Ч. II, очерк II. Следы язычества в празднествах, обрядах и песнях, с. 265-276: оригинал
Ч. II, очерк II. Следы язычества в празднествах, обрядах и песнях. А. К. Киркор. С. 265-276. Текст в орфографии издания 1882 года.
Продолжение очерка II части второй «Следы язычества в празднествах, обрядах и песнях», с. 265-276; начало на с. 265.
А травы въ эту ночь играютъ важную роль и получаютъ особенное символическое значеніе. Первое мѣсто, конечно, принадлежитъ папоротнику, или Перунову цвѣту. Мы уже упоминали о высокомъ значеніи этого растенія (см. Литовское полѣсье). На папоротникъ, по народному преданію, нисходитъ огонь Перуна и вспыхиваетъ яркимъ цвѣтомъ. Это и есть воображаемый цвѣтъ папоротника, и отсюда составилось мнѣніе, будто бы онъ цвѣтетъ только разъ въ годъ, въ полночь на 24 іюня. Кто сорветъ этотъ цвѣтъ, тому открыты всѣ тайны природы, и злые духи должны ему повиноваться. Нелегко однако сдѣлаться обладателемъ волшебнаго цвѣтка: рать Чернобога употребляетъ всѣ адскія ухищренія, чтобы воспрепятствовать этому. Народъ вѣритъ, что въ эту ночь клады, зарытые въ землѣ, являются на ея поверхности въ различныхъ видахъ, какъ свѣтящіеся огоньки въ кустахъ, въ цвѣтахъ и въ особенности въ папоротникѣ, въ видѣ волка и т. п. Но на сторожѣ каждаго клада стоить чортъ, принимая на себя различные виды, и только въ рѣдкихъ случаяхъ, когда надобно напугать смѣльчака, являясь въ собственномъ образѣ. Черти являются и не въ одиночку, по малыми стаями. Они прыгаютъ вокругъ искателя кладовъ, сверкаютъ огненными глазами, бьютъ его по лицу длинными хвостами, цѣпляются за волоса когтями; слышится вой, ревъ, свистъ. Есть хвастуны, которые вамъ станутъ разсказывать, что все это испытали на себѣ; они же вамъ передадутъ изображеніе великана-чорта, котораго видѣли собственными глазами: чудовище необыкновенно высокаго роста; на лбу у него одинъ большой глазъ; большущій носъ съ одною ноздрею; обнаженная голова, страшной величины; вмѣсто ушей большія дыры. На головѣ одинъ крючковатый длинный рогъ; правое плечо гораздо выше лѣваго; шеи вовсе нѣтъ; вмѣсто рукъ и ногъ конскія копыта, вмѣсто тѣла рыбья чешуя, а грудь покрыта длинною шерстью.
Чаровницы въ эту ночь тоже выкидываютъ разныя штуки: поятъ коровъ росою и этимъ отнимаютъ у нихъ молоко. Много чаровницъ отправляется также на Лысую гору, или на гору Шатрію и забираютъ крестьянскихъ лошадей. Для этого не выводятъ въ эту ночь лошадей въ поле на пашню. Есть однако средства и противъ ухищреній чаровницъ: замѣтивъ, что корова менѣе обыкновеннаго даетъ молока, хозяйка беретъ цѣдзилку и варитъ ее въ горшкѣ съ св.янскимъ зельемъ. Отъ этого чаровница тотчасъ заболѣетъ и сама придетъ къ ней просить чего нибудь взаймы, напр. рѣшета, ушата и т. д.: этимъ путемъ хозяйка узнаетъ чаровницу, ничего ей не даетъ взаймы и стережетъ, чтобъ она чего-нибудь не унесла. Ежели это ей удастся и чаровница не захватитъ съ собою хотя бы щепки или песчинки, то нѣтъ ужь для нея спасенія — она начинаетъ сохнуть, хворать и вскорѣ умираетъ.
Дабы же вѣдьмы или чаровницы не захватили лошадей — ѣхать на Лысую гору, на воротахъ, гдѣ заперты лошади, вѣшаютъ громничную восковую свѣчу и на другой день находятъ ее совершенно изгрызенною зубами вѣдьмъ.
Вообще для празднованія Купалы обязаны выходить всѣ — старые и молодые. Кто этого не исполнитъ, того постигнетъ горькая участь. Пѣсня говоритъ:
Кто няйдзѣць на трауку, на зеленую,
На вулицу, на широкую,
Нѣхай ляжиць колодою дубовую,
А дзѣтки его корчевьимъ нѣхай ляжаць
(т. е . въ судорогахъ, съ корчами).
Не одна напороть играетъ важную роль въ Купальскую ночь. Вообще въ это время собираютъ разныя зелья, травы и былины, какъ для украшенія и плетенія вѣнковъ, такъ равно лекарственныя, въ теченіе цѣлаго года врачующія отъ разныхъ недуговъ. Собираютъ васильки, любимые въ Бѣлоруссіи, руту, иванъ-да-марью, братники, дягель и др. Собираютъ ихъ въ такомъ множествѣ, что, оставляя для домашняго употребленія значительное количество, много еще продаютъ на ярмаркахъ въ Ивановъ и послѣдующіе дни.
Надобно замѣтить, что къ 24 іюня и послѣдующ имъ числамъ до 29-го и даже далѣе примѣнены болѣе значительныя ярмарки, какъ въ Бѣлорусскомъ, такъ и Литовскомъ полѣсьяхъ. Собственно въ Бѣлоруссіи около этого времени ярмарки въ Минскѣ, Борисовѣ, Лоевѣ, Пинскѣ, Сверженѣ и Туровѣ; въ Могилевской — въ Лядахъ, въ Могилевѣ, въ Шкловѣ, въ Быховѣ, въ Витебской: въ Бѣшенковичахъ, Освѣе и въ другихъ мѣстахъ.
Купальскій праздникъ въ Бѣлоруссіи, со всѣми обрядами, пѣснями, повѣрьями, легендами— вполнѣ олицетворяетъ поэтическое творчество народа, его любовь къ природѣ, къ завѣтнымъ обычаямъ праотцевъ. Понятія, значенія перепутались съ христіанскимъ взглядомъ на св. Іоанна, но старинные обычаи и обряды уцѣлѣли. Правда, теперь едва ли гдѣ въ Бѣлоруссіи топятъ въ рѣкѣ или въ озерѣ чучело Лады, но сами почти вездѣ, къ утру, предъ восходомъ солнца бросаются въ воду, старые и молодые, мужчины и женщины. Это и есть древнее очищеніе отъ грѣховъ. Послѣ купанья, всѣ бѣгутъ благоговѣйно смотрѣть восходъ солнца, какъ оно играетъ на зарѣ, играетъ зайчикомъ, разбиваясь на множество частей и вдругъ сливаясь въ одинъ кругъ.
Народъ вѣритъ, что Днѣпръ, Березина, Сожа, Вехра, Двина и др. рѣки серебрятся въ это время какимъ-то особеннымъ, необычайнымъ блескомъ; что деревья сходятъ съ своихъ мѣстъ и ведутъ промежъ себя тайныя рѣчи. Говоръ деревьевъ, растеній, цвѣтовъ, разговоры птицъ н животныхъ слышны и понятны только тому, кому удастся добыть цвѣтъ папоротника. Даже роса въ Купальскую ночь обладаетъ живительными и цѣлебными свойствами: ею умываются, чтобъ отогнать отъ себя злые немощи и недуги. Въ Литовскомъ полѣсьѣ, въ нѣкоторыхъ мѣстахъ, даже въ Вильнѣ, самый праздникъ и мѣсто, гдѣ онъ происходитъ, называется Роса.
⁂
Мы уже замѣтили, что богиня лѣта Ціоця господствуетъ круглый годъ. Она царица небесная, супруга Перуна громовержца и владычествуетъ съ нимъ. Мы видѣли, какую роль она играетъ въ день Громовницы; но потомъ, въ народныхъ празднествахъ замѣтнѣе является на сцену Ліоля, Ляля, Ліолинька, Лада, богиня весны. Купальскій праздникъ какъ будто заканчиваетъ ея господство на землѣ, хотя оно находитъ отраженіе еще въ день св. Петра и Павла, т. е. 29 іюня, но отраженіе въ Бѣлоруссіи довольно слабое. День св. Петра и Павла въ другихъ Славянскихъ земляхъ получаетъ гораздо большее значеніе, гдѣ Петръ сопутствуетъ Спасителю по землѣ и въ нѣкоторыхъ чертахъ напоминаетъ даже самого Перуна. Съ іюля мѣсяца черты Ціоци дѣлаются замѣтнѣе, она нисходить на землю, и воображеніе Бѣ лорусса рисуетъ ее дородною, красивою женщиною, убранною зрѣлыми колосьями, расхаживающею но полямъ. Нѣтъ сомнѣнія, что это таже Сива, научившая людей воздѣлывать землю, жать и обработывать ленъ. Не въ одной Бѣлоруссіи, въ дни, когда шествуетъ эта богиня по землѣ (въ дни Богородицы), народъ избѣгаетъ работъ, подымающихъ пыль, чтобъ не запылить глаза богини. Поэтому въ эти дни никто не станетъ чесать и прясть ленъ, мыть бѣлье, пахать землю, даже мести полы.
Къ лѣтнему господству Ціоци-Сивы относятся, если не столь поэтичные, какъ весенніе праздники, зато самые величественные и торжественные. 5 іюля праздникъ Велеса, т. е. мѣсяца, бога стадъ, покровителя пастуховъ, къ которому они обращаются со своими молитвами. Въ загадкахъ его называютъ лысымъ воломъ. Принадлежности Велеса свирѣль и дудка. Въ тоже время онъ богъ творчества. Пѣвцы — это его внуки, какъ говорится въ Пѣсни о полку Игоря. Впрочемъ миѳъ Велеса въ Бѣлоруссіи не вполнѣ опредѣлителенъ. Сохранилась однако любопытная пѣсня у Бѣлоруссовъ, намекающая, что женою Мѣсяца была Денница, или что онъ ухаживалъ за нею:
Переборъ Мисячекъ, переборъ!
Всѣхъ зирочекъ перебралъ (звѣздочекъ).
Одну себѣ зирочку сподобалъ:
Хоць она и маленька.
Да ясненька,
Межъ всѣхъ зирочекъ значненька.
Праздникъ Мѣсяца примѣненъ къ св. Лампадѣ — но особенной обрядности въ этотъ день въ Бѣлоруссіи не замѣчается.
20 іюля праздникъ Ильи Пророка. Самое совпаденіе этого дня съ началомъ жатвенной поры связало св. Илью съ Перуномъ-громовержцемъ, но вмѣстѣ и плододавцемъ, котораго чествовали во времена язычества именно въ эту пору. Въ народныхъ повѣрьяхъ Перуна смѣнилъ Илья и до такой степени слился съ нимъ, что народъ самого Илью называетъ громовникомъ, а про убитаго громомъ говорятъ: «Илья взялъ его къ себѣ».
Перунъ, могучій царь небесный, которому Бѣлбогъ вручилъ небесный молотъ, чтобы вести вѣчную борьбу съ Чернобогомъ и его бѣсовскою ратью, живетъ въ памяти у всѣхъ Славянъ и у Литовцевъ. Онъ вполнѣ соотвѣтствуетъ Индрѣ Индійцевъ, Зевсу Грековъ, Тору Германцевъ. Бѣлоруссы хорошо его знаютъ и даже описываютъ его наружность. Перунъ, по представленію Бѣлоруссовъ, величавый, статный, высокаго роста, съ черными волосами и длинной золотой бородою. Возсѣдая на пламенной колесницѣ, онъ разъѣзжаетъ по небу, вооруженный лукомъ и стрѣлами. Его гремящій лукъ — каменный молотъ, иногда радуга. Его стрѣлы— это молніи. Ими онъ сокрушаетъ вражескія полчища Чернобога. Они нагромождаютъ чреватыя тучи, чтобъ затуманить солнце, сорвать мѣсяцъ, совмѣстить въ тучѣ напитокъ жизни — воду. Но Перунъ однимъ ударомъ своего каменнаго молота разбиваетъ тучи, и оплодотворяющая вода льется обильно на землю. Бѣсы бѣгутъ на землю, но и здѣсь ихъ настигаютъ стрѣлы Перуна. Бѣсы знаютъ, что Перунъ любитъ человѣка и щадитъ его; поэтому они бросаются въ жилища людей, чтобы спастись среди ихъ, но въ такихъ случаяхъ Перунъ поражаетъ и жилище человѣка, а если случится, что стрѣла постигнетъ и человѣка, то боги наградятъ его за то въ будущей жизни. Вотъ почему Бѣлоруссы не рѣшаются спасать погибшаго отъ грома, не тушатъ даже пожара отъ молніи. Земля не растворяется до перваго весенняго грома, т. е. до выѣзда Перуна на небо. Духи, подвластные Перуну, носятся по полямъ и лѣсамъ, говоритъ белорусское преданіе, на ретивыхъ коняхъ съ быстротою стрѣлы; противники же ихъ, т. е. темныя силы Чернобога въ образѣ хищныхъ птицъ производятъ вѣтры и бурю. Самое названіе молніи и грома мало употребляется въ Бѣлоруссіи: вездѣ зовутъ перуномъ (съ удареніемъ на первомъ слогѣ) и блескъ молніи, и громовой ударъ. Когда начинается гроза, Бѣлоруссы прячутся въ домахъ, восклицая: «ай, ай, Пярунъ забье!» До сихъ поръ слышны проклятія: «кабъ цябѣ Пярунъ узяу (или треснуу)». Поляки же и нынѣ, какъ въ разговорѣ, такъ и въ литературѣ, употребляютъ выраженіе: «убитъ Перуномъ, или Перунъ убилъ (Zabity od Piorunu, Piorun zabij). Находимыя на землѣ остроконечные камни (белемниты), какъ равно всякаго рода оружіе (молоты, сѣкиры, клины и т. п. народъ называетъ громовыми стрѣлами, бережетъ ихъ, какъ противодѣйствіе отъ громовыхъ ударовъ и приписываетъ имъ врачебныя свойства.
1-го октября празднуется Покровъ Пресвятыя Богородицы. Въ Бѣлоруссіи дѣвушки ставятъ свѣчи предъ иконою Божіей Матери и молятъ: «святой Покровъ! покрыу землю и воду (снѣгомъ), покрый и мяне молоду». Значитъ, покрой ея голову бѣлымъ покровомъ (намиткой), завязываемымъ при выходѣ замужъ. Св. Пятница-Параскева (28 октября) — сливается въ понятіи народа съ Богородицею. Какъ Цёця-Сива, такъ и св. Пятница является покровительницею дѣвицъ и браковъ.
Типы Минской губерніи.
Съ наступленіемъ осени господствующимъ миѳическимъ представленіемъ, и при томъ исключительно бѣлорусскимъ является Жыцень. Жыцень принадлежитъ къ разряду эльфическихъ духовъ. Бѣлоруссы описываютъ его малорослымъ, худощавымъ старикомъ. У него суровое выраженіе лица, на лбу съ тремя глазами, съ длинными, взъерошенными волосами на головѣ. Назначеніе Жыценя весьма опредѣленно: онъ воспособляетъ росту и созрѣванію хлѣбовъ и овощей. Онъ расхаживаетъ по полямъ и огородамъ и наблюдаетъ, хорошо ли ведется хозяйство, а послѣ снятія хлѣба и овощей все ли какъ слѣдуетъ убрано. Тутъ же творитъ онъ судъ и расправу: коль скоро замѣтитъ, что въ извѣстномъ участкѣ оказывается много колосьевъ не срѣзанныхъ или разбросанныхъ, онъ собираетъ ихъ, связываетъ въ снопы и переноситъ на участокъ того хозяина, у котораго все въ порядкѣ и все убрано какъ слѣдуетъ. Но этимъ судъ не оканчивается: послѣдствія явятся на слѣдующій годъ — у неряшливаго хозяина все пропадетъ, а у старательнаго, на участокъ котораго онъ перенесъ снопы — будетъ обильный урожай. Неудивительно, что вѣра въ такой судъ и расправу весьма полезна; она заставляетъ тщательно убирать хлѣбъ.
Головные уборы Бѣлоруссовъ.
Жыцень расхаживаетъ иногда по дорогамъ въ видѣ нищаго съ нищенской сумою. Встрѣтивъ прохожаго, онъ грозитъ ему пальцемъ. Прохожій конечно узнаетъ его, и тотчасъ расхо дится широкая молва, что Жыцень грозилъ неурожаемъ. «Жыцень съ кобзой (сумой) — голодъ на дворъ», говорятъ Бѣлоруссы. По другимъ поговоркамъ: «Жыцень хлѣба дау»; или «бардзѣй на Жытня, кали въ засѣкѣ хлѣба не прытне», т. е. сваливаютъ вину на Жытня, когда въ амбарѣ недостанетъ хлѣба. Жыцень и заботится съ своей стороны, чтобы урожай былъ хорошій: когда производятся осенніе посѣвы, онъ хотя и незримый, всегда при нихъ присутствуетъ, втаптывая въ землю брошенныя зерна, чтобы ни одно даромъ не пропало.
Послѣдній выдающійся народный праздникъ, нелишенный миѳологическаго значенія — это Козьмы и Дамьяна 1-го ноября. Послѣ ученыхъ изслѣдованій Всев. Миллера (Асвины-Діоскуры, стр. 274 и др.), кажется, не можетъ подлежать сомнѣнію, что св. Козьма и Даміанъ въ народномъ представленіи сохранили черты древнихъ индусскихъ близнецовъ Асвиновъ. Косьма и Даміанъ не только врачи, что имѣетъ основаніе въ житіи ихъ, но въ то же время они, подобно Асвинамъ, соединяютъ любящі я сердца, покровительствуютъ свадьбамъ, куютъ свадьбы и поминаются въ свадебныхъ пѣсняхъ,—черты, наслоившіяся въ народѣ и не имѣющія ничего общаго съ житіемъ святыхъ. Подтвержденіе этому находимъ именно въ Бѣлорусскихъ пѣсняхъ:
А святы Кузьма и Дзимянъ,
Скуй намъ свадзибку!
Солучи, Боже, гэтыхъ дзѣтыкъ:
Одного роженаго,
Другаго суженаго ,
2 ноября — поминки, о которыхъ мы уже говорили.
Съ половины ноября начинается господство Зюзи. Зима пріѣзжаетъ на пѣгихъ кобылахъ, встаетъ на ноги, куетъ морозы, стелетъ по рѣкамъ мосты и выпускаетъ на землю подвластныхъ ей нечистыхъ духовъ.
О Зюзѣ мы уже говорили при описаніи Колядокъ. Прибавимъ только, что Зюзя, или Морозъ, по нашему мнѣнію, имѣетъ много общаго съ извѣстными миѳическими представленіями мрачнаго царя землянаго, или подземнаго, Нія, Ситиврата, Карачуна, Мороза.
У Бѣлоруссовъ, кромѣ главныхъ представленій, существуютъ еще миөы, несвязанные съ тѣмъ или другимъ праздникомъ, но дѣйствующіе постоянно во всѣ времена года. Народная фантазія приковываетъ къ нимъ разные случаи вседневной жизни, боится ихъ, или почитаетъ ихъ, хотя въ христіанствѣ уже не находимъ примѣненія ихъ къ святымъ. Такъ напр. у Бѣлоруссовъ существуетъ Жижаль, царь огня, живущій гдѣ-то въ преисподней подъ землею. Но онъ страшенъ, являясь на ея поверхность— ибо онъ-то и производитъ лѣсные пожары. Надобно думать, что Жижаль замѣняетъ для Бѣлоруссовъ славянскаго Сварожича, о коемъ у нихъ не сохранилось никакихъ преданій. Жижъ, или Жижаль скитается подъ землею, извергая изъ себя пламя. Преданіе говоритъ, что когда онъ въ обыкновенномъ состояніи и странствуетъ тихими шагами, то отъ его пламени согрѣвается земля, но если онъ разсерженъ и ускоряетъ шаги, тогда пламя прорывается на поверхность земли, зажигаются лѣса, травы на лугахъ и хлѣбъ на поляхъ. Говорятъ: «Жыжъ уназдзиуся» — т. е. начались пожары. Нѣтъ сомнѣнія, что это почитаніе огня и самое представленіе огненнаго владыки — порожденіе вѣковъ давно минувшихъ, когда огню покланялись, какъ стихіи божественной.
Въ Словѣ о Полку Игоря упоминаются Жля и Карна нечестивые, кои
Прискакали въ землю Русскую ,
Разразилися пожарами.
Ученый И. Д. Бѣляевъ доказалъ, что эти Карна и Жля были подземныя славянскія божества. Очень можетъ быть, что Жля тоже самое, что Жыж ъ, или Жыжаль, точно также распространявшій пожары.
Древнее миөическое существо Чуръ, извѣстное повсюду и неоднократно вспоминаемое въ народныхъ русскихъ преданіяхъ, въ Бѣлоруссіи до сихъ поръ пользуется особеннымъ уваженіемъ и имѣетъ самое широкое представленіе въ жизни. Чуръ Бѣлоруссовъ — богъ, оберегающій границы поземельныхъ владѣній. Бугры, или небольшіе курганчики, нерѣдко огороженные частоколомъ, насыпанные на границахъ участковъ, какъ межевые знаки, состоять подъ особымъ попеченіемъ Чура и никто не посмѣетъ разрыть такого бугра изъ опасенія разгнѣвать божество. Въ то же время Чуръ является домашнимъ пенатомъ, такъ что каждый домъ, каждое семейство имѣетъ своего Чура, охранителя домашняго очага, преслѣдующаго и отгоняющаго демоновъ мрака. Отъ названія божества и таинственнаго его значенія произошло много поговорокъ, заклятій и обращеній, часто уже безсознательныхъ, къ божеству. «Чуръ мяне!»— говоритъ бѣлорусская дѣвушка, когда къ ней пристаетъ какой-нибудь нахалъ, т. е. не трогай меня, собственно воззваніе къ Чуру, чтобъ защитилъ ее. «Чуръ табѣ н а язы къ!»—т. е. замолчи, просьба, чтобы Чуръ заставилъ замолчать. «Чуръ мое!»—«Чуръ вмѣстѣ, или пополамъ!»—въ этихъ выраженіяхъ Чуръ является защитникомъ правъ собственности.
Производный глаголъ отъ Чура: «чураться», значитъ избѣгать, отрекаться, чуждаться— Чуръ призывается, чтобы защитилъ, отстранилъ отъ кого, или отъ чего-либо. Пѣсня говоритъ
Гандзю душко, нечурайся,
Тай на Божу волю здайся,
Пригорнись до серпа мого
И не зважай на никого.
Другая форма слова чуръ—есть щуръ, отъ слова пра-щуръ, родоначальникъ, предокъ, что вполнѣ соотвѣтствуетъ миѳу бога Чура.
Извѣстные повсюду на Руси Лѣшіе, конечно, и въ Бѣлоруссіи имѣютъ свои права гражданства. Лѣшій въ Бѣлоруссіи тож е, что малорусскій Полисунъ или Лисовикъ (козлоногій панъ), пастырь волковъ. Миѳическія представленія о Лѣшихъ тѣ же, что и вездѣ. Мѣстныя условія, дремучіе лѣса придаютъ имъ только большее значеніе, нежели въ другихъ странахъ Происхожденіе Лѣшихъ такое же, какъ и вездѣ. Они родственны съ домовыми, съ водяными, съ русалками, съ воздушными бѣсами (крутящимися вихрями): словомъ, со всѣмъ тѣмъ что извѣстно въ Бѣлоруссіи подъ общимъ именемъ «чорцё, чортовье, чортовня». Древнія мифическія преданія о борьбѣ Бѣлъ-бога съ Черно-богомъ и низверженіи демоновъ слились или, лучше, нашли примѣненіе къ библейскому низверженію гордыхъ ангеловъ. Лѣшіе— это тѣ духи, которые упали въ лѣса. Они и поселились въ лѣсныхъ трущобахъ. Въ другихъ мѣстахъ они съ наступленіемъ морозовъ прячутся въ преисподней и только съ весною появляются на поверхности. Бѣлорусскіе Лѣшіе, покрайией мѣрѣ большинство ихъ, не боятся морозовъ и остаются всю зиму. Наиротивъ, въ сильную стужу они больше всего запугиваютъ и наводятъ ужасъ на людей. Нѣкоторые даже обращаются въ демоновъ зимнихъ вьюгъ. Лѣшій ростомъ равняется съ самыми высокими дубами и другими деревьями, но когда появится на полянѣ, онъ ровенъ съ травою. Бѣлоруссы увѣряютъ, что росте его именно и зависитъ отъ высоты тѣхъ деревьевъ, вблизи которыхъ онъ стоитъ или шествуетъ. Бѣлорусскіе Лѣшіе принимаютъ на себя иногда образы лѣсныхъ цмоковъ, т. е. змѣй, высасывающихъ у коровъ молоко. Лѣшій — царь лѣсовъ; у каждаго есть свой участокъ, они сторожатъ ихъ, ходятъ обходомъ, и не безъ того, чтобъ не происходило ссоръ и дракъ между сосѣдними владѣльцами участковъ. Лѣшій, подобно Русалкѣ, любитъ качаться на древесныхъ вѣтвяхъ, и у него, также какъ у Русалки, волоса зеленые. Онъ всегда хромой и лысый, а потому часто называется этимъ именемъ, равно какъ «лихимъ», «нелегкой», «нечистымъ» и т. д. Ихъ много породъ; есть: колдыга, кляскунъ, доброхотъ и проч. У каждаго свой характеръ, свои владѣнія и свои обязанности. Такъ напр. живутъ: клѣцникъ и подклѣцникъ, подкольникъ и подпечникъ и т. д. Расхаживая по своимъ владѣніямъ Лѣшій издаетъ дикіе звуки, приводящіе человѣка въ ужасъ и трепете; онъ то свищете, то хохочетъ, то хлопаетъ въ ладоши. Иногда ржетъ, какъ лошадь, мычитъ, какъ корова, лаетъ, какъ собака, мяукаетъ , какъ кошка. Эти дикіе звуки, смѣхъ, свистъ, хлопанье, неистовые крики — слышны на десятки верстъ. Когда Лѣшій поймаете человѣка, онъ, также какъ Русалки, защекочетъ его до смерти. Но невсегда бываетъ такъ жестокъ Лѣшій. Чаще онъ любитъ забавляться, запугивая человѣка, особенно ночью. У ѣдущаго или идущаго въ ночной лѣтней тьмѣ обыкновенно есть свои примѣты, дорожные знаки, чтобъ незаблудиться. Лѣшій потѣшается, переставляя эти знаки съ одного мѣста на другое. Гдѣ-нибудь на перекрестной дорогѣ стоялъ могучій дубъ, тамъ проѣзжій вдругъ видитъ небольшой кусте; вотъ тутъ была полянка, глядь, а тутъ ужъ небольшое озеро и дороги нѣтъ. Этими штуками онъ сбиваетъ съ пути, заставляетъ заблудиться, доведетъ до отчаянія и тогда хохочете неистовымъ образомъ. А то вдругъ прикинется хорошимъ знакомымъ путника, заведете съ нимъ разговоръ и просите подвезти маленько. Тотъ соглашается—проѣхали немного, вдругъ сани опрокидываются въ оврагъ, а спутникъ исчезаете и только гдѣ-то вдали слышенъ его свистъ и хлопанье. Бываетъ и такъ, что проѣзжій слышите въ сторонѣ раздирающіе душу вопли, или плачъ ребенка, или видитъ передъ собою рѣку. Опытный Бѣлоруссъ знаете, что это значите; его не разжалобятъ эти стоны и плачъ; не испугается онъ и рѣки — идетъ, или ѣдетъ, не останавливаясь и не поворачивая въ сторону. Но горе тому, кто повѣритъ и сочтете дѣйствительностью продѣлки Лѣшаго. Ему неминовать смерти, или же онъ попадете въ такую трясину, что едва уже днемъ, при помощи людей, освободится изъ нея.
Въ молодости мнѣ самому случилось испытать мороченіе Лѣшаго. Возвращался я изъ города домой въ деревню. Это было въ Климовицкомъ уѣздѣ. Ѣхали мы ночью, дремучимъ лѣсомъ. Кучеръ былъ человѣкъ немолодой, лѣтъ двадцать служилъ кучеромъ, зналъ каждую тропинку, былъ набоженъ, непьющій. Ѣдемъ мы преблагополучно, и вотъ остается версты полторы до дома. Вдругъ заревѣлъ вѣтеръ, заскрыпѣли деревья, поднялась пыль, лошади стали пятиться и фыркать. Мы остановились; какъ будто утихло; ѣдемъ дальше, вотъ ужь должна быть окраина лѣса, за нею лугъ. Ничего не бывало—мы все въ лѣсу. Не попалъ, значитъ, говоритъ кучеръ — это я взялъ налѣво вмѣсто направо; поворотили назадъ — ѣхали, ѣхали, поворотной дороги какъ не бывало, а темь такая, что въ двухъ шагахъ ничего невидно. Вижу, мой кучеръ крестится. Что ты? спрашиваю.—Да что, батюшка, лѣшій обошелъ! — Стыдно тебѣ, говорю, вѣрить въ лѣшихъ.— Да, какъ не вѣрить, вѣдь вотъ ужь съ полчаса какъ мы должны были быть дома — что я дороги не знаю, что-ли?— Ѣдемъ, ѣдемъ и вдругъ выѣзжаемъ на большую поляну, на ней видна вдали церковь, строенія. Что это?—Да мы въ Лозовицы заѣхали, говоритъ Цѣрехъ, т. е. верстъ 7 отъ дома. Пришлось ночевать въ Лозовицахъ, и только утромъ добрались мы до дому.
Въ числѣ древнихъ преданій Бѣлоруссовъ сохранилась память и о главномъ, добромъ богѣ, отцѣ-неба, Бѣлбогѣ, Прабогѣ, отцѣ Перуна, котораго они зовутъ Бѣлуномъ. О величіи и высокомъ значеніи Бѣлбога у нихъ смутное понятіе, но поэтическое настроеніе Бѣлорусса и его страсть олицетворять отвлеченные предметы позволили ему придать даже вещественный образъ Бѣлуну. Бѣлоруссъ увѣряетъ, что Бѣлунъ нисходитъ иногда на землю; что онъ является старцемъ, съ длинною бѣлою бородою, въ бѣлой одеждѣ и съ посохомъ въ рукахъ. Онъ милостивъ и творитъ одно добро. Бѣлбогъ, или Бѣлунъ показывается только днемъ, при солнечномъ свѣтѣ, и если встрѣтитъ въ дремучемъ лѣсу заблудившагося путника, выведетъ его на большую дорогу. Поэтому существуетъ и поговорка: «Безъ Бѣлуна цемна у лѣсѣ». Во время жатвы онъ любитъ появляться на нивахъ и даже помогаетъ жнецамъ. Подчасъ Бѣлунъ любитъ и пошутить, но всегда какъ творитель добра, какъ податель богатства. Иногда, онъ появляется во ржи съ большимъ мѣшкомъ на носу. Высмотрѣвъ хорошаго работника, или работницу, онъ манитъ къ себѣ рукою и проситъ утереть ему носъ. Лишь тотъ дотронется до носа, изъ мѣшка вдругъ посыплется золото, и Бѣлунъ исчезнетъ. Про такого счастливца говорятъ Бѣлоруссы: «мусиць посябрыуся з Бѣлуномъ», т. е. вѣрно подружился съ Бѣлуномъ.
О Чернобогѣ мы не встрѣтили нигдѣ прямыхъ указаній. Кажется, что Зюзя вполнѣ заступилъ его мѣсто. Кажется, одни Поморяне явно поклонялись Чернобогу; неменѣе того всѣ Славяне боялись Чернобога и тайкомъ бросали ему жертву. Съ распространеніемъ христіанскихъ понятій Чернобогъ окончательно замѣнился въ чорта, а въ Бѣлоруссіи, какъ и у всѣхъ Славянъ, сохранилась пословица: «И Бога хвали, и чорта не гняви».
Мы окончили нашъ миѳологическій очеркъ. Мы не затронули вопросовъ, уясняющихъ происхожденіе миѳовъ, сравненіе ихъ съ миѳами у другихъ народовъ, филологическихъ выводовъ. Наша цѣль была только собрать по возможности все, по этой части касающееся Бѣлоруссіи, какъ матеріалъ для будущихъ сравнительныхъ выводовъ.
Поэтическое творчество и богатство фантазіи Бѣлорусса не ограничилось одними миѳическими представленіями. Онъ и въ домашнемъ быту, во вседневной жизни создалъ себѣ какойто сверхъестественный міръ, окружилъ себя бѣсами, духами, невидимыми существами и ведетъ съ ними постоянную борьбу, отыскивая способъ защищаться отъ ихъ ухищреній.
Такъ напр. Бѣлоруссамъ извѣстны домашніе бѣсы, преслѣдующіе ихъ, наводящіе разные болѣзни и даже поселяющіеся внутри ихъ. Ихъ восемь, и Бѣлоруссы знаютъ ихъ по именамъ, именно: Яронъ, Иронъ, Китронъ, Никитронъ, Фаронъ, Фаразонъ, Лидонъ, Столидонъ. Имена эти вовсе не бѣлорусскія, да и не славянскія. Увѣряютъ, что они заимствованы отъ Цыганъ. Цыгане же вѣроятно выучили способы избавляться отъ нихъ. Надобно написать всѣ эти восемь названій на кускѣ хлѣба и подъ каждымъ поставить крестикъ, а потомъ хлѣбъ этотъ дать съѣсть больному, въ которомъ сидитъ одинъ изъ бѣсовъ.
Есть еще девять женскихъ духовъ — сестеръ. Весною, въ лѣсу, или на дорогѣ онѣ вызываютъ человѣка по имени; кто откликнется, тотъ получитъ трясцу, т. е. лихорадку.
Водяной духъ называется Водзяникъ, земляной Хлауникъ: домашній Дмовикъ; лѣсной Лясникъ и стражъ кладовъ Сатана, или Проклятый.
Король кошекъ называется Варгинъ, пѣтуховъ Вудзимиръ, мышей Подноръ.
Бѣлоруссъ любитъ слушать и разсказывать свои басни. Въ этихъ басняхъ главными дѣйствующими лицами являются чаровники и чаровницы, знахари, вовколаки (оборотни), лѣшіе, русалки. Черный гость, живые волоса на головѣ, чудесная палка, бѣлая сорока, Твардовскій, Ставръ и Гавръ и т. д. Почти каждый разсказъ связанъ съ заклятыми дѣвами, съ сатаною, берегущимъ сокровище.
Иванъ Бартцевскій напечаталъ на польскомъ языкѣ четыре тома фантастическихъ разсказовъ изъ жизни Бѣлоруссовъ, нелишенныхъ интереса. Во всѣхъ этихъ разсказахъ являются духи, творится сверхъестественное, а клады играютъ главнѣйшую роль.
Народный эпосъ особенно развитъ въ Могилевской губерніи, а также въ Витебской, въ окрестностяхъ Полоцка и въ другихъ мѣстахъ. У нихъ есть свои три главные богатыря-великана: Дубина, Прудъ, Горыня. Эти богатыри растутъ не по днямъ, а по часамъ и минутамъ. Головою они достигаютъ до облаковъ и странствуютъ съ одного конца земли на другой. Сила ихъ такъ велика, что они вырываютъ съ корнями вѣковые дубы и другія деревья, повергаютъ цѣлыя горы, такъ что, взявшись одною рукою за вершину самой высокой горы, легко подымутъ ее и перебросать на другое мѣсто. Дубина, кажется, то же, что извѣстный великанъ—богатырь Дубыня, который также вырываетъ съ корнемъ столѣтніе дубы. Горыня—хорошо извѣстенъ въ славянскомъ эпосѣ. О Прудѣ, кажется, въ первый разъ слышимъ въ бѣлорусскомъ эпосѣ, но всѣ три владѣютъ одинаковыми качествами великановъ-богатырей.
Въ Могилевской губерніи разсказываютъ про двухъ мальчиковъ изъ племени великановъ. Одинъ изъ нихъ только разъ дунулъ на село и—всѣ крестьянскія хаты разлетѣлись въ дребезги: другой же только разъ плюнулъ—и вдругъ образовалось бездонное озеро.
Въ басняхъ (сказкахъ) и вообще во всѣхъ бѣлорусскихъ разсказахъ о сверхъестественныхъ силахъ видное мѣсто занимаетъ Баба-Яга или Юга. По мѣстному преданію она гонитъ вѣтры и тучи огненною метлою. Во всемъ остальномъ бѣлорусская Баба-Яга ничѣмъ особеннымъ не отличается отъ представленій этой вѣдьмы въ другихъ Славянскихъ земляхъ. Она также летитъ на Лысую гору въ желѣзной ступѣ, погоняя клюкой или пестомъ и заметая слѣдъ помеломъ. Но невсегда она летаетъ въ ступѣ. Подобно другимъ подвластнымъ ей вѣдьмамъ, она летаетъ также на метлѣ, кочергѣ, лопатѣ, грабляхъ и костылѣ.
Вѣдьмы или чаровницы въ особенности бодрствуютъ и лиходѣйствуютъ въ Купальскую ночь. Многія изъ нихъ отправляются на Лысую гору на шабашъ, празднуемый тамъ въ эту ночь, и для этого, не довольствуясь ступою, кочергою или лопатою, иногда забираютъ хозяйскихъ лошадей. Чтобы воспрепятствовать имъ, какъ уже мы замѣтили, вѣшаютъ на воротахъ громницу, т. е. восковую свѣчу, освященную въ Срѣтеніе, а внутри развѣшиваютъ вѣнки изъ освященныхъ травъ и зелья. Главною задачею поставляютъ себѣ вѣдьмы украсть некрещеннаго младенца, составляющаго любимое блюдо на шабашѣ. Для этого вѣдьмы принимаютъ разные виды, лишь бы проникнуть въ хату. Такъ среди Бѣлоруссовъ въ Гродненской губерніи вѣдьма обратилась въ лягушку и забралась въ хату, гдѣ была родильница. Мужъ послѣдней схватилъ топоръ и отсѣкъ ей правую лапку. И что же? На другой день оказалось, что у вѣдьмы отсѣчена правая рука.
Есть еще въ Бѣлоруссіи чаровницы, называемыя Стриги. Стрига огромнаго роста, съ распущенными волосами, впалыми щеками и зелеными кошачьими глазами. Стрига не имѣетъ постояннаго жительства; она расхаживаетъ по деревнямъ и ея появленіе наводитъ ужасъ на беременныхъ женщинъ. Стрига подмѣнитъ ребенка, иногда изувѣчитъ его, а если разсердится, то на глазахъ у всѣхъ размозжитъ ему головку о камень. Можно однако задобрить Стригу. Беременная женщина, встрѣтясь съ нею, приглашаетъ ее къ себѣ въ хату на время родовъ. Стрига является, ей всѣ угождаютъ, оказываютъ особенное уваженіе и иногда дѣло улаживается: ребенокъ цѣлъ. Стрига не боится даже святой воды. Для сохраненія ребенка отъ Стриги его купаютъ ежедневно до захожденія солнца.
Впрочемъ, все, что относится къ вѣдьмамъ, чаровницамъ, знахарямъ, отслужило свой вѣкъ. Вѣра въ нихъ съ каждымъ годомъ уменьшается. Знахари-лекаря еще пользуются нѣкоторымъ уваженіемъ, особенно тѣ, которые умѣютъ заговаривать отъ укушенія змѣй, а также знахари, умѣющіе угадать мѣсто, гдѣ смѣло можно рыть колодезь. Ремесло послѣднихъ даже довольно выгодно, и замѣчательно то, что они опредѣляютъ эти мѣста по травамъ, растущимъ въ данной окрестности и рѣдко ошибаются.
⁂
Охарактеризовавъ достаточно повѣрья и преданія, мы не можемъ не упомянуть о повѣрьяхъ Латышей, занимающихъ три уѣзда Витебской губерніи, извѣстные подъ именемъ Инфлянтовъ. Латыши, принадлежа къ Литовскому племени, въ миѳическихъ своихъ представленіяхъ сливаются съ Литовцами, хотя и есть нѣкоторыя черты, доказывающія, что собственно литовскіе миѳы развивались здѣсь самостоятельно. Различія понятій весьма неважны и рѣдки — но въ одномъ случаѣ несходство весьма рѣзкое. Какъ у древнихъ Индусовъ, такъ точно и у Латышей невѣстой и женой мѣсяца была солнцева дочь, тогда какъ у Литовцевъ само солнце было женою мѣсяца. Далѣе, въ латышскихъ пѣсняхъ утренняя звѣзда мужскаго рода и является соперникомъ мѣсяца; въ литовскихъ же эта звѣзда изображена дѣвицею, возлюбленною мѣсяца. Вообще брачныя и родственныя отношенія небесныхъ свѣтилъ, по представленіямъ Литовцевъ и Латышей, доказываютъ глубочайшую древность, напоминая индусскія преданія.
Глубокій знатокъ Латышей, баронъ Густавъ Мантейфель (Inflanty Роlsk іè, 1879, Poznań) свидѣтельствуетъ, что еще въ XVIII столѣтіи у Латышей были священные дубы, которымъ они поклонялись и приносили въ жертву чернаго вола, чернаго козла, черную курицу, яйца, масло, сыръ и бочку чернаго бира, т. е. пива.
24 іюня, извѣстный купальскій праздникъ, у Латышей извѣстенъ подъ именемъ Лиго и празднуется съ особенною торжественностью. Лиго было божествомъ молодости, красоты и удовольствій. Христіанское имя св. Іоанна народъ перепуталъ съ древнимъ Лиго и воспѣваетъ: «Ioniadina, Ioniadina, Lejgo, Lejgo! Танцы и пѣсни начинаются не прежде, какъ по закланіи вола и зарѣзаніи курицы, причемъ какъ дѣвушки, такъ и юноши украшаютъ себя зеленью и цвѣтами.
Увѣряютъ, что особенными усиліями духовенства Латыши въ настоящее время изъ одной крайности бросились въ другую: они сдѣлались чрезвычайно религіозными и набожность ихъ доходитъ до фанатизма. Память однако Перкунаса живетъ между ними и до сихъ поръ. Латышъ, точно также какъ Бѣлоруссъ и Литвинъ, ни въ какомъ случаѣ не станетъ тушить строенія, загорѣвшагося отъ громоваго удара, и приэтомъ онъ не скажетъ «громъ ударилъ», но «перкунъ низошелъ» (perkyuns spiâra). Христіанское вліяніе замѣтно впрочемъ уже въ томъ, что во время пожара Латышъ хотя и самъ не тушитъ и никому не позволитъ тушить, но бросаетъ въ огонь посвященную соль или хлѣбъ и обноситъ вокругъ пожара икону Спасителя или Божіей Матери.
Извѣстный польскій писатель, владѣлецъ Креславля въ Инфлянтахъ, графъ Адамъ Платеръ разсказываетъ про весьма любопытное вѣрованіе Латышей, до сихъ поръ сохранившееся. Оно невольно напоминаетъ древнія миѳическія явленія Мораны, богини смерти, или Моры, призрака нечистой силы, вѣстниковъ помора, повальныхъ болѣзней. Гр. Платеръ говоритъ, что передъ наступленіемъ холеры или скотскихъ падежей, прохожіе по дорогамъ встрѣчаютъ женщину, держащую подъ мышкой мертвую голову, человѣческую, лошадиную или коровью, сообразно тому, какое бѣдствіе вскорѣ постигнетъ край. Вѣсть о такихъ встрѣчахъ быстро распространяется по всей странѣ и народъ вѣритъ, что неминуемо скоро послѣдуетъ холера или падежъ. Это несомнѣнно Морана, Мора — вѣстница грозящей бѣды. Морана, съ серпомъ въ рукѣ, пожинающая все живое въ семъ мірѣ, по древнимъ преданіямъ, всегда сопутствовала рати, идущей на войну; въ Инфлянтахъ передъ каждою войною, путники точно также встрѣчаютъ по дорогамъ Морану въ видѣ женщины, несущей подъ мышкою человѣческій черепъ. Мало того, она пробѣгаетъ не только по дорогамъ, но и по деревнямъ, размахивая краснымъ окровавленнымъ платкомъ. Послѣ этого всѣ убѣждены, что скоро наступитъ война и потребуетъ многихъ жертвъ.
Гр. Платеръ обращаетъ вниманіе на рѣку Индру, впадающую въ 3. Двину. Нѣкогда она составляла границу между Латышами и Русью. Почему она называется Индра, т. е. древнимъ индійскимъ божествомъ, соотвѣтствующимъ Перуну и Перкунасу? Это названіе, среди народа, имѣющаго много близкихъ соотношеній къ древнимъ Индусамъ, нелишено особеннаго значенія.
Какъ у Бѣлоруссовъ, такъ точно и у Латышей чаровницы завязываютъ въ полѣ солому. Латышъ никогда ея не развяжетъ, но спѣшитъ вспрыснуть святою водою.
Не распространяемся о миѳическихъ представленіяхъ Латышей, какъ сродныхъ и имѣющихъ общее начало съ Литовцами, о коихъ мы уже говорили.
Мы должны еще обратить вниманіе на рисунокъ, помѣщенный въ началѣ этой статьи, на которомъ изображены костюмы Латышскихъ женщинъ съ конца прошлаго столѣтія. Костюмы эти составляютъ уже нынѣ достояніе археологіи и этнографіи. Съ трудомъ можно встрѣтить что нибудь похожее. Настоящіе костюмы, какъ увидимъ ниже, болѣе походятъ на мѣщанскіе.
А. К. Киркоръ.