Br
Брестчина
Производит · Предлагает · Приглашает

Ч. II, очерк II. Следы язычества в празднествах, обрядах и песнях, с. 249-265: оригинал

Ч. II, очерк II. Следы язычества в празднествах, обрядах и песнях. А. К. Киркор. С. 249-265. Текст в орфографии издания 1882 года.

Очеркъ II. Слѣды язычества въ празднествахъ, обрядахъ и пѣсняхъ

А. К. Киркор. С. 249-265, начало на с. 249.

Названіе и предѣлы Бѣлоруссіи.— Коляды.— Цари и царицы четырехъ временъ года. — Празднество Громовницы.— Масляница.— Великій постъ .— Свѣтло Христово Воскресенье. — Радуница. — Дзяды .— Богиня Ліоля и Ляльникъ.— Св. Георгій.— Ярило.— Св. Тройца.—Семикъ и кустъ. — Русалки. — Св. Борисъ а Глѣбъ. — Св. Микола Мокрый. — Иванъ Купала.— Сопуха. — Ціоця.— Св. Петра и Павла. — Велесъ.— Св. Илья. — Перунъ. — Покровъ Богородицы и св. Пятница. — Жыцень. — Св. Козьма и Даміанъ. — Зюзя. — Морозъ . — Жижаль. — Жля и Карна. — Чуръ. — Лѣшіе. — Бѣлбогъ.—Домашніе бѣсы.—Духи и короли. — Богатыри. — Великаны. — Баба-Яга.

Дзѣдко свинушку убиу.

Дзѣдко бѣленькую,

Свинку пѣгенькую.

Ай да Божья Коляда!

Прилятай къ намъ съ высока,

Разъ въ желанный годъ.

. . . . . . . . . . . .

Ай, ехъ, Коляда.

Ляци швыдче съ высока.

Да морозомъ не тряси,

Басловъя къ намъ няси!

(БѢЛОРУССКАЯ КОЛЯДСКАЯ ПѢСНЯ).

Строгая критика до сихъ поръ не опредѣлила съ положительною ясностью, отъ чего произошло названіе Бѣлоруссіи? Много было говорено и написано объ этомъ, но до точныхъ и окончательныхъ выводовъ никто не договорился. Можетъ быть, самое близкое опредѣленіе это наружныя типическія черты и одежда бѣлая, иногда только сѣрая. У Бѣлорусса русые, часто почти бѣлые, волосы, сѣрые, свѣтлые глаза; бѣлая, иногда сѣрая, шерстяная одежда, бѣлыя шляпы домашняго издѣлія изъ овечьей шерсти, странной, особенно у молодыхъ, конусовой формы; у женщинъ бѣлые платки, у дѣвушекъ бѣлыя наметки (намитки) изъ холста.

Сначала Бѣлорусью называли только нынѣшнія Могилевскую и Витебскую губерні и, въ которыхъ, особенно въ Могилевской, бѣлый цвѣтъ одежды и до сихъ поръ преобладающій, но въ настоящее время, съ этнографической точки зрѣнія, какъ въ племенномъ, такъ въ бытовомъ и народномъ отношеніи, Бѣлоруссіею справедливо называютъ всѣ три губерніи: Могилевскую, Витебскую и Минскую. Исключеніе составляютъ только три уѣзда Витебской губерніи, населенные Латышами. Можно-бы сдѣлать еще изъятіе для Пинскаго, отчасти и Мозырскаго уѣздовъ Минской губерніи, гдѣ нарѣчіе болѣе подходящее къ малороссійскому. Но всѣ другія этнографическія условія ничѣмъ особеннымъ не отличаютъ жителей этихъ уѣздовъ отъ Бѣлорусскаго племени. Къ Бѣлоруссіи принадлежитъ и часть Смоленской губерніи (кромѣ сѣверныхъ уѣздовъ: Гжатскаго, Сычевскаго, Бѣльскаго и Порѣчскаго). Этого мало. Къ Бѣлорусскому племени надобно причислить жителей Вилейскаго и Дисненскаго уѣздовъ Виленской губерніи, юго-восточной части Ошмянскаго и Свенцянскаго уѣздовъ и юговосточной части Лидскаго уѣзда (за исключеніемъ трехъ приходовъ, населенныхъ Черноруссами) Виленской губерніи, большую часть Ново-александровскаго уѣзда Ковенской губерніи и большую часть Гродненской губерніи. Этимъ не ограничиваются предѣлы Бѣлорусскаго племени. Де-Ливронъ справедливо относитъ къ Сѣверско-Бѣлорусскому полѣсью часть Черниговской губ., Псковскую, кромѣ Холмскаго, Торопецкаго и Великолуцкаго уѣздовъ, Жиздринскій и Мосальскій уѣзды—Калужской, и Брянскій, Сѣвскій, Трубчевскій и Карачевскій уѣзды—Орловской губерніи. Всего 180402 кв. версты. Наконецъ, небольшое число Бѣлоруссовъ живетъ въ Херсонской и Пензенской губ. Число жителей, принадлежащихъ къ Бѣлорусскому племени, считаютъ до 3 милліоновъ, но оно въ настоящее время гораздо больше.

Одежда и даже народные типы нѣсколько отличны у жителей трехъ приходовъ Лидскаго уѣзда, въ такъ называемомъ Пинскомъ полѣсьѣ, въ Новогрудскомъ уѣздѣ и небольшой части Гродненской губерніи, населенныхъ племенемъ Черноруссовъ. Но этнографъ, какъ въ бытовомъ, такъ и вообще въ народномъ отношеніи, напрасно будетъ искать рѣзкихъ отличій между Бѣлоруссами и Черноруссами. Если и были отличія, то они давно изгладились, и мы нынѣ вправѣ принимать ихъ за одинъ народъ. Если же въ нѣкоторыхъ приходахъ и есть уклоненія отъ общепринятыхъ народныхъ обычаевъ, то таковыя найдутся и въ средѣ сплошной массы Бѣлоруссовъ, преимущественно въ различіи тѣхъ или другихъ обрядовъ; этнографическая же суть, главныя руководящія начала, какъ племенное знаменіе, вездѣ почти однѣ и тѣ же.

Поэтому, представляя краткій этнографическій очеркъ Бѣлоруссовъ, мы не ограничиваемся жителями однѣхъ только трехъ названныхъ губерній, составляющихъ Бѣлорусское полѣсье, но имѣемъ также въ виду и указанные нами выше уѣзды Литовскаго полѣсья. Разницы въ обрядности, какъ мы уже замѣтили, можно встрѣтить не только по уѣздамъ, но даже и по приходамъ. Думаемъ однако, что, передавая нравы, обычаи, повѣрья, преданія, хотя и въ общихъ чертахъ, мы представимъ вѣрное очертаніе всего Бѣлорусскаго племени, указывая, по возможности, на болѣе выдающіяся стороны той или другой мѣстности.

⁂

Какъ Сербія и Болгарія, такъ равно и Бѣлоруссія, богаче всѣхъ другихъ славянскихъ земель миѳологическими преданіями и пѣснями, которыя поются тысячи лѣтъ, хотя нѣкоторыя уже съ христіанскимъ оттѣнкомъ, но коихъ главное содержаніе и, большею частью, даже самыя выраженія несомнѣнно относятся ко временамъ язычества. Не только преданія и пѣсни убѣдятъ насъ въ этомъ, но и обрядные обычаи, таящіе въ себѣ много нитей, связывающихъ современность съ отдаленнѣйшимъ прошлымъ.

Мы убѣдимся въ этомъ, когда прослѣдимъ цѣлый годъ жизни Бѣлорусса въ его народныхъ празднествахъ, обычаяхъ, обрядахъ и повѣрьяхъ.

Начнемъ съ Коляды, самаго поэтическаго и древнѣйшаго изъ славянскихъ празднествъ, имѣющаго несомнѣнное миѳологическое значеніе, до сихъ поръ свято чтимаго и исполняемаго въ Бѣлоруссіи.

Коляда или Колядки празднуются съ 24 декабря по 1 января, въ нѣкоторыхъ мѣстахъ продолжаются даже до Крещенья. Коляда вполнѣ соотвѣтствуетъ сербскому Божичу, новорожденному богу, который, въ этомъ смыслѣ, весьма близокъ къ таинству бѣлорусской Коляды. Обрядность разнится, но сущность та-же, рожденіе новаго Божича (солнца), побѣда свѣта надъ тьмою, первый радостный праздникъ солнца, торжество солноворота. Но даже и въ обрядныхъ обычаяхъ есть кое-что общее. Какъ у Бѣлоруссовъ, такъ и у Сербовъ и у многихъ другихъ Славянъ — убіеніе ко-Ладѣ кабана, свиньи, поросенка считается необходимостью. Народная пѣсня, приведенная нами выше, не даромъ говоритъ: «Дзѣдко свинушку убиу.»

Мы не станемъ распространяться о происхожденіи слова Коляда, или Коледа. Объ этомъ много уже было говорено нашими этнологами. Обращаемся исключительно къ Бѣлоруссіи. Здѣсь Коляды, Колядки собственно значатъ рождественскій праздникъ. Этимъ же словомъ называютъ все даримое приходскому священнику, по древнему обычаю посѣщающему каждый домъ, какъ господскій, такъ и крестьянскій, во время праздниковъ, отъ чего и говорятъ «ксендзъ, (или попъ) ѣдзѣ по колендзѣ». — «Ходзиць или бѣгаць по колендзѣ»—значитъ собирать праздничные дары (большею частью что нибудь свиное). Колядой также называются дары, которыми надѣляетъ хозяинъ своего наемнаго паробка (работника), оставляющаго у него службу, ибо во второй день Рождества, по принятому съ древнѣйшихъ временъ обычаю, хозяева и работники разсчитываются и или заключаютъ новыя условія, или же разстаются. Отсюда и поговорка: «На святый Сципанъ, кажды сабѣ панъ» (26 декабря св. Стефана у р. католиковъ).

Миѳологическое значеніе Коляды явствено изъ древней пѣсни, которую и до сихъ поръ поютъ въ Пинскомъ уѣздѣ. Она снискала громкую извѣстность. Многіе этнографы обратили на нее особенное вниманіе. Вотъ самый существенный отрывокъ изъ этой пѣсни:

Ого-го, козынька,

Ого-го, сѣра,

Ого-го, бѣла!

Выскочиу воучокъ,

Козу за бочокъ,

А волченята

За козенята;

Мудрая козынька

Догадалася, —

Въ ницыя (низкія) лозоньки

Заховалася:

Южъ не боюся

Ни у полѣ лоуца,

Ни у лисѣ стрѣльца.

Оно боюся

Стараго дзѣда

Сиво-борода,

Той мяне забье

Зъ тугого лучка,

Зъ праваго плечка.

Бѣлоруссъ, среди морозной зимы, съ мятелями и вьюгами—когда дни постоянно убываютъ и ночь застилаетъ передъ нимъ всю природу, когда вѣщій вой волковъ (тоже, что завываніе бури), подходящихъ къ самой его загороди, пугаетъ дѣтей и взрослыхъ, — мрачно проводитъ декабрскіе дни среди своихъ дремучихъ лѣсовъ и пустынныхъ болотъ. Въ былое время воображенію его рисовался конецъ міра; онъ зналъ, что въ это время происходитъ страшная борьба добра со зломъ, свѣта съ тьмою; что это время господства Ситиврата, или Карачуна, подземнаго царя, повелителя морозовъ, Зюзи, какъ его и теперь называютъ Бѣлоруссы. Онъ воюетъ съ свѣтлымъ богомъ, съ самимъ Перуномъ. Но близится первый праздникъ солнца (солноворота, когда оно вступаетъ въ знакъ Козерога); подземный царь предчувствуетъ, что долженъ родиться Божичъ, свѣтлое солнышко, и что тогда борьба сдѣлается невозможною. Ситивратъ хочетъ погубить новорожденнаго; онъ оборачивается въ медвѣдя, набираетъ цѣлую стаю волковъ (т. е. мятелей) и вмѣстѣ съ ними гоняется за женою Перуна, Громовницей, долженствующей, низойдя на землю, родить Божича, т. е. Дажбога, или солнце. Громовница, въ понятіи народа теперь Коляда, прячется и въ ивнякахъ рождаетъ Дажбога.

Послѣ этого смыслъ пѣсни ясенъ. Мы видимъ, что здѣсь дѣйствуютъ: коза, медвѣдь, волкъ, свинья. Они являются здѣсь не случайно — они имѣютъ свое миѳологическое значеніе — и мы поговоримъ о нихъ.

Миѳъ этотъ дѣлается еще понятнѣе, когда вспомнимъ, что греческая Амальтея тоже превращается въ козу. Божичъ — тотъ же Зевсъ, а сивобородый старецъ — Кронъ, или его братъ Титанъ, преслѣдующій роднаго сына. Но, какъ справедливо замѣчаетъ Квашнинъ-Самаринъ, бѣлорусскій миѳъ восходитъ ко временамъ предшествующимъ дуализму, такъ что въ этомъ случаѣ преслѣдователемъ новорожденнаго является не Чернобогъ, но близкій къ нему, подземный царь, Ситивратъ, Карачунъ, у Бѣлоруссовъ Зюзя, братъ Перуна.

Коза — высшее существо, оплодотворяющее. Та же пинская пѣсня говоритъ:

Гдзѣ коза тупою (стопою),

Тамъ жито купою;

Гдзѣ коза рогомъ,

Тамъ жито стогомъ;

Гдѣ коза ходзиць,

Тамъ жито родзиць.

Миѳъ козы изъ пѣсни понятенъ—это сама богиня Громовница (Жива, Сива): она оплодотворяешь, она никого не боится, ей только страшенъ старый дѣдъ, сивобородый, т. е. подземный царь, съ которымъ обреченъ бороться и мужъ ея и сынъ (Перунъ и Дажбогъ). Коза у всѣхъ Славянскихъ народовъ играетъ немаловажную роль. Она была мила Перуну, а молоко ея считалось небесною влагою. Въ Бѣлоруссіи значеніе козы и до сихъ поръ еще типичнѣе, явственнѣе. И нынѣ существуетъ обычай въ разныхъ мѣстахъ Бѣлоруссіи (также какъ въ восточной Галиціи и у нѣкоторыхъ другихъ Славянъ) наряжаться козою. Молодой парень надѣваетъ шерстяную бѣлую рубаху, къ вороту которой пришиваетъ голову козы, съ мордой и рожками. Случается, что голова эта сдѣлана довольно искусно, изъ какого нибудь пучка, а морда изъ двухъ деревянныхъ пластинокъ, покрытыхъ шерстью, подъ которою проведена веревка, такъ что представляющій козу, незамѣтно подергивая веревку, заставляетъ пластинки щелкать, и зрителямъ можетъ казаться, что коза щелкаетъ зубами. Переодѣтый козою парень, сопровождаемый толпою, расхаживаетъ по деревнѣ, изъ избы въ избу, поетъ пѣсни, разсказываетъ были, порождая общую веселость.

Медвѣдь, въ котораго оборачивается Ситивратъ, именно въ это время, т. е. въ день солноворота поворачивается въ своей берлогѣ съ одного бока на другой. Въ нѣкоторыхъ мѣстахъ, въ дни солнечнаго зимняго поворота, медвѣдя почитали даже царемъ звѣрей. Въ

Сцены изъ жизни Бѣлоруссовъ.

Рисунок на отдельном листе: Сцены изъ жизни Бѣлоруссовъ.

прежнее время на Колядки водили ручнаго живаго медвѣдя съ козою. Теперь кое-гдѣ еще наряжаются медвѣдемъ—но въ большинствѣ главная роль предоставлена козѣ.

Волкъ тоже не лишенъ миѳическаго значенія. Волкъ олицетворяетъ силу холода и зимы. Декабрь называли волчьимъ мѣсяцемъ. Въ это время у нихъ начинается періодъ течки, и они бродятъ стаями. Вотъ почему у Бѣлоруссовъ волкъ является въ роли демона, орудіемъ злой силы, старающейся погубить новорожденнаго Божича.

Наконецъ вепрь, свинья почти у всѣхъ Арійцевъ на зимнемъ праздникѣ приносились въ жертву богу-солнцу,—обычай, хотя безсознательно, и нынѣ существующій у многихъ Славянъ. Въ Бѣлоруссіи, какъ и во всѣхъ Западныхъ губерніяхъ, не только въ господскихъ домахъ, но и въ средѣ крестьянства, каждый зажиточный хозяинъ кормитъ съ осени кабана и убиваетъ его къ Рождеству. Это и зовутъ «забиць каляду», или «забили къ калядѣ». Объ этомъ убіеніи мы привели пѣсню въ началѣ статьи. Пѣсню эту народъ и теперь поетъ.

Въ мистеріяхъ, разсказываемыхъ во время представленій съ козою, важную роль играетъ богъ зимы, Зюзя. Бѣлоруссъ его хорошо знаетъ. Онъ сѣдъ, съ длинною бородою, съ босыми ногами, въ бѣлой шубѣ, безъ шапки, съ желѣзною булавою. Чтобы его задобрить, чтобы не былъ лютъ, ему оставляютъ кутьи, а еще чаще хозяинъ первую ложку кутьи бросаетъ за окно, приговаривая: «морозъ, ходзи куцью ѣсьци». Особенно наканунѣ Новаго года ему откладываютъ кутьи въ особую миску и оставляютъ ее на ночь на столѣ, увѣряя, что Зюзя придетъ «куцьи поѣсць». Большую часть зимы проводитъ онъ въ лѣсу, но иногда посѣщаетъ и деревни, а каждое его появленіе предвѣщаетъ жестокую стужу. Когда Зюзя разсердится, онъ ударяетъ своей булавой въ пень—и пошли трескучіе морозы.

Наканунѣ Рождества, по народному повѣрью, отверзается пресвѣтлый рай, а Славяне съ благоговѣніемъ указываютъ на звѣзду Звѣриницу (Венеру, Фрею, Сиву, Ціоцю). Бѣлоруссъ, указывая на звѣзду, говоритъ: «видзишъ вовчу звѣзду». Миѳъ рождающагося солнца, въ этомъ случаѣ, смѣшивается съ христіанскимъ преданіемъ о звѣздѣ, возвѣстившей рожденіе Спасителя.

На Коляду, точно также какъ при встрѣчѣ весны и въ Купальскую ночь, вѣдьмы и колдуны слетаются на Лысую гору въ Кіевѣ, точно также какъ литовскія вѣдьмы на гору Шатрію (въ Шавельскомъ уѣздѣ, Ковенской губ.), а польскія, чешскія и словенскія на Бабьи горы (Babia góra, въ Карпатахъ, на границѣ Венгріи). Тамъ у нихъ въ это время совершается шабашъ, любезничанье съ демонами и всякаго рода бѣсовскія потѣхи.

Рождественскіе праздники повсемѣстно въ Бѣлоруссіи, какъ у православныхъ, такъ и у католиковъ, начинаются 24 декабря, въ сочельникъ, «куцьею» (кутьею). Вымывшись предварительно въ лазни (бани), послѣ заката солнца, собираются семьями въ домахъ, придвигаютъ къ куту столъ, на немъ разстилаютъ сѣно, покрываютъ бѣлою скатертью и на ней ставятъ заготовленныя блюда съ куцьею преимущественно изъ гречи, ячменя, пшеницы, гороха, ржи, а у нѣкоторыхъ, болѣе зажиточныхъ, бываютъ и блины. Необходимая принадлежность куцьи медовая сыта. Въ домахъ господскихъ и вообще у людей достаточныхъ подаютъ разнаго сорта рыбы, но настоящая кутья (kucyja), т. е. греча, пшеница и т. д., во все продолженіе обѣда стоитъ на столѣ съ сытою и потомъ ее подаютъ въ концѣ обѣда, какъ равно овсяный кисель. Подъ скатертью тоже непремѣнно подстилаютъ сѣно. У католиковъ, какъ у дворянъ, такъ и у мѣщанъ и крестьянъ, каждое блюдо кутьи прикрыто кружкомъ оплатка (опрѣснока) съ изображеніемъ Спасителя, символовъ вѣры, Божіей матери и св. Іосифа. Хозяйка беретъ оплатокъ, прежде чѣмъ сѣсть за столъ, подходитъ къ каждому изъ присутствующихъ, начиная съ хозяина, переламливаетъ кусочекъ, и вмѣстѣ съѣдаютъ, поздравляя другъ друга съ праздникомъ. Этотъ обычай сохранился въ Западныхъ губерніяхъ и въ цѣлой Польшѣ. Въ Бѣлоруссіи въ низшихъ слояхъ, а нерѣдко въ среднихъ и даже высшихъ, старшій въ семействѣ произноситъ молитву, самъ накладываетъ кутью, подливаетъ сыту, поздравляя всѣхъ своихъ домочадцевъ съ праздникомъ, вспоминаетъ родственныхъ покойниковъ, желая имъ царствія небеснаго. При этомъ, какъ уже упомянуто, бросаетъ ложку кутьи въ уголъ (кутъ) Зюзѣ, или оставляетъ для него въ мисѣ. Въ Могилевской губерніи, въ нѣкоторыхъ мѣстахъ приглашаютъ также дзядоу, т. е. почившихъ родителей и дѣдовъ, поѣсть, приговаривая: «дзяды, дзяды, ходзице куцью ѣсьць», оставляя имъ часть кутьи за окошкомъ, или въ сѣняхъ. Въ промежуткахъ вытаскиваютъ изъ-подъ скатерти сѣнную былинку, и по длинѣ ея заключаютъ о будущемъ ростѣ льна. Послѣ ѣды бѣгутъ смотрѣть, протоптаны ли тропинки по двору дочерна и много ли звѣздъ на небѣ. Первое предсказываетъ обильный сборъ гречихи, а послѣднее— хорошій приплодъ скота. Осматриваютъ также древесныя вѣтви: если онѣ всѣ покрыты инеемъ, то будетъ хорошій урожай садовыхъ плодовъ. Если въ этотъ день оттепель, то санная дорога продлится до половины марта и притомъ будетъ ранняя весна и изобильное лѣто.

Когда пожилые гадаютъ о погодѣ и урожаѣ, дѣвушки въ то же время прислушиваются къ лаю собакъ: откуда онъ слышенъ, оттуда явится женихъ. Потомъ бѣгаютъ подъ сосѣдніе дома и подслушиваютъ подъ окнами. Радуются, когда подслушаютъ слова: «ну, идзи, браце, досыць сядзѣць» и т. д. Приходятъ въ отчаяніе, если услышатъ, что гостя упрашиваютъ еще посидѣть. Первый случай предсказываетъ замужество въ теченіе года, послѣдній — сидѣнье въ дѣвкахъ. Но всего ужаснѣе, ежели послышатся слова: священникъ, свѣчи, доски и т. п .— ибо это предвѣщаетъ близкую смерть самой подслушивающей или ея суженому. Тѣ, которымъ не удалось подслушать и разгадать свою судьбу, берутъ охапку дровъ, или обхватываютъ простертыми руками плетень, и потомъ считаютъ число полѣнъ или кольевъ: четное число предсказываетъ замужество, нечетное — бѣду; весь годъ никто не посватается.

Въ этотъ же вечеръ связываютъ ноги у стола, чтобъ скотъ не перескакивалъ плетней и не стаптывалъ посѣвовъ, а также чтобъ рои пчелъ не уходили. Женщины въ это время свиваютъ клубки какъ можно тщательнѣе и побольше, ибо это увеличитъ качны, т. е. головки капусты; небрежная же свивка клубковъ лишитъ воловъ силы въ ногахъ. Нельзя также въ это время сгибать обручей, ободьевъ и полозьевъ, ибо это имѣетъ дурное вліяніе на скотъ: весь приплодъ въ теченіе года будетъ рождаться съ кривыми ногами. Нельзя связывать помяла для выметанія печей, ибо отъ этого произойдетъ пожаръ или громъ ударитъ въ домъ.

Сѣно, бывшее подъ скатертью, и остатки кушанья, на другой день отдаютъ скоту; оставшіяся же на столѣ зернышки собираютъ и хранятъ до посѣвовъ, и смѣшиваютъ тогда съ зерномъ, которое сѣютъ. Это предохраняетъ колосья отъ порчи.

Кутья повторяется наканунѣ Новаго года, но уже скоромная, непремѣнно съ колбасами и обильною выпивкою. Третья кутья бываетъ наканунѣ Богоявленія. Въ этотъ день до вечерняго освященія воды соблюдаютъ строгій постъ, и даже во время кутьи нѣтъ того обилія яствъ и питья, которыя необходимы наканунѣ Рождества и Новаго года.

При освященіи воды у римскихъ-католиковъ, освящаютъ и мѣлъ, которымъ надписываютъ надъ всѣми дверьми, не только въ домѣ, но и на всѣхъ строеніяхъ, три буквы: С + М + В т. е. три первыя буквы именъ волхвовъ, прибывшихъ на поклоненіе Христу (Caspar, Melchior, Baltasar). Водою же окропляютъ жилье, амбары, сараи и другія строенія. Надписи эти и окропленіе сохраняютъ здоровье и защищаютъ отъ чаръ. Мѣлъ хранятъ цѣлый годъ и употребляютъ, какъ лекарство, съ виномъ, отъ желудочной боли.

Со дня Рождества до Богоявленія, крестьяне празднуютъ и особенно съ закатомъ солнца низачто не возьмутся за какую бы то ни было работу. Если же что нибудь непредвидѣнное и не терпящее отлагательства заставитъ взяться за какую нибудь работу, то, во избѣжаніе неминуемаго отъ этого несчастія, работавшій обязанъ на другой день разсѣчь жердь въ своей загороди. Обычай этотъ, конечно, истекаетъ изъ глубокой древности и не лишенъ таинственнаго значенія. Рѣшить вопросъ трудно, но разсѣчь жердь въ собственной загороди — значитъ принести жертву, искупляющую совершенный грѣхъ. Кому эта жертва—бѣлой или черной силѣ, опредѣлить трудно.

По вечерамъ, во всѣ дни рождественскихъ праздниковъ крестьяне собираются семьями по домамъ и мирно, тихо проводятъ время. Не даромъ эти вечера называются Святые вечера, или вечеринки. Вина или вовсе не пьютъ въ это время, или очень мало; поютъ пѣсни, слушаютъ разсказы людей бывалыхъ, предлагаютъ другъ другу гадки, пляшутъ подъ скрипку, или дуду, въ нѣкоторыхъ мѣстахъ называемой муцянкой. Орѣхи тоже составляютъ любимую игру. Берутъ горсть орѣховъ и предлагаютъ угадать ци цотъ, ци лишка? т. е. четное или нечетное число?

Замѣчательно, что въ эти вечера наемщики и наемщицы, оставившіе службу и получившіе плату отъ хозяевъ иногда за полгода, а то и за цѣлый годъ, не участвуютъ въ семейныхъ святыхъ вечерахъ. Они устраиваютъ въ корчмахъ, такъ называемыя, игрища, предаются дикому разгулу и разврату и нерѣдко въ одну ночь прокучиваютъ всю заработанную плату. Зато сборища эти даже запрещается называть святыми вечерами, составляющими исключительную принадлежность мирнаго семейнаго очага.

Типы Могилевской губ.

Широко раздвинулись народныя миөическія преданія у Бѣлорусовъ, въ той или другой формѣ повторяющіяся и до настоящаго времени. Но знаменательнѣе другихъ преданіе о божествахъ временъ года. Воображеніе Бѣлорусса, особенно въ Могилевской губерніи, такъ же живо рисуетъ эти божества, какъ за тысячу или за двѣ тысячи лѣтъ тому назадъ. Весна, лѣто, осень и зима имѣли каждое своихъ покровителей, царей или царицъ: Весна — Лёлю или Лялю, лѣто — Ціоцю, осень — Жиценя, зима — Зюзю.

Послѣ праздника Коляды, посвященнаго исключительно рожденію Божича, наступаетъ праздникъ въ честь Молніи — Лѣтницы, Громовницы, жены Перуна, т. е. бѣлорусской Ціоци. Какъ богиню лѣта, Бѣлоруссъ изображаетъ ее красивой полной женщиной, съ головой, убранной спѣлыми колосьями, и съ плодами въ рукахъ. Это изображеніе напоминаетъ Живу или Сиву, которой поклонялись Поморяне и Чехи. Вацеродъ (Mater Vеrbоrum, 1202 г.) сравниваетъ ее съ Церерой. По описаніямъ, Сива имѣла въ рукахъ плоды, а волосы ея висѣли до земли. Въ честь богини Ціоци бываете нѣсколько праздниковъ въ году. Первый, о которомъ мы упомянули, бываетъ 2 февраля, у православныхъ въ Срѣтеніе, у католиковъ примѣнено къ очищенію Божіей Матери, напоминающее языческое очищеніе огнемъ (Februa), и самый праздникъ у Поляковъ называется Громничной (Громовой) Божіей Матери. Въ этотъ день освящаются восковыя свѣчи, называемыя также Громницами, которыя зажигаютъ и кладутъ въ руки умирающему. Такая свѣча имѣется въ каждомъ набожномъ католическомъ семействѣ. Въ Бѣлоруссіи не одни католики, но и православные еще недавно придавали большое значеніе такой свѣчѣ. Она же служите предметомъ разныхъ гаданій. Чья прежде громница погаснете въ храмѣ, гдѣ ихъ при освященіи зажигаютъ, тотъ прежде умретъ. Въ нѣкоторыхъ мѣстахъ несутъ громницы домой тоже зажженными. Если свѣча не погаснетъ, или если нѣсколько капель воску падетъ на руку, тому счастье. Ежели въ Срѣтенье большой морозъ, то снѣгъ не долго пролежитъ, весна же и лѣто не много обѣщаютъ хорошаго. Чаровницы и вѣдьмы страшно боятся этой громницы и, когда имѣютъ къ ней доступъ, грызутъ ее зубами. Она же спасаетъ и скотину отъ падежа и чумы. Во время грозы ее зажигаютъ, и тогда громъ не ударитъ въ избу. Вообще громница, хотя является совершенно въ христіанской формѣ, вполнѣ напоминаетъ языческое очищеніе посредствомъ огня. Надобно замѣтить, что у католиковъ въ этотъ день во всѣхъ костелахъ совершается торжественное богослуженіе съ полнымъ грѣхоотпущеніемъ. Особенное почитаніе Громничной Б. Матери существуетъ одинаково какъ въ Бѣлорусскомъ, такъ и Литовскомъ полѣсьяхъ, а равно и во всѣхъ областяхъ Польши.

Масляница — тѣ же Сатурналіи и Вакханаліи, въ Бѣлоруссіи, какъ и у всѣхъ Славянъ, продолженіе тѣхъ же Колядокъ и служитъ завершеніемъ ея празднествъ. Но Бѣлоруссъ вообще не такъ богатъ и зажиточенъ, чтобъ предаваться излишеству. Вся роскошь заключается въ блинахъ, яичницѣ, у немногихъ, въ мясныхъ кушаньяхъ. Зато пьютъ много. Конечно, мы говоримъ исключительно о простомъ народѣ. Въ дворянскихъ домахъ масляница мало отличается отъ празднованія у Поляковъ. Тотъ же куликъ, или кулшъ, т. е. разъѣзды въ большомъ обществѣ къ сосѣдямъ, часто переодѣтыми, въ маскахъ. Но и въ этомъ отношеніи бѣлорусское дворянство много отстало отъ польскаго, что конечно зависитъ и отъ народнаго характера, болѣе серьезнаго и сосредоточеннаго.

Въ нѣкоторыхъ мѣстахъ бывалъ обычай, кажется, уже несуществующій, гурьбой молодежи скитаться на Масляницу подъ окнами домовъ и выпрашивать подачекъ, причемъ, разумѣется, пѣлись праздничныя пѣсни. Безсоновъ приводитъ любопытную масляничную пѣсню изъ Борисовскаго уѣзда:

«Молодзица, молодзица молодая!

Выдзи къ намъ на улицу,

А вынясь намъ сыра,

А нородзишь сына,

А вынясь ты мачку,

А породзишь дочку.»

— Якъ я маю выходзиць —

Свякорь скаже: Позаугольница,

А свякруха скаже: Пахмурница,

А дзевярь скаже. Полятуха,

Золва скаже: Щабятуха,

«Молодая молодзица, умѣй гето отказаци:

Позаугольница, заугольница — свинья чорна.

Пахмурница — цёмна хмура,

Полятуха — ластовица,

А щабятуха — сорока!»

Великій постъ не представляетъ ничего особенно выдающагося. Въ Вербное Воскресенье стараются пораньше встать и приготовленною вербою будятъ спящихъ, приговаривая: «не я бью — верба бьець, за тыдзянь, вяликъ дзѣнь!»

Свѣтло-Христово Воскресенье, истинно народный, любимѣйшій праздникъ въ Бѣлоруссіи. Постъ, въ большинствѣ строго соблюдаемый и доводящій многихъ до истощенія, заставляетъ ожидать съ нетерпѣніемъ этого праздника, къ которому каждое семейство старается непремѣнно заготовить свѣнцоное (какъ у православныхъ, такъ и у католиковъ). Необходимая принадлежность свѣнцонаго у крестьянъ—яйца, окрашенныя красною краскою (малорусскихъ писанокъ не знаютъ вовсе), куличъ, сыры и колбасы. Болѣе зажиточные прибавляютъ ветчину, поросенка и т. д. Все это укладываютъ въ коробки и ночью отправляются въ приходскую церковь или костелъ, гдѣ послѣ всенощной священникъ освящаетъ свѣнцоное, часть котораго тутъ же отдѣляется для священника или ксендза и причта. Великая ночь у католиковъ, или Великій день у православныхъ прежде сопровождался стрѣльбою изъ ружей и мортиръ (иготь), а вокругъ храма и теперь зажигаютъ смоляныя бочки. Вся деревня на ногахъ, радость, веселье повсюду. По возвращеніи домой изъ церкви, въ каждомъ семействѣ начинаютъ разговляться: хозяйка рѣжетъ яйцо на нѣсколько кусочковъ и подаетъ каждому изъ присутствующихъ, а затѣмъ приступаютъ къ мясному и водкѣ. Народъ празднуетъ четыре дня. Четвертый день придаточный, называется людовымъ. Въ каждой деревнѣ устраиваютъ качели и приготовляютъ лубки для катанья яицъ. Замѣчательно, что народъ считаетъ качели противодѣйствіемъ отъ нападенія комаровъ. Битье и катанье яицъ съ лубковъ нерѣдко превращаются въ страстную и азартную игру, доводящую до ссоры и даже драки. Игры эти продолжаются до св. Георгія (23 апрѣля). Въ первые дни праздника молодые парни расхаживаютъ по улицамъ и предъ домами поютъ священныя пѣсни, сопровождаемыя иногда и музыкою, т. е. скрипкою, балалайкой или дудой. Конечно, ихъ приглашаютъ въ домъ и потчуютъ свѣнцонымъ, или же дарятъ имъ по куску пирога и мяса, что они складываютъ въ особо приготовленный мѣшокъ. Парень, которому ввѣряется мѣшокъ, называется мѣхоношъ, вообще же пѣвчихъ и музыкантовъ называютъ волочоўниками или волочобниками. Музыкантовъ называютъ также скоморохами.

Пѣсни, которыя поютъ волочобники, не всегда только духовнаго содержанія. Попадаются между ними весьма древнія пѣсни, временъ языческихъ, бываютъ и скоромныя. Волочобныя пѣсни имѣютъ уже характеръ весенній, о которомъ сейчасъ скажемъ.

Съ Свѣтло-Христовымъ Воскресеньемъ, въ миөическомъ значеніи, соединяется трогательное, глубоко древнее, арійское представленіе Rädh'ы, напоминающее славянскую Рад-уницу, обновленіе природы весною, сродственное съ Ради-гостомъ, величественный храмъ котораго, описанный Адамомъ Бременскимъ, находился въ Гетрѣ. Славянская Радовница или Бѣлорусская Радоўница имѣетъ высокое значеніе: съ весеннимъ обновленіемъ природы, она пробуждаетъ память о почившихъ отцахъ и дѣдахъ. Она и до сихъ поръ сопровождается торжественными поминками по умершимъ, совершаемыми во вторникъ на Ѳоминой недѣлѣ. Какъ въ праздникъ Свѣтло-Христова Воскресенья, такъ и въ Радоўницу, не у однихъ Бѣлоруссовъ, но у всѣхъ Славянскихъ народовъ, яйцо дѣлается необходимою принадлежностью, какъ при торжествѣ Христова Воскресенья, такъ и при поминовеніи умершихъ. Яйцо у древнихъ служило уподобленіемъ міру. Не только солнце, но и вся вселенная представлялась однимъ огромнымъ яйцомъ. Самый красный цвѣтъ яйца связывается съ понятіемъ яркаго солнечнаго цвѣта, т. е. весенняго праздника. Символическое значеніе смерти, связанное съ яйцомъ, было такъ всеобще и такъ могущественно, что христіанскіе апостолы не только не отвергли его, но придали ему еще другое, радостное значеніе, именно Воскресенья. Поэтому-то нынѣ яйцо одновременно означаетъ поминовеніе умершихъ и Воскресеніе Христово, а вообще—обновленіе природы, первый радостный весенній праздникъ. Символическое значеніе яйца и эта его двойственность, соединяющая преданія глубокой старины съ настоящимъ, особенно рѣзко бросаются въ глаза въ Краковѣ. Здѣсь, въ третій день Свѣтло-Христова Воскресенья почти все населеніе города собирается на могилу Кракуса, и отсюда бросаютъ яйца мальчикамъ, окружающимъ гору,—обычай, существующій съ древнѣйшихъ временъ, первоначально, конечно, означавшій поминовеніе легендарнаго Кракуса, основателя Кракова. Въ Чехіи, у Лужичанъ въ Силезіи, поминки по умершимъ совершаются большею частью 1 марта. Но въ Прагѣ народъ собирается на Морани во второй день праздника и здѣсь, стоя возлѣ языческихъ могилъ, бьетъ яйца и бросаетъ ихъ.

Въ нѣкоторыхъ мѣстностяхъ католическое духовенство успѣло пріурочить древній языческій обрядъ поминокъ ко дню, когда по католическому ритуалу совершается молебствіе за умершихъ, т. е. 2 ноября (у Поляковъ Dzien zaduszny). Это извѣстные Дзяды, воспѣтые Мицкевичемъ. Въ Бѣлоруссіи, во многихъ мѣстахъ, оба эти дня, т. е. Радоўница и Дзяды празднуются весьма торжественно.

Въ Бѣлоруссіи, точно также какъ въ нѣкоторыхъ мѣстностяхъ Литовскаго полѣсья, селяне обыкновенно избираютъ пустынное мѣсто на кладбищѣ, или же вблизи онаго, если возможно, въ развалинахъ церкви или полуразрушеннаго зданія, ставятъ тутъ разнаго рода кушанья и непремѣнно вареныя яйца или яичницу съ саломъ, а также водку, и вызываютъ покойниковъ, родныхъ и друзей. Они нисколько не сомнѣваются, что тѣни ихъ являются и присутствуютъ среди ихъ, что разставленная трапеза имъ пріятна и что они подкрѣпляютъ ею свои силы. Это вызываніе покойниковъ совершается почти всегда ночью подъ Радоўницу или Дзяды. Днемъ же совершаютъ поминки въ церкви или костелѣ, болѣе зажиточные приглашаютъ священника на могилу отслужить панихиду. Могилы также уставляются съѣстнымъ и неизбѣжною яичницею, и на нихъ выливаютъ вино. Въ Могилевской губерніи, въ нѣкоторыхъ мѣстахъ на могилѣ ставятъ лубки и катаютъ яйца. Поминки или заупокойная тризна, совершаются также и въ домахъ. Въ каждомъ семействѣ приготовляютъ маленькіе блины, и когда начинается призыванье духовъ, глава семейства, по очереди исчисляя имена всѣхъ своихъ близкихъ умершихъ, послѣ произнесенія каждаго имени, прибавляетъ слово: хаўтуры и бросаетъ одинъ блинъ подъ столъ. Во все время этого обряда всѣ присутствующіе хранятъ благоговѣйное молчаніе. Все, что останется несъѣденнымъ, отдаютъ нищимъ, которые въ это время толпами расхаживаютъ по деревнямъ.

Вслѣдъ за Радоўницей и Свѣтло-Христовымъ Воскресеньемъ, часто даже одновременно, слѣдуетъ весенній праздникъ Ляльникъ. Значеніе его, какъ равно обрядовъ и игръ въ день св. Георгія, 23 апрѣля, опредѣлительнѣе и яснѣе другихъ миѳическихъ празднествъ.

Мы уже говорили, что у Бѣлоруссовъ весна называется Ляля или Ліоля; но настоящая богиня весны, конечно, извѣстная Лада, къ которой и обращаются въ пѣсняхъ и воззваніяхъ. Ліоля—юная, стройная, красивая дѣвица. Когда хотятъ похвалить красоту дѣвушки, говорятъ: «пригожа, якъ Ляля!» Въ честь Ліоли или Ляли бываетъ праздникъ наканунѣ св. Юрія, т. е. 22 апрѣля, и называется Ляльникъ. Это и есть собственно заклинаніе весны. Дѣвушки собираются изъ всей деревни на просторномъ лугу. Онѣ избираютъ изъ своей среды самую красивую, наряжаютъ ее въ бѣлую рубаху, шею, руки и станъ украшаютъ зеленью, а на голову кладутъ вѣнокъ изъ весеннихъ цвѣтовъ. Потомъ ее сажаютъ на приготовленномъ возвышеніи, устланномъ зеленымъ дерномъ. При ней кладутъ зеленые вѣнки, ставятъ хлѣбъ, молоко, яйца, масло, творогъ, сметану. Дѣвушки, взявшись за руки, окружаютъ Ліолю хороводомъ и поютъ пѣсни. Заклинаніе весны поется обращеніемъ къ самой богинѣ Ладѣ:

Благослови, маци.

Ой, Лада, маци!

Весну заклинали.

Замѣчательна пѣсня съ просьбою объ урожаѣ:

Дай намъ житцу (жита),

Да пшеницу,

Въ огородзѣ,

Сѣножацѣ (лугу),

Ровны гряды,

Ровны аряды.

Въ отвѣтъ на эту пѣсню, Ліоля даритъ дѣвушкамъ вѣнки и угощаетъ ихъ. Вѣнки и травы, обвивавшіе Ліолю, сохраняются цѣлый годъ до слѣдующаго Ляльника.

Съ окончаніемъ праздника Ляльника, непосредственно начинается торжество сына Лады и Дажбога (солнца) — Ярилы. Св. Георгій въ христіанствѣ замѣнилъ Ярилу. Бѣлоруссы знакомы съ Яри лой: это молодой, красивый юноша, онъ разъѣзжаетъ на бѣломъ конѣ (также какъ и Георгій) и въ бѣломъ плащѣ; на головѣ у него вѣнокъ, въ рукахъ колосья, ноги босыя. Ярило—богъ плодородія и чувственной любви. Въ Юрьевъ день, Ярило, или теперь св. Георгій (Юрій), по приказанію матери отворяетъ ворота неба и на бѣломъ конѣ пріѣзжаетъ на землю, а съ его появленіемъ начинается настоящая весна. Въ этотъ же день въ первый разъ выпускаютъ скотъ въ поле. Быки были посвящены Ярилѣ. Не только крестьяне, но и крупные владѣльцы въ этотъ день приглашаютъ священника въ поле, и на четырехъ сторонахъ онаго служатъ молебны.

Въ день св. Георгія народъ поетъ:

А Юрьява маци,

Божа мила (припѣвъ)

По небѣ ходзила,

Зъ Юрьямъ говорила:

А Юрью мой, Юрью,

Падай Пятру ключи,

Зямлю адамкнуци,

Траву выпусцици,

Скопину накормици.

Не только въ день св. Георгія, но и въ послѣдующіе дни, до конца апрѣля, Бѣлоруссы чествуютъ Ярилу. Еще недавно празднество его сопровождалось хороводомъ, пѣснями, потомъ попойкою. Преданіе рисовало Ярилу какъ покровителя чувственной любви. Поэтому не считалось преступленіемъ, подъ его покровомъ и согрѣшить но любовной части. Какъ въ праздникъ Ляльника, такъ и теперь, дѣвушки избираютъ самую красивую, наряжаютъ ее Ярилою и сажаютъ на бѣлаго коня. Ярилу окружаютъ не однѣ дѣвушки, но всѣ жители селенія, старики предводительствуютъ хороводомъ, а у каждаго изъ присутствующихъ вѣнокъ изъ свѣжихъ цвѣтовъ. Ярило ѣдетъ по засѣяннымъ нивамъ, а хороводъ поетъ пѣсни, достаточно убѣждающія, какъ народъ понимаетъ Ярилу, какъ онъ способствуетъ плодородію земли и чадородію людямъ. Въ одной пѣснѣ говорится:

А гдзѣ жъ іонъ нагою —

Тамъ жито капою,

А гдзѣ жъ іонъ не зырне —

Тамъ коласъ зацьвице!

Надобно думать, что въ древности совершеніе языческихъ браковъ и умычекъ, т. е. похищенія женъ, соединялось съ празднествомъ Ярилы. На это есть указаніе въ Несторовой лѣтописи: «Ридимичи и Вятичи, и сѣверъ (Сѣверяне) одинъ обычай имяху (съ Древлянами): живяху въ лѣсѣ, якояге всякій звѣрь, ядуще все нечисто, срамословье въ нихъ предъ отьци и предъ снохами, бряци не бывяху въ нихъ, но игрища межю селы. Схожахуся на игрища, на плясанье и на вся бѣсовьская игрища, и ту умыкаху у жены собѣ, съ нею же кто съвѣщашеся; имяху же по двѣ и по три жены.» Такихъ указаній можно бы привести нѣсколько и изъ другихъ источниковъ.

Слѣдуетъ праздникъ св. Тройцы и св. Духа — Зеленыя-Святки, древній славянскій Семикъ (Сеймикъ), и неразлучный съ нимъ обрядъ Кустовъ. Есть что-то трогательное и высоко-поэтичное въ этомъ чествованіи весны. Народная поэзія видитъ въ мѣсяцѣ маѣ и началѣ іюня благословенные дни, когда Ціоця и Ліоля, поработивъ мрачныя силы, нисходятъ на землю, чтобы обновить, оживить природу, украсить ее цвѣтами и зеленью. Христіанство съ дальновидѣніемъ и особенною прозорливостью сумѣло примѣнить главныя майскія или весеннія торжества къ двумъ знаменательнымъ праздникамъ: къ Троицѣ и Вознесенію. Въ Троицу, въ четвергъ празднуется Семикъ, затѣмъ Вознесеніе тоже въ четвергъ (въ концѣ мая, или въ началѣ іюня), а четверги были посвящены Громовнику и весьма уважаемы народомъ. Съ Вознесеніемъ почти заканчивается весна, лѣто вступаетъ въ свои права. Недаромъ говорятъ Поляки: «Съ Вознесеніемъ Богъ (вступаетъ) въ небо, червь въ мясо, квасъ въ пиво, а чортъ въ бабу (ибо чаровницы наводятъ грады)».

Подъ Троицу, ночью, первый выѣздъ въ поле ночлежниковъ съ лошадьми, сопровождаемый особымъ пиршествомъ, при зажженныхъ кострахъ, съ неизбѣжною яичницею и пляскою. Еще болѣе торжественный праздникъ въ ночь подъ Духовъ день. По древнему обычаю, въ праздникъ Троицы не только улицы, дома внутри и снаружи украшаются молодыми березками, но даже рога скотины обвиваются зеленью. Обычай разсаживать деревца по улицамъ и возлѣ домовъ сохраняется и до сихъ поръ въ городахъ и мѣстечкахъ не въ одной Бѣлоруссіи, но и на всемъ Литовскомъ полѣсьѣ, въ Польшѣ и въ нѣкоторыхъ другихъ мѣстностяхъ Славянскихъ земель. Этотъ обычай, какъ равно самое названіе Зеленыя святки, несомнѣнно доказываютъ языческое происхожденіе, наслѣдіе временъ давно минувшихъ.

Преданіе о Русалкахъ лѣтъ за 40 предъ симъ живо еще было въ Бѣлоруссін. Теперь оно забывается, и о праздникѣ Русалокъ, на другой день Троицы, новѣйшіе этнографы не упоминаютъ. Мы помнимъ однако преданіе о Русалкахъ и празднованіе, видѣнное въ дѣтствѣ въ Могилевской губерніи. У Бѣлоруссовъ есть повѣрье, что маленькія дѣвочки, умершія не крещенными, обращаются въ Русалокъ; онѣ живутъ въ рѣкахъ и озерахъ, но появляются также въ рощахъ и качаются на вѣтвяхъ деревъ. Завидѣвъ прохожаго, онѣ заманиваютъ его, говоря: «хадзи къ намъ на арели (качели), будзимъ калыхатца». Если же кто поддастся на эту уловку, Русалки защекочутъ его на смерть. Любопытно, что по мнѣнію Бѣлоруссовъ единственное средство освободиться отъ нихъ — показать имъ что нибудь стальное, и Русалки, говорятъ Бѣлоруссы, подобно змѣѣ отъ мидуницы, тотчасъ убѣгаютъ. Мидуница— трава съ сильнымъ запахомъ. Ее смѣшиваютъ съ курительнымъ табакомъ. Гдѣ растетъ мидуница, тамъ, по увѣренію Бѣлоруссовъ, змѣи не водятся. Русалки почитаются у нихъ недобрыми духами, и Бѣлоруссы, отъ Троицына дня до слѣдующей недѣли, не смѣютъ городить забора, ни строить боронъ, потому что разгнѣванныя Русалки вымѣстятъ злость свою на коровахъ и лошадяхъ.

Праздникъ Русалокъ начинается на другой день Троицы рано утромъ. Молодежь собирается въ рощахъ, особенно на берегу рѣки или озера. Дѣвушки на вѣтвяхъ деревъ свиваютъ вѣнки, каждая столько, сколько у ней парней, ухаживающихъ за нею, на примѣтѣ. При этомъ поютъ:

Русалочки

Земляночки,

На дубъ лѣзли

Кару грызли;

Свалилися,

Набилися

Тройца!

Кончивъ вить вѣнки, составляютъ хороводъ, пляшутъ и поютъ:

Мы вяночки завили,

Горѣлочки запили,

И яишницу поѣли!

Послѣ этого влюбленныя, незамужнія, обмѣниваются кольцами. Старѣйшая изъ женщинъ садится на землѣ, беретъ пукъ крапивы, привязанный къ шесту, и представляется дремлющею за пряслицею. Дѣвушки же, взявшись за руки, поютъ и скачутъ около нея. Вдругъ сидѣвшая женщина стремительно вскакиваетъ, дѣлаетъ уродливые прыжки и сѣчетъ ихъ крапивой по рукамъ. тѣ съ хохотомъ разбѣгаются. — Въ слѣдующее воскресенье, называемое разгары, опять собираются въ ту же рощу и развиваютъ вѣнки съ пѣснью:

На Троицу мы вянки вили,

На разгары развиваемъ и т.

Вѣнки, хорошо сохранившіеся, предсказываютъ долгую жизнь тому, на чье имя завивались. Засохшіе же бросаютъ въ воду; если они плаваютъ, то еще по крайней мѣрѣ годъ жизни предвѣщаютъ; ежели тонутъ, то нужно ожидать скорой смерти.

Тѣ же Русалки, но уже подъ названіемъ Свитезянокъ, извѣстны въ Минской губерніи, въ Новогрудскомъ уѣздѣ. Слѣдуя большою дорогою изъ Новогрудка въ м. Городище, проѣхавъ множество большихъ кургановъ, въѣзжаете вы въ лѣсъ, среди котораго большое, почти совсѣмъ круглое озеро, называемое Свитезъ, воспѣтое Мицкевичемъ. Здѣсь-то водились Русалки-Свитезянки. Чудное это озеро! Вокругъ могучіе вѣковые дубы, плачучія ивы, клены — сгибаются и своими вѣтвями далеко отъ берега разстилаются надъ водою озера, отражаясь въ немъ на далекомъ пространствѣ. Множество дубовыхъ пней, съ выдающимися и углубляющимися въ озеро корнями, образуютъ какъ бы мозаическій валъ. Вода чистая, прозрачная, а виднѣющееся дно усыпано мелкими разноцвѣтными камешками. Здѣсь просиживалъ цѣлые часы, мечталъ и думалъ великій поэтъ, здѣсь же написана имъ его вдохновенная «Свитезянка». Кажется, названіе Свитезянокъ придумано Мицкевичемъ отъ озера Свитезъ, хотя и въ другихъ мѣстахъ отъ названія озера получаютъ прозваніе и Русалки. Такъ напр., Русалки знаменитаго озера Гопло, въ Великой Польшѣ, называются Гоплянки. Когда я былъ надъ озеромъ Свитезь въ 1854 году, мѣстный лѣсничій пренаивно утверждалъ, что паненки были, выходили изъ озера, но съ тѣхъ поръ, какъ паничъ (т. е. Мицкевичъ) уѣхалъ, ниразу не появлялись.

Въ Пинскомъ уѣздѣ, также какъ и въ Малороссіи, празднуется въ тотъ же второй день Троицы Кустъ, обрядъ, мало извѣстный въ другихъ мѣстахъ Бѣлоруссіи. Онъ состоитъ въ слѣдующемъ: собираются всѣ дѣвушки села, изъ нихъ избираютъ самую красивую, раздѣваютъ до-нага, кладутъ ей на голову вѣнокъ и потомъ всю до ногъ обвиваютъ зелеными вѣтвями, березовыми, кленовыми, липовыми, примѣшиваютъ цвѣты зузулины-черемычки (ландыша), а также шелковую траву (англійскую) и нѣкоторыя зелья. Такъ убранная дѣвушка получаетъ названіе Куста, на который она и въ самомъ дѣлѣ похожа. Ее ведутъ цѣлой громадой съ пѣснію: «Поведемъ Куста подъ гай зелененкій» и пр. — сначала въ господскій домъ, потомъ въ зажиточные дома въ деревнѣ и вездѣ собираютъ подачки, которыя сносятся въ опредѣленное мѣсто, гдѣ и начинается пиршество съ пѣснями, музыкою и танцами, продолжающееся всю ночь.

2 мая и 24 іюля, въ началѣ и въ концѣ полевыхъ работъ, народъ празднуетъ память покровителей земледѣлія, князей Бориса и Глѣба, воспріявшихъ въ народномъ воображеніи нѣкоторыя черты древнихъ близнецовъ Асвиновъ. Самыя имена ихъ указали народу сходство съ словами барышъ и хлѣбъ, и потому крестьяне стараются непремѣнно продать что нибудь 2 мая, чтобы весь годъ торговать съ барышемъ. Борисъ и Глѣбъ вмѣстѣ съ Кузьмой и Демьяномъ считаются изобрѣтателями плуга. Бѣлорусская пѣсня говоритъ:

Святы Барисъ ляды палиць (ляды — поле очищенное отъ зарослей),

Зямлю грѣиць, ячмень сѣиць,

Съ поусявалками, съ правой жменьки,

Кинешь рѣдка, дасьць Богъ густа, (Шейнъ).

Въ другой пѣснѣ св. Борисъ пасетъ коней, а лѣтній Борисъ (24 іюля) снопы зносиць бобы сѣицъ.

9 мая праздникъ св. Миколы (Николая) Морскаго или Мокраго. На него перенесено языческое представленіе морскаго бога, царя водянаго-Стрибога. Въ понятіи Бѣлоруссовъ онъ хитрѣе и добрѣе Перуна (Иліи) — онъ также покровитель земледѣлія — ибо Стрибогъ былъ въ

то же время богомъ вѣтровъ. Наконецъ Микола Мокрый покровитель коней, и день 9 мая считается праздникомъ конюховъ. Любопытна слѣдующая бѣлорусская пѣсня:

А идзець-брядзець святы Микола,

Святы Микола съ чистаго поля,

Уросиуся, умочиуся — мокрошенекъ.

Прачистая Маць яго пытаиць:

«Святы Микола, гдзѣ жь ты буваў?

«Гдзѣ ты буваў, гдзѣ жь пробуваў?»

— Прачистая Маць Богородзица!

Я у честнаго мужа у Романичка

Коній насциу, да запасавау,

Я запасауши домой пригоню,

Я домой пригоню, у хлѣвъ загоню,

У хлѣвъ загоню, словцо зговору;

Етому статку ня будзиць упадку

Ни отъ мядвѣдзя, ни отъ нарову,

Ни отъ гада бѣгучаго,

Ни отъ змѣя литучаго. — (Шейнъ).

Св. Николая обыкновенно пишутъ лысымъ. Въ нѣкоторыхъ мѣстахъ есть повѣрье, что, если хотятъ возбудить вѣтеръ, слѣдуетъ дразнить лысаго дѣда. У другихъ, если морозы очень сильны, надобно сосчитать десять знакомыхъ лысыхъ — и морозъ пройдетъ.

⁂

Послѣ Колядокъ, замѣчательнѣйшимъ народнымъ праздникомъ считается Ивана Купалы, сохранившимъ до сихъ поръ еще какъ въ пѣсняхъ, такъ и въ обрядахъ многіе слѣды язычества. Купала въ Бѣлоруссіи заканчиваетъ весенніе праздники и прекращаетъ высокое значеніе Ліоли (Лады), хотя въ сущности еще предъ симъ Ціоця (Сива) уже начала свое лѣтнее господство.

Миѳъ Купалы опредѣляется весьма ясно. Купала та же Лада, или бѣлорусская Ліоля. Празднество, примѣненное къ Іоанну Крестителю, превратило Дажбога въ Ивана, иногда въ Ивана-болвана, какъ говорится въ пѣсни. Весьма древнія бѣлорусскія пѣсни объясняютъ даже событія женитьбы Дажбога на Ладѣ, морской царевнѣ. Квашнинъ-Самаринъ такъ объясняетъ это событіе. Дажбогъ увидѣлъ съ неба Ладу и влюбился въ нее. Лада ѣздила по морю въ золотой лодкѣ, гребя серебрянымъ весломъ и плескала водой на Дажбога. У нея золотая коса. Дажбогъ ѣдетъ къ морскому царю, чтобы жениться на Ладѣ. Но морской царь прибилъ его. Дажбога (Ивана или Янку) везутъ полумертваго:

Ой дымно за дворомъ,

Ѣдуць бояри усѣ рядомъ,

Вязуць Янку на конику, —

Да яго голоука на мячи,

Да за нимъ матушка плачучи:

«Ой, сынокъ Янка,

За кого голоуку положиў!

Чи за пана-ойца стараго,

Чи за матку родную,

Чи за братійка молодаго,

Чи за сястрицу малую?»

— Да ни за пана ойца стараго, (Перуна),

Да ни за маточку родную (Имарглу),

Да ни за братійка молодаго (Челеса),

Да ни за сястрицу малую (Денницу):

Положиў голоўку за дзѣўку,

За ея цихіе походы,

За ея низкіе поклоны.

Иванъ однако выздоровѣлъ и успѣлъ жениться на Ладѣ. Народная фантазія остроумно изобразила въ этомъ случаѣ страсть женщинъ къ нарядамъ. Подосланный слуга Дажбога разложилъ на берегу моря разные дорогіе наряды, а въ томъ числѣ зеленыя черевички. Лада залюбовалась ими и вышла на берегъ. Тутъ ее и похитили.

Самое празднество Купалы совершается въ ночь съ 23 на 24 іюня почти также, съ небольшими измѣненіями въ той или другой мѣстности, какъ уже мы упомянули, говоря о Литовскомъ полѣсьѣ. Но въ собственной Бѣлоруссіи, т. е. въ Могилевской и Витебской губерніяхъ, торжество Купалы сохранилось въ первобытной своей чистотѣ болѣе наглядно и своеобразно, нежели въ другихъ Славянскихъ земляхъ. Вечеромъ, 23 іюля, т. е. наканунѣ св. Іоанна, все населеніе села или деревни выходитъ въ поле, къ рѣкѣ, къ озеру, или хотя бы къ ручью. Избравъ пригодное мѣсто, вбиваютъ большой колъ, на верху привязываютъ снопъ, обкладываютъ соломою, на которую бросаютъ прутья, полѣна, хворостъ и т. д. Потомъ зажигаютъ, одни скачутъ черезъ костеръ, другіе бѣгаютъ кругомъ непремѣнно три раза. Бросая прутья въ огонь, приговариваютъ: «Кабъ мой ленъ бы у такъ вяликъ, якъ гетая хворасьцина».

Дѣвушки между прочимъ поютъ:

«Купала на Ивана,

Гдзѣ Купала ночевала?

Купала на Ивана,

Купала на Ивана,

Што Купала уживала?» и т. д.

Скачка чрезъ огонь усиливается, когда костеръ истлѣетъ до половины, но женатые и вдовцы лишены этого удовольствія. Пьютъ много, ѣдятъ вареники изъ гречневой муки, яичницу, колбасы и т. п. Въ нѣкоторыхъ мѣстахъ, вмѣсто обыкновеннаго столба, дѣлаютъ чучело въ видѣ женщины. Дѣвушки пляшутъ вокругъ чучела и поютъ. Купальскія пѣсни Бѣлоруссовъ весьма тщательно собраны Безсоновымъ. Мы приведемъ здѣсь одну изъ нихъ, замѣчательную по своей древности, и вмѣстѣ съ тѣмъ уясняющую значеніе Сопухи. Это, по всей вѣроятности, одно изъ прозваній Лады, которой были посвящены бани, гдѣ, надобно думать, помѣщали ея кумиры. Вотъ эта пѣсня:

«Сяредзь сяла Воучковскаго,

То то!

Туту стаяла лазьня дубовая

Ту, ту, ту!

А ходзили дѣцюшки богу помолицься,

Стоубъ обнимали, печь цаловали,

Перядъ Сопухой крыжомъ ляжали,

Яны думали: Прячистая,

Аножъ Сопуха — нячистая!»

Здѣсь уже явственны слѣды борьбы первыхъ апостоловъ христіанства съ языческими обрядами. Это доказывается упоминаніемъ Пречистой, т. е. Богородицы.

Но возвратимся къ Купалѣ. Бѣлоруссы изображаютъ Купалу сидящею у берега на заборѣ, срывающею цвѣты въ саду Яна. Это явственно изъ пѣсенъ. Напр.

Да сядзиць Купала на плоцѣ (заборѣ, частоколѣ),

У ней голоука уся у злоцѣ.

Или въ другой пѣснѣ:

«Дѣжъ ты была, Купалочка?

— У твоимъ садку, Иваничка:

Красочки (цвѣты) рвала, Иваничка. —

«На што табѣ красочки, Купалочка?»

— Вянки вици, Иваничка,

Вяжискимъ (мѣстность) дзѣукамъ, Иваничка,

Яны замужъ пойдуць, Иваничка.

Значеніе пѣсни оправдывается обрядомъ, и до сихъ поръ еще кое-гдѣ совершаемымъ въ Могилевской губерніи. Передъ разсвѣтомъ Иванова-дня дѣвушки избираютъ изъ среды себя самую красивую, раздѣваютъ ее до-нага, и голое тѣло опутываютъ цвѣтами и обвѣшиваютъ вѣнками. Потомъ, окруженная многочисленнымъ хороводомъ, Дзѣука-Купала, какъ ее называютъ, идетъ въ лѣсъ, гдѣ тоже заготовлены вѣнки. Здѣсь ей крѣпко завязываютъ глаза, дѣвушки пляшутъ и извиваются вокругъ нея, а она раздаетъ имъ вѣнки. Вѣнки эти рѣшаютъ судьбу дѣвушекъ: которой достанется свѣжій вѣнокъ, та будетъ жить весело и богато; напротивъ, если получитъ увядшій: «ня бачиць ей щасцья», говорятъ дѣвушки.

Этнологи къ замѣчательнѣйшимъ бѣлорусскимъ пѣснямъ относятъ еще слѣдующую, которую поютъ тоже при восходѣ солнца, 24 іюня:

Иванъ да Марья

На горѣ купалися:

Гдзѣ Иванъ купауся

Берегъ колыхауся,

Гдзѣ Марья купалась,

Трава разстилалась. — Смыслъ пѣсни тотъ, что Дажбогъ (Афанасьевъ думаетъ — самъ Перунъ) и Лада купались на небесной выси и когда, по народному преданію, море (а слѣдовательно, и берегъ) колебалось отъ вступленія въ него Дажбога, Лада разстилала по полямъ травы.