѣчательно, что въ одной—все то же и тамъ же, какъ и во всѣхъ другихъ: подобнаго настойчиваго стремленія не отличаться отъ другихъ рѣдко можно гдѣ-нибудь встрѣтить. Вотъ кубелъ — большой ушатъ (а не сундукъ), въ которомъ хранится вся одежда, вотъ и колыска (колыбель), въ которой пищитъ маленькій ребенокъ, «божница» въ красномъ углу, гдѣ хранятся не только иконы, но и денежная казна семейства, рядомъ съ желтенькой грошовой восковой свѣчкой, поминальникомъ и записками должника. Подъ божницей столъ на козюляхъ, т. е. на двухъ крестахъ. Вотъ и благодѣтельница печь,— конечно безъ трубы по всему «дзекающему» краю, но при этомъ, прямо противъ чела печи прорублена дыра, которая называется окномъ волоковымъ (выволакивающимъ изъ курной избы дымъ). Кромѣ этой дыры, задвигаемой доской наглухо, бываетъ еще окно «красное», также обязательное для всякой хаты: безъ него нельзя. Кто хочетъ щегольнуть, пускаетъ его въ вышину четверти на три. Отъ печки до противоположной стѣны настланы доски, что служитъ спальнею и называется во всей Россіи полатями, а здѣсь «поломъ». Собственно же «полъ» (обыкновенно изъ осиновыхъ досокъ, всегда нестерпимо-грязный), величаютъ «мостомъ», если въ самомъ дѣлѣ намощенъ. Обыкновенно же настилки вовсе нѣтъ, а замѣняется она землею, крѣпко утрамбованною и поверху покрытою глиной. Эта глина перемѣшана съ конскимъ каломъ, для того, чтобы не отставала пластинами или чешуей, или не трескалась. Зимою этотъ полъ очень холоденъ и въ такомъ случаѣ требуетъ снаружи устройства заваленки, набитой кострой, а сверху накрытой землей. Отъ этого въ избѣ тепло и не сквозитъ, но полъ всегда холоденъ, и всегда на немъ валяются или ползаютъ полунагія ребятишки, покрытыя толстымъ слоемъ грязи, въ неизбѣжномъ сосѣдствѣ съ теленкомъ и поросятами, съ пѣтухомъ и курами. Мы не иначе вспоминаемъ теперь эту избу, какъ либо ребенокъ свернулся калачикомъ на холодномъ полу подлѣ теленка и спитъ, обогрѣваемый этимъ сосѣдомъ, либо курица долбонула его въ голову, при чемъ отняла у него кусокъ хлѣба, и вызвала неистовый плачъ, который кончается, послѣ истощенія силъ, глубокимъ и крѣпкимъ сномъ. Домашнихъ нѣтъ ни души: никто не можетъ, да и не любитъ сидѣть дома, оттого и ребята всѣ на полу, потому что съ полатей они могутъ свалиться и изуродоваться.

Хаты строятся просто. Вотъ построенная на славу и стоившая хозяину 40 рублей. Въ землю вкопаны 12 стульевъ, и всѣ эти бревна для прочности на одномъ концѣ обуглены и этимъ концомъ врыты въ землю. Въ каждый уголъ заложено по большому камню, и на нихъ положены всѣ вѣнцы изъ бревенъ: толстыхъ на низу, потоньше къ верху до потолка, выше котораго вѣнцы идутъ все короче и короче въ треугольникѣ, и замѣняютъ собою стропила. Въ основаніе крыши легли жердины, укрѣпленныя концами на вѣнцахъ и прикрытыя дранью въ лѣсистыхъ мѣстахъ, соломой въ безлѣсныхъ мѣстахъ. Дранью кроется изба скоро, но не прочно, а потому солома во всѣхъ деревняхъ бьетъ въ глаза чаще и больше дерева. Дрань потребовала жолобовъ (стрѣха—по здѣшнему «руцешка») для укрѣпленія концовъ и стока воды, и «покрыши» изъ толстаго осиноваго бревна, обтесаннаго въ трехъугольникъ и укрѣпленнаго на самомъ верху крыши. Но дрань отъ дождей и снѣга обыкновенно загниваетъ, перекладины и упорки слѣдуютъ ея примѣру. Въ жолобахъ безъ стока вода постоянно застаивается, и не прошло два года, крыша испортилась: и смѣшно, и обидно! Ухитили крышу соломой; тутъ чернѣютъ остатки гнилой драни, а здѣсь солома, прикрѣпленная жердочками, выставила свои неостриженные хохлы. Вѣтеръ колышетъ лапками ельника или хворостинкой, брошенными сюда, больше для очистки совѣсти, чѣмъ въ видѣ гнета на помощь соломѣ. Не смотря на этихъ притѣснителей, солома ползетъ себѣ да ползетъ долой и вѣтромъ сносится на клѣть, либо на избу сосѣда. А въ самой избѣ текутъ на потолокъ и сквозь него неугомонные потоки. Надо сказать правду, что и соломой Бѣлоруссы укрывать свои утлыя хаты не умѣютъ.

Не для полноты картины унылаго вида деревни, сказали мы раньше, что всѣ бѣлорусскія хаты кривыя, всегда погнуты на какой-либо бокъ:— причина тому очевидна. Если по заваленкѣ мы выучились судить о томъ, что, значитъ, въ той хатѣ битый земляной полъ, то привыкли также распознавать, что если хата скривилась на тотъ или другой бокъ,— значитъ въ томъ углу — печка. Во всей Бѣлоруссіи, при устройствѣ печи такой пріемъ: основаніемъ служитъ деревянный опечекъ, поставленный прямо на переводинахъ пола у самой стѣны, въ которую и врублены связи. Черезъ два года изба начинаетъ осаживать именно въ этотъ уголъ . Углы спѣшатъ разойтись; сквозь нихъ проходитъ духъ; они начинаютъ прѣть, гнить, и изба кривится на бокъ. Только въ мѣстностяхъ, сосѣднихъ съ Великороссами, выучились устраивать опечекъ на особыхъ столбахъ и въ разстояніи отъ стѣны на поларшина. Въ этомъ переулочкѣ хозяйка ставитъ ухваты, помело, кочергу; оттуда услышишь кудахтанье курицъ, мяуканье кошки или визгъ щенка. Въ этихъ мѣстахъ и соломенныя крыши дѣлаются подъ щетку и стоятъ лѣтъ 40, и, покрытыя соломенными снопами, безукоризненно служатъ по 10-ти лѣтъ.

У печки, какъ на почетномъ и главномъ мѣстѣ, находится всегда старшая въ домѣ, т. е. старшая сноха (а не мать); у ней въ подручныя взята изъ чужихъ людей вторая сноха. Вообще вездѣ ведутъ домъ молодые люди; старики въ полной отставкѣ, и такой, о которой Великороссія не имѣетъ ни малѣйшаго понятія. Остановленные на этомъ явленіи, мы усиленно всматривались въ домашній бытъ, спрашивали: гдѣ эти большаки — уставщики, отъ тяжелыхъ рукъ которыхъ трещатъ чубы у дѣтей и внуковъ, а изъ ежевыхъ рукавицъ еще никто не вывертывался? Обычай ссаживалъ ихъ въ 60 лѣтъ съ тягла, но изъ воли ихъ выходить никто не рѣшался. Умны были старушки и умѣли править не только избой, но и міромъ, и не только мужчины, но и женщины, вдовы, для которыхъ сложился на Руси давній законъ: овдовѣть—поумнѣть. По пословицѣ: «и не великъ большакъ, да булава при немъ», всѣ смотрѣли на стариковъ, какъ на уставщиковъ, совѣтниковъ и заступниковъ не изъ одного страха, но и изъ полнаго, сознательнаго уваженія къ ихъ мудрымъ совѣтамъ, крѣпкимъ и вѣрнымъ по опыту жизни. Наоборотъ — въ Бѣлоруссіи мы искали старика и не нашли вовсе въ буквальномъ и переносномъ смыслѣ. Здѣсь вообще скоро старѣютъ, на дурной пищѣ, отъ чрезмѣрныхъ трудовъ и, съ небольшимъ въ 30 лѣтъ, готовъ старикъ подлинный. Какъ только сталъ онъ ослабѣвать, не поспѣвая за другими, его гонятъ на печь и велятъ молчать. Въ самомъ дѣлѣ, въ любой хатѣ стариковъ ищи гдѣ-нибудь въ темномъ углу безропотными, забитыми и молчаливыми. У стариковъ три дороги: первая — ступай въ дѣды и ходи «дзядулей» по подоконьямъ съ ранняго утра и на «Лазаря» выпѣвай овсяные блины. И въ Бѣлоруссіи, говоря словами мѣстной пословицы, «старцу сяло (село) не накладъ», т. е. вездѣ они у богатыхъ мужиковъ найдутъ хлѣбъ-соль и временную угрѣву. Вторая дорога для престарѣлыхъ: ложись въ сырую землю, а не беретъ смерть—впрягайся въ самую тяжелую работу: «надѣвай ярмо въ самомъ дѣлѣ воловье». Бѣлорусскій старикъ въ одно время и сторожъ, и гуменникъ; онъ присматриваетъ и за пчелами, чтобы рой не ушелъ; онъ собираетъ крапиву для кормовыхъ свиней, для которыхъ полагается особое мѣсто жительство — «котуха» — особое помѣщеніе въ сѣняхъ вмѣстѣ съ птицей, телятами и поросятами. Старикъ въ бѣлорусской семьѣ найди, за всѣмъ вышеуказаннымъ, часъ и время взять въ руки «коцатыкъ» или «спику», т. е. кривое костяное шило и «подковыряй» лапти для молодухъ. Онъ же обязанъ на ручныхъ жерновахъ намолоть муки на хлѣбъ для всей семьи и для скота. Имъ командуютъ рѣшительно всѣ, кому только не лѣнь и не жалко. Въ этомъ случаѣ по достоинству и услугѣ цѣна, и учетъ производится самымъ строгимъ образомъ, по смыслу и значенію въ скудномъ и тяжеломъ домашнемъ хозяйствѣ, а совсѣмъ не по принципу или народному безсердечію. Надо видѣть въ то же время, сколько холи, баловства и послабленій тамъ чужому человѣку или сироткѣ, оставшемуся безъ отца и матери. Сиротъ стараются наперерывъ другъ передъ другомъ взять въ семью «примнемъ» или «примакомъ» безъ разбору: будетъ-ли то дѣвочка или «хлопчикъ». Изъ мальчика выйдетъ молодой работникъ со свѣжими силами, а дѣвочка возьметъ къ себѣ парня въ «приставни», т. е. въ ту же хату хозяиномъ и такимъ же безплатнымъ рабочимъ. Сироты растутъ всѣмъ довольные и обезпеченные, и еще не было примѣра, чтобы примакъ или примачка оставили хату и хозяйство своего пріемщика; благодарность — одно изъ живыхъ и явныхъ чувствъ въ этомъ скрытномъ и замкнутомъ въ себѣ народѣ.

Не выходя изъ хаты, осмотримъ кстати «кубелъ», т. е. узнаемъ, во что мужикъ и баба одѣваются, чѣмъ богаты они, и въ чемъ состоитъ ихъ движимое имущество. Вотъ холстъ на новыя рубахи изъ поскони, такъ дурно вычищенной и торопливо сотканной, что будетъ обдирать живое тѣло и по нашему едва-едва годится на базарные мѣшки, и то подъ зерновой хлѣбъ. Осмотрѣнное нельзя похвалить — да и не хвастаются. Вотъ эта красная «хустка» — бумажный платокъ — на «красникъ» (т. е. на красномъ торгу) куплена для дочки Ганки, а рядомъ и «косникъ», тамъ же пріобрѣтенная лента въ косу второй дочки Проси (Евфросиньи) и «камзелька» (жилетъ), вымѣненный у еврея на хлѣбъ для обоихъ сыновей Автуха (Евтихія) и Атроха (Трофима), чтобы носили оба по праздникамъ и поочереди. Если порыться въ кубелѣ еще, попадемъ пожалуй на «крали», т. е. красныя, зеленыя и желтыя бусы, которыя бережетъ старшая сноха въ домѣ для себя и надѣваетъ ихъ на шею въ праздникъ, когда идетъ въ церковь къ обѣднѣ, вмѣстѣ съ мѣднымъ крестомъ, выпущеннымъ сверхъ платья на красной шерстяной тесемкѣ. Тутъ же подлѣ и въ томъ же кубелѣ — праздничные «ходаки», т. е. родъ кожаныхъ башмаковъ, при которыхъ полагаются для окрутки ноги, вмѣсто лычныхъ веревокъ, черныя суконныя «оборы». Если, при осмотрѣ кубела, поразспросить старшую сноху, то окажется, что тутъ же, въ этомъ небольшомъ сосудѣ, и скопленное приданое невѣсты: сверхъ того что на ней, — «ковалка» два-три, аршина въ три длиною, домашняго холста на рубашечный станъ, новый кабатъ, новый андаракъ, да и все. При этомъ несчастная движимость эта столь высока въ цѣнѣ, что, со смертью жены, вдовецъ долженъ возвратить эти приданыя вещи обратно тещѣ. Все остальное богатство, все носильное платье — на себѣ не снимаемо и не смѣняемо, пока не превратится въ труху, за исключеніемъ зимняго коротенькаго полушубка, надѣваемаго подъ лѣтнюю свиту. Полушубокъ валяется на полу, т. е. на полатяхъ.

«И у людзи, и у кабакъ все адзинъ андаракъ»— говорятъ эти бѣдные люди. «Андаракъ» женскій нарядъ — праздничная, суконная синяго цвѣта юпка, лѣтомъ и зимой одна и та же. Къ нему пришивается кабатъ — суконный же лифъ всегда краснаго цвѣта безъ рукавовъ, и оба домашняго издѣлія (Евреи считаютъ унизительнымъ для себя шитье грубыхъ крестьянскихъ одеждъ). Для этого имѣются особые мастера, которые здѣсь называются противъ нашего наоборотъ: «кравецъ», сшивающій овчины на полушубки, а «шевецъ» или «швецъ» здѣсь означаетъ сапожника. Мѣстечко Могилевской губерніи Дребенъ прославилось тѣмъ, что отсюда выходятъ «шаповалы» и выкатывающіе изъ войлочнаго лоскута тѣ классическіе колпаки, которые называются магерками и которые Бѣлоруссъ снимаетъ только передъ Богомъ, да передъ паномъ, да когда ложится спать. Спать ложится прямо на полъ, не раздѣваясь, и въ томъ, въ чемъ ходилъ цѣлый день (свита — одежда и одѣяло), выставивъ ноги въ лаптяхъ тоже домашняго приготовленія. Это собственно лапти, т. е. легкіе, сдѣланные на скору-руку, не совсѣмъ прочные, но изъ лыка, либо густо-сплетенные на русскій манеръ, крѣпкіе, на которые идетъ лыка втрое больше и которые называются «похлопни», либо «наконецъ щегольскіе и аристократическіе «каверзни», самые крѣпкіе и прочные, потому что подплетаются пенькой.

Послѣ одежды и жилища (и не выходя изъ послѣдняго) слѣдуетъ говорить о пищѣ, перечислить то, что ѣдятъ. Вотъ тутъ задача не малая и трудная; отвѣтъ подобрать нелегко. А все-таки надо попробовать.

Пришла старшая сноха въ праздникъ отъ обѣдни, вмѣстѣ съ ребятами: въ чистой и бѣлой на головѣ наметкѣ изъ куска холста въ 4 аршина длины, навитаго на голову такъ, что концы на поларшина висятъ на плечахъ: что-то въ родѣ чалмы — не красиво, но типично, потому что наметки носятъ только однѣ бѣлорусскія женщины, и въ этомъ для насъ также этнографическій признакъ племени. Дѣвушку въ этой наметкѣ можно распознать только по волосамъ, виднымъ изъ-подъ повязки, тогда какъ замужнія—волосы совершенно прячутъ. Младшая сноха тѣмъ временемъ все приготовила: у ней на столѣ цѣлый столбъ свѣжихъ, но простывшихъ овсяныхъ блиновъ, сложенныхъ на деревянной тарелкѣ. Въ печи верещатъ щи и лежитъ, подлѣ деревянной солонки и деревянной (тоже домашняго досужества) кружки съ квасомъ въ видѣ ведра, большой «боханъ» (каравай) хлѣба, того самаго, который извѣстенъ подъ именемъ «пушнаго» и за который всѣхъ Бѣлоруссовъ прозвали «мякинниками», отъ котораго у малыхъ ребятъ большіе вздутые животы, у большихъ—частыя колики и постоянное худосочіе. «Пушномъ» здѣсь называется мякина, и въ надломленномъ кускѣ эти не отвѣянные ржаные усы, вмѣстѣ съ стеблями, дѣлаютъ изъ куска хлѣба рѣшительное подобіе комка грязи, взятой прямо съ улицы и высушенной: гдѣ соломинка, а гдѣ и цѣлый кусокъ щепки; некрасиво и грязно и непривычными зубами не гложется. Впрочемъ для прихотливыхъ и у богатыхъ имѣется въ подспорье «сковородникъ»—лепешка, испеченная на сковородѣ, и въ придачу эти блины, замѣняющіе пироги, которыхъ Бѣлоруссы не знаютъ вовсе; пожалуй, и клецки, т. е. галушки, и «колтуны» или пельмени, и «грибокъ», дрочона, и «латки»—оладьи, «налѣсники», прѣсные блинчики. Вмѣсто щей,— «панцакъ» или «груца» — супъ изъ толченыхъ ячныхъ крупъ или «крупникъ», похлебка съ крупой. У кого есть корова, у того и «сколотины»— пахтанье, и «сырники» — вареники съ творогомъ, и «постоялка» — прѣсное молоко. Впрочемъ, все больше овощи: «снытка», ботвинье изъ свекольнаго листа, «ражинка»—брюква, «губы» или грибы, но все квашеное и ничего соленаго (приготовленнаго въ крѣпкій прокъ)—квашеное за дороговизною и крайнимъ недостаткомъ соли. Зато у всѣхъ и у каждаго «шмалецъ»— соленое свиное сало, безъ котораго Бѣлоруссу и не жить на бѣломъ свѣтѣ. Сало это и въ договорахъ на работу на первомъ мѣстѣ, и въ большіе праздники дома на розговѣнье, и въ дорогѣ за пазухой, какъ о томъ давно сказано: «кто свиню мае, той и недзѣлю (праздникъ воскресенья) знае». Свиньи, исправляя роль городскихъ санитаровъ, до того овладѣли правомъ гражданства, что даже въ губернскихъ городахъ остаются свободными и независимыми, рядомъ съ еврейской козой, пропитывающейся также на общественный счетъ и на коштъ зазѣвавшагося на базарѣ мужика. Здѣшнія черныя свиньи носятъ большіе, торчащіе клыки, какъ бы въ доказательство того, что онѣ очень часто огуливаются съ дикими лѣсными кабанами. Возвращаясь изъ лѣсовъ въ ноябрѣ, онѣ приводятъ за собой огромныя стада приплода: у нашего знакомаго девять свиней привели сорокъ двѣ штуки молодиковъ. Словомъ — сало для Бѣлорусса то же, что сельдь для всего Сѣвера, сушеный судакъ для всей лѣсной Великороссіи, чехонь и вобла для Поволжья; то же, что сельдь съ кофейными переварками для петербургской бѣдности и кухарокъ.

Если присчитать ко всему упомянутому школондзу — толстую копченую колбасу да нѣсколько обѣтныхъ, праздничныхъ блюдъ (осенью — курочку или поросенка), то и весь разносолъ или «страва» почти перечисленъ, а затѣмъ опять «шкода» и еще «шкода», т. е. бѣда повсюдная и горе житейское непокрытое, и неизбывное, въ хатѣ и въ полѣ. Ѣдучи осенью по Днѣпру, мы видѣли замѣчательно рослыхъ бабъ (составляющихъ здѣсь рѣдкое исключеніе изо всего Бѣлорусскаго края), видѣли въ деревнѣ всѣ печи затопленныя, по окончаніи ломовыхъ осеннихъ работъ, и, удивившись поздней топкѣ, спрашивали:

— Бульбу варятъ ,—отвѣчали намъ: бульбу, т. е. одинъ только картофель да пушной хлѣбъ, а затопили печи сегодня въ первый еще разъ,— значитъ завтракали въ сухомятку.

Насколько народъ неприхотливъ въ пищѣ, настолько же онъ неразборчивъ на воду. Дурная колодезная и вредная болотная играютъ видную роль, потому что народъ привыкъ селиться безъ разбора, лишь-бы удалиться въ лѣсную глушь, спрятаться подальше отъ большаго проѣзжаго тракта и отъ многолюднаго сосѣдства. На приболотныхъ мѣстахъ дѣти замѣчательно медленно растутъ, вялы, одутловаты; мышцы слабо развиты; грудь узкая, животъ большой.

Не умывшись, Бѣлоруссъ садится ѣсть и ѣдетъ работать, но обязательно умывается, когда идетъ въ церковь молиться Богу или на «крыницу» (колодезь или родникъ) за водой. Онъ никогда не станетъ точить топоръ, когда хлѣбы сидятъ въ печи; въ то же время женщины стараются не сажать насѣдокъ, чтобы не испортить яйца. Пока хлѣбъ прозябаетъ въ землѣ, даже когда еще задумываютъ его сѣять, а тѣмъ больше когда его убираютъ,— у Бѣлоруссовъ разнообразный и безконечный циклъ обычаевъ, примѣтъ и суевѣрій, какъ и слѣдуетъ быть у неудачливаго, но исконнаго и исключительнаго земледѣльца. Изъ группировки этихъ вѣрованій составляется полная миѳологія, вся языческая славянская вѣра до христіанскаго культа, сохранившаяся подъ шумокъ борьбы двухъ коренныхъ исповѣданій (православнаго и католическаго) и безличнаго третьяго (уніи). Краткій разсказъ нашъ не вмѣститъ во всей полнотѣ этихъ языческихъ, цѣльныхъ и живыхъ вѣрованій, какъ характерная и типичная народная достоянія.

Основаніе всего быта этого племени — земледѣліе. Бѣлоруссы-земледѣльцы попреимуществу и пахари исключительные, давно уже выговорившіе завѣтное правило: «умирать собираешься, а хлѣбъ сѣй». На тѣхъ земляхъ, съ которыхъ Великоруссы давно уже убѣжали въ отхожіе промыслы, эти основываютъ надежды существованія съ упрямствомъ, настойчивостью и постоянствомъ. При этомъ трудъ и надежды обращаются на каменистыя и песчаныя почвы и на такія земли, которыя не успѣли отдохнуть подъ паромъ и по нѣскольку лѣтъ не унаваживались. Въ результатѣ, при лучшихъ условіяхъ, урожай среднимъ счетомъ не свыше пяти зеренъ, но ниспадаетъ въ иныхъ мѣстахъ до 2½. Десять десятинъ весьма часто не обезпечиваютъ жизни. Дробные дѣлежи малосемейныхъ стали обыкновенными и еще болѣе усугубили несчастіе.