Глава III. Сближение Литвы и Польши и брачный союз (начало), с. 93-123: современная орфография
Войны за русские земли, посредники сближения, помолвка Ядвиги с Вильгельмом Австрийским, переговоры краковских магнатов с Ягайло и путь к его крещению, браку и коронации. С. 93-123. Текст в современной орфографии.
Глава III
С древнейшего времени, т. е, по крайней мере, с начала ХШи века, мы видим постоянные нападения литовцев на Польшу, преимущественно на Мазовию и сендомирскую и краковскую земли, Разсказ о последних событиях нодобного рода поможет нам лучше обрисовать отношения обоих соседей и потому мы считаем необходимым упомянуть о них вкратце.
Едва умер Казимир великий, Кейстут и Любарт напали на Владимир, где заботами короля, рядом с старым, деревянным, был почти уже выстроен новый кир. пичный замов, Малодушие, а, может быть, измена польского коменданта, Петраша Турского доставила литовцам возможность овладеть замками, при чем новый был разрушен до основания,145 Не довольствуясь этим, князья Ольгерд, Кейстут, Любарт и Юрий белзский, чрез. Люб. лин, вторглись в сендомирскую область и предали ее опустошению; главнейшая святыня края, монастырь бенедиьтинов, на лысой горе, славный хранящеюся в нем частью животворящего древа, особенно привлекал дитовских хищников. Им хорошо был известен обычай польских Богачей складывать свои богатства на хранение в монастырях, которые, по общему к ним уважению, считались наиболее сохранным местом. Эти богатства, в соединении со множеством драгоценных вещей, принадлежавших самому монастырю, представляли великолепную добычу, которзя без всякого затруднения перешла в руки литовцев, захвативших и часть животворящего древа. Летописи, разсказывая об этом событии, передают нам чудо, тогда совершившееся: когда воз, на который положили украденную святыню, направлен был к границам литовским, никакая сила не могла сдвинуть его с места, волы и лошади, вместе с помогавшими им людьми, погибали внезапною смертью, лишь только были впрягаемы;146 по другим известиям, мешок, в который брошено было живетворящее древо вместе с другими вещами, наносил смерт всякому, кто к нему прикасался.147 Совет жрецов, а по другим, просьбы польской пленницы из рода Габданков, возвратить украденную святыню на прежнее место, пренратили это бедствие; помянутой пленнице ю было поручено отвезти ее на лысую гору и она поехала, в сопровождении взявшего ее в плен литовца Довойвы, который принял в Польше христианство и женился на ней. Таким образом, сама вражда сеяла семена, из которой могли вырости дружественные отношения.148 В таком же направлении следуют все позднейшия набеги литовцев; Мазовия купила спокойствие, войдя в родственные связи с литовским княжеским домом еще при Гедимине-его дочь Данмила Ёлисавета была за Вацлавом, князем мазовецким — и впоследствии постоянно возобновляя эти отношения дружбы и родства (Данута-Анна Кейстутовна была за Гоанном мазовецким, дочь Ольгерда, Александра была за Земовитом мазовецким, и т. д.) Попытка Владислава Локетка тою же ценою купить мир и спокойствие своим подданным не увенчалась успехом, как известно, он женил своего сына Казимира на дочери Гедимина Альдоне, принявшей при крещении имя Анны, но Анна Гедиминовна скоро умерла, не оставив мужского потомства и с нею совершенно прекратилвеь дружеские отношения, удерживавшия нападения литовцев, да и при жизни её эта дружба не была особенно крепкою и искреннею, если, в 1330 году, Владислав Локетек просил у папы денег и крестового похода против татар и литовцев.149 Как бы то ни было, по смерти Анвы и, еще бодее, по смерти Гедимина, вражда между соседями разгарается все более и более, В этом виноваты были Казимир и его завоевательная деятельность, ваправлекная на Галицию и Волынь, поторые считал своею собственностью Любарт, женатый на дочери одного из последних князей югозападной Руси, Сендомирская область поплатилась страшным опустошением за присоединение Галициа к Польше. могущество Казимирова преемника, короля польского и венгерского, столь известное в Европе, нимало не устрашало литовцев; в то времи (1375), когда сендо мирекие паны, встречая приехавшую королеву Клисавету, со страхом передавали ей слухи о готовящемся нападении литовцев и когда Елисавета горделиво отвечала, что у её сына сильные и длинные руки, ве то самое время Кейстут и Любарт перешли Сан и разослали свои загоны по Висле, до самого Тарнова; они разоряли все, встречавшееся им на пути и особенно изливали свою ярость на латинские церкви и священников, которых безпощадно вешали, Последнее обстоятельство заставляет нас согласиться с одним из польских историков,150 который объясняет помянутые неистовства присутствием в литовском войске значительной массы русских, выведенных из терпения теми преследованиями, которым подверглось православие в завоеванной Польшею части Руси, Ужас напал на малую Польшу; не наученная прежним опытом, она не подумала о мерах защиты и теперь, безоружная, должна была выносить жестокость литовцев. Паны её, ехавшие встречать воролеву с вооруженными, но малочисленными свитами, попадали в руки врагов и теряли жизнь или свободу, вдова вислицкого каштеляна едва успела спастись, бросив свои экипажи, а свита её большею частью попала в неволю. Петраш из Баранова, илемянник гнезненского архиепископа, спасся, благодаря только мужеству, которое не оставило его в минуту опасности: почти уже окруженный литовцами, он схватил жену с новорожденным, еще некрещенным сыном и бросился вплавь через Вислу, множество стрел полетело за ним, но пи одна не попала и добрый конь счастливо вынес его на другой берег, Весь край между Вислою и Саном был разорен в конец, население частию избито, частию попало в неволю, скот уведен, запасы хлеба и всякого рода имущество истреблены или пограблены и только тогда, как совершились все эти несчастия, шляхта выступила протвв непривтеля, Но с литовцами было трудно бороться; трабя и разоряя страну, они не считалы нужным вступать в открытое сражение и лишь только настигало их войско, они скрывались в недоступных местах, выжидали его удаления и снова выходили на грабеж. Королеваправительница, во время этого бедствия, пирами и танцами старалась развлечь ианов, собравшихся в краковском замке, заверяя их, что Людовик немедленно выстуцит против литовцев и принудит их возвратить пленных и пограбленное имущество, Действительно, в 1377 году, венгерское войско, под личным начальством короля, явилось в червонную Русь, чтобы в соединении с её правителем, Владиславом опольским, ударить на ближайшие литовские города. Особенно имели в виду два замка Холм и Бедз, принадлежавшие одному из предводителей прошлогодвего набега на Польшу, князю Юрию. Ёще Казнмиром принужденный к покорности, он владел этими замками, признавая верховную власть ноиъского короля, но это признание, сделанное в трудную ми нуту, нисколько не препятствовало ему быть злым врагом Польши и участвовать в её разорении? В наказание за такое вероломство предположено было обратить оружие прежде всего на его замки. Приглашенные королем поляки, с особенною радостью и готовностью собирались мстить своим разорителям, духовенство согласилось на сбор податей для военных издержек, шляхта со всех сторон высылала свои хоругви, архиепископ гнезненский, по приезде короля в Сендомир, предложил ему 200 коп грошей,151 один герб Топора выставил семь хоругвей, Одушевление поляков привело их к блистательным успехам, они взяли Хелм и в то время, кав король с венграми тщетно осаждал Белз, присоединением своим к нему заставили князя Юрия войти в переговоры и сдать замок. Не строго, однако, был наказан вероломный князь: король возвратил ему Белз на ленном праве, придал еще Любачев и 100 гривен доходу из содяных копей Бохнии.152 Для довершения разочарования поляков, червоцная Русь, приобретение Казимира великого, отдавная еще прежде Владиславу опольскому и теперь снова возвращенная королю, так пак Владислав не мог защитить ее от набегов литовских, была присоединена королем не к Польше, а к Венгрия и в крепких замках её, выстроенных трудами и имдивением подяков, сели венгерские гарнизоны и венгерские старосты.153 Так отомстил король опустошение малой Польши; чрез несколько лет, тотчас после его смерти, венгерские старосты, справедливо считая червонную Русь совершенно для себя чуждою, продали значительное число её городов, именно: Бременец, Олеско, Перемышль, Лоцатин, Снятин и друг. Любарту, князю Владимира и
Луцка154 и тогда влияние польское должно было почти прекратиться. И прежде оно было слабо, так как литовские князья всегда смотрели на червонную Русь, как на свою собственность и вели из за неё постоянную борьбу с Базимиром и Людовиком; их опустошительные набеги решительно не позволяли полякам воспользоваться богатством и плодородием страны и пожалованные Казимиром имения приносили их владельцам незначительные доходы, не даром заботился Казимир об укреплении червонно-русских замков, не даром, умирая уже, назначал большую сумму на убрепление Кременца,155 Новые приобретения литовцев делали сомнительным самое господство поляков в чеёрконной Руси.
Закончим краткий приведенный нами очерк отношений двух соседних государств разсказом о нашествии, которое было предпринято под начальством великого князя Ягайло, оно начинается с Мазовии, князь которой, пользуясь враждою Ягайло с Кейстутом, захватил литовскорусские области последнего, ни сколько не стесняясь тем, что был женат на его дочери, БВажнейшая из захваченпых крепостей, Дрогичин, была взята при помощи измены русских, которые, по предварительном сношении с Ягайло, зажгли ночью город и таким образом содействовали успеху штурма, начатого во время пожара. За Дрогичином скоро сдались Сураж, Мельник, Каменец и друг., и так изменнически оторванный край снова соединился с литовскорусским государством.156 Не довольствуясь этим, Ягайло считал необходимым достойно наказать вероломных князей Мазовии, а также и поляков, помогавших им в завоеваний Подлясья, В 1384 году, с значительным войском двинулся он в Пултуску и, разорив мазовецкия земли, прошел до Вислы и правым берегом её достиг устья Сана. Паны и шляхта, но обычаю, неприго. товленные к отпору, бежали пред литовцами и искали спасения в завихостеком замке и потому на этот замок направилось литовское войско, Не имея лодок, оно вплавь перешло Вислу, и, как сообщает предание, занесенное в летопись,157 взяло город без помощи артиллерии. По приказу Ягайло, каждый воий бросил в Завихост палку и, так как войско было очень многочисленно, он скоро был засыпан палками; тогда литовцы зажгли его, Как бы то ни было, город был взят и сожжен и войско литовское потянулось далее, предавая все страшному разорению, так дошло оно до Вислицы, расположенной только в 9 милях от Кракова, отсюда повернуло назад, сожгло по дороге Опатов и возвратилось в Литву, Снова пострадала малая Польша и, занятая в то время своими делами, ожидая приезда Ядвиги, она не могла и думать о мщении, о возвращении множества пленных и Щ той богатой добыче, которою воспользовались литовцы.
Вот характер отношений, в каких Латва, с давнего уже времени, находилась к Польше, мы видим, что. великая Польша почти не подвергалась набегамъи соседей, ее спасало удаленное положение и весь ужас и разорение, сопровождавшие в то время военные действия, падали исключительно на малую Польшу „ между тем, как эта Согатан и илодородйая страна нуждалась только в спокойствии, чтобы достигнуть полного благосостояния, Владислав Локетек, как мы уже знаем, не мог оружием воспрепятствовать нашествиям Литвы, женил своего сына на Ание Гедиминовне и, как ни короток был период дружеских сношений, все таки он принес благия последствия, Поля, обработке которых никто не мешал, стали давать обильвую жатву, помещики и крестьяне богатели, развилась торговля и, как результат всего, безпреставно являлись новые поселения, увеличивавшия числительность народа и еще более содействовавшия благосостоянию края. Постоянная опасность со стороны Литвы, огромные потери, которые несли от неё малополяне, конечно должны были возбудить в них страшную ненависть и обратить всю их деятельность на защиту своего достояния и жизни от хищных соседей; в таком случае должна была образоваться вечная, неустанная война не только по берегам Вислы, которую Ягайло положил грапицею своего государства, но и далее, в глубь страны, в пустынных пространствах Волыни и червонной Руси, обладание которыми Литва оспаривала у Польши. Но жизнь, исполненная воевных опасностей, деятельность не обогащающая, а разоряющая, не улыбалась малопольским магнатам, которые, как мы видели, вовсе не были склонны к войне и обратили все свои помыслы исключительно на приобретение возможно больших богатств. Искусные дипломаты, они должны были отъискать мирные средства, которые защитили бы их от Литвы и обезпечили им спокойное пользование их обширными поместьями, особенно теми, которымв жаловал их в червонной Руси Казимир великий, В данном случае им даже излишне было долго трудиться, пример Локетка был у них перед глазами и, в самом деле, цель вполне достигалась, если Ягайло женится на Ядвиге и соединит Литву с Польшею. Тогда паны не только спокойно будут пользоваться тем, что имели, но снраведдиво могут расчитывать, что литовский князь, которому они доставят прекрасную жену с короной в приданое, отблагодарит их новыми пожалованинми и новыми богатствами. Вот каким образом из ненависти, порожденной литовскими разорениями, явилась мысль о дружеской связи с Литвою чрез брак её государя с польскою королевой. Важные выгоды, вытекавшия из этого брака для Польши, хорошо прикрывали корыстные цели малопольских магнатов и придавали их усилиям характер натриотического дела. Для всех было ясно, что Польша, разрывая с Венгрией, со всех сторон окруженная сильными врагами, к тому же ослабленная внутренним раздором, должна была в мужею своей королевы, приобресть короля, который имел бы достаточно средств, чтоб утишить домашния распри и дать надлежащий отпор соседям. Предполагаемое соединение с Литвою внолне отвечало этому требованию, так как совокупные силы Литвы и Польши представляли надежное ручательство в славном будущем обоих соединенных государств. Подобные виды магнатов вполве разделялись м другим господствующим сословием, духовенством, которое особенно, горячо должно было ухватиться за эту мысль, потому что брак Ягайло на Ядвиге был возможен только под условием перехода его в католичество, @ 0бращение языческого государя и с ним всего его народа было столь великим и, в то же время, столь выгодным подвигом, что он не мог не увлечь польских прелатов. Таким образом не трудно было панам согласить духовенство к содействию для достижения предположенной цели, после чего они стали слать послов к Ягтеллу, приглашая его креститься, сочетаться браком с Ядвигою и принять нольевую корону.158 Лаконизме источников не дает возможности подробнее изложить самое зарождение и развитие этой мысли у магнатов малой Польши; она, конечно, не могла явиться разом у всех, а была высказана теми, которые ближе знали Ягайло и даже находились с ним в сношениях. Было бы очень интересно ознакомиться с этими личностями, но, к сожалению, история не сохранила их имен. Все, что до сих пор о них знали, ограничивалось одними предположениями, так указывали на того Довейну, который ездил в Польшу и женился на своей пленнице из рода Габданков, но Довойна, никогда, ни прежде, вы после брака Ягайло, не был столь значительным лицем, чтобы можно было считать его виновником этого союза. Указывают также на молодого краковского воеводу Спытка из Мельштына, который, будто бы, особенно содействовал браку, но это указание основывается только на тех БСогатых подарках, которыми осыпал впоследствии Ягайло Спытка, что, впрочем, ничего не доказывает, потому что Ягайло вообще был щедр и если был щедрее к Спытвку, чем к другим, то просто потому, что Спытко ему более правился, Мы можем указать только на одно лице, участие которого в описываемом деле подтверждается несомненными свидетельствами; это был Андрей Василло, первый католический епископ Литвы. Родившись от людей достаточных, принадлежавших к шляхетскому сословию,159 будущий епископ провел свою молодость при архикафедре гиезненской, изучая науки под надзором дяди своего Николая схоластика, потом был при дворе епископа краковского, Петра Фальковского, гдеуж принал светскую ‘тонзуру и исправлял должность секретаря, Епископ очень любил его, брал с собою в Рим и Авиньон, откуда, после внезапной смерти Фальковского, Андрей возвратился в Рим и, по благословению папы Климента'ии, вступил в орден францисканов, на 27 году жизни, В 1354 году он возвратился в отечество и скоро прославился как отличный и красноречивый пропёведник, но недевольствуясь своею мирною и спокойною деятельностью, он скоро отправился в языческую Литву, чтоб обратить ее в христиавство. Между литовскими боярами того времени, говорит Францисканская рукопись, из которой мы заимствуем эти подробнести, были многие, исповедывавшие православие или явно ему сочувствовавшие, но и язычников было довольно. Проповедуя, в одной деревне, слово Божие, Андрей был схвачен каким то боярином и обвинен перед великим князем Ольгердом в том, что возбуждает народ к неповиновению, внушая, что с принятием христианства, все люди будут равны пред Богом. Зная языки литовский и славянский, Андрей произвел самое выгодное впечатление на великого князя, который признал его вполне невинным и скоро почувствовал к нему уважение. Желая иметь при себе людей разумных и ученых, он не препятствовал Андрею поместиться в конвенте францисканов, при церкви св. Девы Марии на песках, часто с ним советовался и даже ночью призывал его для обсуждения различных дел.
«Его то стараниями, говорит далее означенная рукопись, возвысился наш конвент и числом монахов и доходами после недавней своей беды».160 В 1374 году Андрей отправился в Венгрию, ко двору Елисаветы, супруги Людовика, по воле ли Ольгерда или по другой причине — неизвестно. Провидение и там его не оставило: в короткое время получил он должности секретаря, проповедника и милостынераздавателя этой благочестивой королевы, несколько раз ездил он с дипломатическими поручениями в Литву и даже оставался некоторое время в Вильнюсе, всегда высоко уважаемый при дворе Ольгерда. Исполняя одно поручение королевы, был в 1377 г. в Риме, где посвящен в епископа серетского (Серет в Валахии) папою Григорием. Папа хотел удержать его при себе, но скорая смерть его, любовь нового епископа к отечеству, малые доходы серетской епархии и желание королевы заставили его возвратиться к её двору, где он принял обязанность канцлера по делам иностранным, так как знал много языков. По воле королевы и вельмож он попал в последствии в число советников, приданых молодой королевне Ядвиге и сопровождал ее в Польшу; живя в таком звании в Бракове, он не мало сдедал для призвания на трон польский Ягайло, которого он давно уже знал и отцу которого был многим обязан, тем более трудился он для этой цели, что искренно любил Литву и усердно заботился об её обращении. «Смело можно утверждать (продолжаем словами рукописи), что первый прочный шаг к обращению Литвы принадлежит епископу Андрею, заслуга эта, скрываемая им, вследствие христианскомонашеской скромности, несправедливо остается в забвении у отечественных историков и это тем несправедливее, что её последствия столь благи и очевидны».иби Таким образом мы знаем хоть одного человека, который, может быть, первый, навел поляков на мысль о призвании Ягайло, в этом случае оп руководствовался отчасти личными своими отношениями к литовскому князю и его отцу и еще более желанием обратить Литву в католичество, что, очевидно, не удалось ему при первой попытке. Его образование, его глубокий ум и особенная привлекательность его характера162 располагали к нему всех его знавших и труды его в пользу Ягайло, быть может, не пропали бы даром, еслиб даже не было тех благоприятпых для того услови&й,; которых мы уже говорнли, И так, личные выгоды магнатов и духовенства, также как и интересы целой Польши (если только Ягтелло согласится креститься и соединит Литву с Польшею), прн усильном ходатайстве Андрея, обратили внимание поляков на великого князя и они, по приведенному известию литовского летописца, стали слать к нему послов, предлагая ему корону и руку польской королевы.
Со стороны Ягайло странно было бы отказываться от такого выгодного предложения, угрожаемый орденое, неуверенный в свойх собственных подданных, которые толпами бежали к Витовту и вместе с ним разоряли его государство, он должен был с радостью ухватиться за представлявшуюся возможность усилиться и обратить в ничто враждебные ему замыслы, будущее, прежде смутное и даже грозное, тенерь представлялось славным и блестящим. Сильно развитое самодюбие внолне удовлетворялось соединением на голове его двух коров, из которых польская не последнею считалась в то время в Европе; чего с величайшими усилиями не мог добиться сын императора, то без всяких пожертвований и трудов предлагалось ему. Молодость и красота Ядвиги, о которой слава гремела по целой Европе и о которой он узнад чрез людей, нарочно для того посланных в Краков, не могла также не сде. лать па него сильного впечатления и, конечно, он не долго думал, чтобы согласиться на предложение краковских па. нов. Согласие его, однако, не было еще достаточно для осуществления задуманного плана, с одной стороны малопольские магнаты пригласили Ягайло без ведома Ядвиги и не посоветовавшись гс великополянами, с другой Ягайло был тав занят своими отношениями к ордену и Витовту, что не мог и думать о каком либо новом ин серьезном предприятии; с обеих сторон, следовательно, нужно было много поработать, чтоб устранить препятствия, Прежде всего Ягайло должен был позаботиться о безопасности своего государства со стороны ордена, всего лучше казалось ему примириться с Витовтом и таким образом лишить орден весьма полезного руководителя и вместе значительной силы, потому что, не говоря уже о многочисленных беглецах, последовавших за Витовтом в Пруссию, вся Жмудь приняда его сторену и чрез него вошла в дружественные связи с заклятым своим врагом, Мы решительно не знаем подробностей этого примирения, понимаем только, что Ягайло, умертвивший Кейстута, покушавшийся на жизнь самого Витовта, не мог пользовагься его доверенностью и должен был представить надежное ручательство в верности своего слова. Бепре, посланные в Пруссию, убедили Витовта поверить брату и склонили его к примирению, под условием возвращения ему отцовских владений, Витовт, Щбстоятельствами своей жизни поставленный въивесьма тяжелое положение, принужденный вымаливать покровительства и помощи ордена, который, как он хорошо понимал, имел в виду только собственные выгоды, должен был рискнуть и дать веру обещаниям Ягайло, который нисколько незаслуживал веры. Что Витовт верил, доказывается прощанием его с орденом: ввдяясь под личиной друга, ов захватил замки Юргенбург и Мариенбург ни обратил их в развалины, избиив или взяв в плен их гарнизоны и только поднявшаяся тревога спасла Мариенведер, Рагвиту, Нейгауз, которым грозила такаяже. участь. Действуя таким образом, Витовт сожигал свои корабли, окончательно разрывал с орденом и вполне отдавался в руки йгелла, характер которого на столько уже нам известен, что мы не удивимся, встречая доказательства того, что он обманул Витовта. На первых порах, однако, Витовт получил владения своего отцаибЗ и, как троцкий князь, издавал грамоты, заключавшия в себе пожалования для города Тракая и для существовавшего в нем православного мовастыря,164 но в том же году (1384) он издал документ, в котором объявлял, что получил от Ягайло Гродно, Волковыйск, Брест и Полесье, с городами Дрогичином, Мельником, Суражем, Каменцем, Бельском я др., значит, только русские владения своего отца;165 о Тракае не говорится ни слова, тогда как сам Витовт утверждал, что был отозван под условием возвращения ему всего княжества Кейстута.ио% Весьма естественно, что Скергелло, которому были отданы Тракай, после бегства Витовта, был весьма недоволен, когда пришлось отказываться от такого хорошего города; очень может быть, что его настояния заставили Ягайло обиануть Витовта, но как бы то ни было, последний был обманут и из этого факта вытевают новые неприятности для обеих сторон и новые для них затруднения. Уже в помянутом документе 1384 года Витовт обязуется не высылать ни к кому послов и не домогаться отцовских владений, Естественно вытекавшая из обмана подозрительность уже окружает его сетью шшионства и документально лишает его прав, принадлежащих каждому государю, связывает его руки, что доставляет вам новый матерьял для обрисовки нравственной личности Ягайло. Но вероятно Витовт знал пословицу: «худой мир лучше доброй ссоры» и потому решился довольствоваться пока своим положением и даже содействовать двоюродному брату в достижении коровы польской, расчитывая, что тогда у него будет много земедь, которых часть, может быть, перейдет в его руки.
Прежде всего усилия литовских князей обратились против ордена, построенный близ Ковна, Мариенвердер справедливо считался ключом в Литве и потому нужно было вырвать этот ключ из рук ордена. С необыкновенною быстротою было собрано весьма значительное войско, которое, под начальством Скиргелла, Витовта и еще других одиннадцати князей, двинулось к названному замку, в вонце сентября его обложили со всех сторон, прекратив все подвозы и бдительно стерегли Неман, так что никто не мог подать помощи осажденным, днем и ночью гремели орудия и действовали огромные осадные манины. Четыре недели уже длилось облежание и хотя осаждающие ие достигли еще видимого успеха, но гарнизон уменьшался, слабел, помощь не приходила и геройские усилия коменданта, Генриха Кле, не надолго могли удержать неприятеля, Блеснула, было, на время надежда на спасение: осажденные увидали приближение орденского маршала Конрада Валленрода, но литовцы не допустили его к Мариенвердеру и скоро начавшиеся морозы заставиди его возвратиться назад. Наконец отличные артиллеристы Ягайло, набранные из русских, известных своим искуством в этом деле,167 пробили стену, немцы закрыли брешь бомбардою, русские сбили ее своими меткими выстрелами и начались штурмы. Генрих Кле был убит и гарнизон, без предводителя, с ужасом видя, что нецриятель обкладывает стены соломою и другими легко горящими веществами, не решался противиться долее и сдал город. Ягайло был сильно раздражен таним энергичеспим сопротивлением, он собственными руками отрубил голову одному рыцарю и приказал умертвить несколько других, несмотря на то, что обещался сохранить жизнь оставшимся защитникам сдавшагося города. Орден понес огромные потери: одних рыцарей погибло168 и 50 было взято в плен, не говоря уже о простых солдатах; долго не мог он оправиться от своего поражения и, понятно, какия чувства питал он к Витовту, тав отблагодарившему его за оказанное покровительство. Ягайло торжествовал; с одной стороны он сделал невозможным новое сближение Витовта с орденом, с другой он захватил три пограничных замка, которые так облегчали впадения рыцарей, в Литву; но орден не долго предавался отчаянью, с свойственною ему деятельностью, он немедленно стал искать средств поправить свои обстоятельства, т. е. снова облегчить себе возможность набегов на литовскую землю. Он вошел в сношения с Звиовитом, князем мазовецким, который, вследствие недавнего разорения Мазовии, а, может быть, и вследствие дошедших до него слухов о замыслах Ягайло на корону и руку Ядвиги, к тому же небуждаемый нуждою в деньгах заложил ордену за 3600 коп чешских грошей, часть области, называвшейся 5кагзхе (еасетге). В авте, написанном по этому случаю, прямо сказано, что означевная местность уступается ордену, потому что она прилежит к языческим странам и оттуда удобно делать на них нападения, вследствие чего орден даже имеет право строить в ней замки,169 Не обращая внимания на увеличивающияся таким образом средства ордена п пока считая себя безопасным с его стороны, Ягайло выслал торжественное носольство в Краков. Во главе посольства, в качестве «главного, начального посла» стояд Скиргелло,170 родной Брат м нанбодее деятельный и усердный сотрудник Ягайло. С самого вступления ма престол последнего мы видим крепкую связь между ним и Скиргеллом: Скиргелло ведет переговоры с рыцарями и даже ездит в Ливонию и Пруссию171, он же является посредником между Ягайло и Кейстутом, он сопровождает Кейстута в кревское заклю-. чение и также несет ответственность за изменнический с ним постукок, он главным образом предводительствует войском в борьбе с орденом, после бегства Витовта. Не всегда, как мы знаем, удавалось ему, случалось и терпеть за преданность брату, так Полочане, не желавшие иметь его своим князем, нанесли ему тяжелое оскорбление, но за то преданноеть его была награждена лучшим уделом в Латве, княжеством троцким.172 Главнейшее событие в жизни Ягайло совершается также при его участии, ему главным фбразом поручено это дело и ему собственно даны все необходимые полномочия, Вторым членом посольства был Борис, князь суздальский, женатый на сестре Ягайло Агриппиве;173 их сопровождали Ольгимунт, князь годьшанский174 и Ганулон, староста виленский, тот самый, которого мы уже видели сторонником Ягайло в борьбе с Кейстутом. Послы везли богатые подарки для Ядвиги и краковских панов и вместе с тем такие обещания от имени Ягайло, которые должны были расположить к нему все парги: и) великий князь обязывался вместе с своими братьями и родственниками, которые еще не окрестились, боярами и земянами принять римско-католическую веру; 2) обратить свои сокровища на отъискание и восполнение потерь и утрат обоих государств, литовского и польского, 3) освободить всех польских пленников, взятых во время войн Литвы с Польшею и 4) наковец соединить свои литовские и русские земли на вечные времена с вероною польской.175 В этих обещаниях было все, чего могла желать Польша: и расширение границ, и безопасность от врагов, которые не будут так грозны после соединения с Литвою и наконец вечная слава обращения в христиавство целой страны. Было чем увлечься и, хотя до сих пор великополяне не выразили своего согласия на призвание Ягайло, можно было расчитывать, что они не будут противыться в виду таких блестящих обещаний. Теперь требовалось только согласие Ядвиги и её матери и потому нам следует пристальнее взглянуть на Ягайло, как на человека, определить точнее, что он приносил собою своей будущей супруге, которая, но молодости, едва ли понимала значение сделанвых им обещаний и, конечно, хотеда найти в нем не матерьяльное усиление своего государства, а человека достойного любви.
В описываемое время Ягайло достиг уже полной зрелости: ему было около 34 лет176 он отличался наружностью, которая производила приятное впечатление:177 среднего роста, с маленькой, к верху заостренной головой, почти обнаженной, он имел продолговатое, худое, съуженное к подбородку лице, освещенное маленькими черными глазами, которых особенность заключалась в том, что они никогда не оставались спокойными, а постоянно бегали из стороны в сторону, большия уши, при худом теле и длинной шее не могли, по иашему мнению, придать особенной красоты его Фигуре, с легкостью которой вовсе не согласовались грубый голос и быстрая речь, отрывисте вырывавшаяся из уст, осененных длиннымй, но тонкими усами. В характере его видим соединение самых разнородных крайностей: много дурного, отчасти хорошее и наконец такие черты, которые но неопределенности своей затрудняют изследователя, иногда просятся в первую категорию, иногда во вторую. Что постоянно поражает в Ягайло, это его лень, полная и безграничная, сначала, когда он управлял только Литвою, большую часть трудов ов возлагал на Скиргелла, впоследствии, когда он сделался королем польским, все дела сосредоточились в руках магнатов и сеймов, гораздо чаще собиравшихся при нем, чем при его предшественниках и тем более важных, что им уже предшествуют сеймики т. е. местные съезды шляхты. Отдавный лени Ягайло спит до полудня, нотом нежит свое тело в бане и остальную часть дня проводит за столом, неумеренно [потребляя всякие яства и разговаривая с своими любимцами, труды военные и управление государством он сваливает на других и вовсе не заботится о том, как идут дела в подвластном ему крае. Лень телесная соответствует умственной, ум его отличается тою же недеятельностью, как и тело: он не глуп, но понимание его слабо и, как все недалекие люди, он очень долго не замечает сделанной ошибки, а заметик, не сознается в ней. Одно только выводит его из бездействия: страстный охотник с детства до самой смерти, он ежегодно охотится от начала октября до конца января, эти четыре месяца он не выходит из лесов, не сообщается с остальным миром и живет с медведями, турами, зубрами и другим населением дремучих литовских лесов; случается ему охотиться и в другое время года, В лесах и пущах Ягайло преображается, это уже не прежний, ленивый и тяжелый человек, это атлет, с удивительным терпением переносящий зней и холод, голод, жажду и чрезмерную усталость, он весь отдается охоте, которая для него не простая забава, а страсть, охватывающая все его существо, заставляющая забывать все остальное, Вид тура, говимого собаками приводат его в воскищение, он мчится за ним, ободряя своих спутников, обещанием богатых наград заставляя их забывать усталость и приходит в блаженный восторг, когда измученный зверь, со всех сторон окруженный, падает под смертельным ударом. Поразивший зверя делается самым любезным ему человеком и нет награды, в которой бы Ягайло отказал ему. Таким горячим охотнвиком Ягайло остался и в глубокой старости: в 1426 году, когда ему было уже около 75 лет, окотясь в 5еловежекой пуще и гоня зверя по непроездным местам, он упал с лошади и сломал себе ногу, что, впрочем, неотъучило его от подобных подвигов. Другая черта, побеждавшая его физическую и нравственную лень, заставлявшая его думать о приискании мер, безпокоившая и водновавшая его, была забота о своей безопасности. Кав все слабые и неразвитые умы, Ягеллб чувствовал себя под влиянием каких то грозных, таивствевных сил, которые могли повредить ему, могли нарушить его благосостояние и разрушал их враждебное действие средствами столь же безсознательными, сколь темно и сбивчиво было понятие о грозившей откуда то опасности, Много заботился он, чтоб, вставая с постели, не стать прежде левою,а непременно правою ногою, брея бороду, он собирал срезанные водрсы и обмывад их чистою водою, что должно было иметь какое то благодетельное последствие, выхода из дома, он всегда три раза повертывался на одной ноге и три же раза бросал за себя сломанную соломенку, Кроме этих, конечно, мало действительных средств, которые он, по свидетельству польских летописей, заимствовал у своей матери, были и другие, имевшия, может быть, некоторое разумное основание, Часто господствовавшая в то время зараза итак называемое моровое поветрие породили множество лекарств, которые предохраняли, действительно или нет, от заражения. Ягайло постоянно упетреблад одно из вих и не боялся повальных болезней,178 Легкость, с которою, в средние века, отправляли на тот свет людей посредством яда, также возбудила его внимание, тем более, что многие из его родных погибли таким образом. В 1392 г. внезапно умер его дюбимый брат Александр Вигунт и молва принисывала смерть его яду,179 в 1395 году погиб таким же образом другой, не менее любимый брат, Скиргедло;180 в 1393 Генрих мазовецкий, женатый на сестре Ви. товта и181 сыновья последнего, как кажется, были отравлены рыцарями;182 в соседних странах, с которыми Ягайло был в постоянных свошениях, очень часто случались подобные преступления, так что было много примеров, которые указывали на возможность внезапной, насильственной смерти и заставляли подумать о средствах
в. предотвратить ее. Ягайло тем более должен был её опасаться, что первый вступиль на путь насилия и погубил родного дядю. Постоявно окруженный преданными людьми, он не боялся внезапного нападения, но яд, как ему было известно, мог проникнуть так незаметно, что никакая преданность не остановит его и вот составляется целая система, целый ряд правил, сиедуя которым, Ягайло надеется избегнуть отравления, Он не пьет вина и никаких охмеляющих напитков, потому что часто отравляли, пользуясь опьянением тех лиц, от которых хотели избавиться; он любит хорошия, сладкия груши, но ест их украдкою, сам срывая с дерева или убедившись, что они приготовлены не для него, это он делает потому, что часто отравляли посредством плодов, по той же причине он принимает одежду, посуду, ножи и все необходимое для стола только из рук особо для того назначенных, вполне ему преданных людей, К довершению своей безопасности он приказывает ежедневно ставить на своем столе, в сосуде из чистого золота, растение Ореиориозяши ипираиши (иапрпе @е зегрепи), которое должно было парализировать губительное действие яда, если он, как нибудь, будет пм принат, не смотря на все означенные предосторожности. Сколько известно, это растение вовсе не имеет той силы, какую приписывал ему Ягайло, как кажется, оно имеет свойство заживлять, затягивать раны, но, конечно, Ягайло ошибался, потому что ошибались его современники.183 Очень может быть, что подобная, вечная забота о предотвращении какой то невидимой опасности внушена была ему матерью, влияние воторой вообще сильно отзывается на любимом сыне; её то излишней нежности и заботливости о Физическом только воспитании обязан Ягайло полнейшим отсутствием всякого образованин, всяких сведений: он не умел ни читать, ни писать, проме русского (ни, конечно, литовского) не знал никаких языков и даже по польскп невыучидеся говорить хоронго; а между тем литовские князья пмели достаточно средств для образования и не нуждались в учигелях, которых легко находили в пленных или добро. вольно бежавших к ним рыцарях. Отец Ягайло был воспитан рыцарем, который, попав в неволю, девять лет жил при дворе Гедимина, в качестве учителя его сыновей,184 Двоюродный брат его Витовт, кроме чтения и письма, знал языки немецкий и отчастя латинский, чему научился у своего воспитателя, орденского рыцаря, Ганно Ф. Винденгейма, сперва пленника, а потом друга Кейстутова, жившего в Тракае, до самой смерти,185 есть даже известие, что Витовт не был чужд тех научных познаний, которыми располагала Европа Хи им Хе веков г известный английский богослов, Томас Валъден, знаменитый своими спорами с Гусситами и ВиклеФистами, воторого король английский Генрих И употреблял для переговоров между орденом и Ягайло, пробыл некоторое время при дворе Витовта, наставляя его в истинах христианства и, что весьма вероятно, передавал ему и другие свои сведения.186 Странно было бы предполагать после этого, что Ягайло, любимый сын, предназначенный царствовать, лишен был средств к образованию и действитедьно, мы встречаем свидетельство, что при детяхь Ольгерда были учвтели и учительницы по разным предметам.187 Ничего, однако, не вышло из их усилий и Ягайло 0стался ничего незнающим, не умеющим даже читать и пи. сать, вероятно потому, что нежная мать, не желая утомлять любимого сына учением, избавляла его ог трудов, которые, даже по мнению язычника Кейстута, были необходимы и полезны его детям. Эта безпорядочность воспитания и разслабляющее влияние безразсудной материнской любви объвсняет излишнее суеверие Ягайло и многие неопределенные черты в его характере. Говорят, что он имед превосходное сердце, был добр и мягок, но доброта его весьма странным образом уживалась с жестокостью и деспотивмом; на первых порах своего самодержавного правления в Литве, сам создав себе ряд безпокойств и тревог своим поведением относительно Кейстута, он с решительностью, часто отличающею слабых людей, берется за самые жестокия средства, чтобы устранить им же порожденные затруднения: ом умерщвляет дядю и покушается на жизнь брата, с которым, кроме родства, был связан дружбою. Раздражаянсь до бешенства, он поступает так, как никогда бы не поступил в спокойном состоянии.188 Сделавшись королем польским, королем ограниченным, он тяжело сносит это ограничение и когда крестьяне одного из сел, принадлежавших гнезненской архиенискоши, отказывают ему, на освовани&и привилеев, в стации, он приказывает силою забрать у них все необходимое для него и многочисленной свиты. Впрочем, во второй половяне своей жизни Ягайло действительно делается мягче и снис. ходительнее, что объясняется с одной стороны необыкновенным счастием, необыкновенными успехами, которых он достигает без всякого труда, а с другой и тем, что польские паны, не желая иметь государя самодержавного, сдерживали в нем его деспотические и жестокие порывы. Легко проливавший сначала даже кровь родственников, он ужасается впоследствии лишить жизни осужденного на смерть преступника, потому что его мучит воспоминание о смерти Кейстута, он отлично награждает всякую заслугу и своею щедростью делает воинов более храбрыми, а администраторов более искусными, потому что он сам недеятелен и рад награждать тех, которые делают сго дело, а ему позволяют лениться; но и щедрость его, не управляемая разсудком, внадает в вредную крайность, переходвт в расточительность, Польские летописцы прямо говорят, что он давал более, чем позволяли средства страны и пстощая таким образом государственную казну, не имел денег на необходимое, Замки и крепости, защищавеие население, разваливались, потому что це было средств их поддержкввать; кроме того щедрость его часто обращалась на людей недостойшых, ничего пе принесших на пользу Щбщую. Довельно было принадлежать к етф пружку, в числу людей, везде его сопровождавших, подобно ему ленивых и недеятельных, чтобы получить все возможные награды, еще еолее осыпались милостами теварищи его эхотничьих подвигев. Польские павы и прееде отличавшиеся корысто любием, дорого продававпие свои услуги, сделались еще жаднее при Ягайло я безцеремонно выпрашивали у него различные пожалования прав или денег; большая часть грамот, изданных от имени Ятелда, непременно содержит в себе вакое нибудь пожазование,189 Легкость получемия подачки развила в тогдашнем польском обществе бевнравствеввую привычку безпрестанно просить себеп разых милостей и даже Ягайло, неотличавшийся проницательностью, заметил такое направление и положил себе за правило давать только половину того, что просили, разумеексн, после этого, стали запрашивать вдвое. Отсюда же может быть ебъяснен другой обычай, вкоренившийся в Польше, обеачай делать подарки: особенно любиляпаны приносить что нибудь в дар Ягайло, потому что н вфегда отдаривал втрое и вчетверо, также щедро вознаграждал он и за оказываемое ему гостеприимство. Расточительвость Ягайло доходила даже до такой степени и сделалась так общеизвестна, что папа
Мартин И счел своею обязанностью напомнить ему о Ёе. режливости в расходовании государственного достояния,190 Не смотря, однако, на это неумелое распоряжение щедростью, в вечную заслугу ему можно поставить, что он всегда благодетельствовал вдовам, сиротам и всем истинно нуждающимся, которые приходили к нему за помощью, о чем согдасно свидетельствуют все источники. Соображая все сказанное об этой черте характера Ягайло, невольно приходим к заключению, что он старался задарить всех и тем привязать к себе сердца своих подданных, так как в собствевной личности сам не находил качеств, которые внушают любовь и уважение. В этом случае он составлял совершенную противуположность с Витовтом, который «любил обязывать более дичною благосклонностью и предупредительностью, нежели дарами191, Тем вероятнее подобное предположение, что Ягайло, вероятно сознавая свою умственную скудость и постоянно опасаясь уронить свое достоинство, был очень требователен и взыскателен в деле выражения внешних знаков ввима-192 и почтительности, орден имел много неприятностей оттого, что некоторые выражения в письмах его к Ягайло, показались последнему грубыми и оскорбительными,193 потому же любил он лесть, так как собственное, на половиву затаенное, скрытое сознание недостатков приятно поражалось речами, не только не упоминавшими о недостатках, но превозносившими небывалые достоинства. Эта черта характера Ягайло объясняет многие его качества: вытекавпая из неё подозрительность ставила его под особенно сильное влияние людей, чем нибудь снискавших его доверие, сделавшихся его приближенными, раз уверовав в них, часто сомневающийся и колеблющийся, он поступал так, как они желали, а не как требовали обстоятельства; отсюда ясно вндно, как часто бывал Ягайло игрушкою своих приближенных и как легко было последним опутать его своими ивтригами, Смерть Кейстута, по ясному смыслу источников, есть дело доверенных лиц Ягайло, но это нисколько не уменьшает его виновности, потому что одын он мог дать последнее, окончательное приказание. А сколько терпели от его несамостоятельности и подозрительности его жены, даже необыкновенно строгая жизнь Ядвити, которую вела она после брака, не спасла её от обвинения в неверности, доказанная несправедливость этого обвинения не помешала Ягайло наложить такое же пятно на честь своей втерой и, позднее, четвертой супруги. Эта лег. кость, с когорою он относидся к их доброму имени может служить лучшим доказательством, что он ни любил их, да и едва ди он был способен любить? В отпошениях к женщинам Ягайло отличался только излишнею чувственностью: пережив четырех жен, он награждал своею благосвлоиностью и многих любовниц, вторую жену свою, Анну, ов не любил только потому, что она быдла не довольно хороша собой, хотел развестись с нею и долго сердился на тех, ноторые посоветовали ему на ней жениться.
Влияние замеченного нами невысокого представления о своих способностях проглядывает и в политических рас.- поряжениях Ягайло, он обыкновенно держался выжидательного, не резкого образа действий, а любимой его поговоркой, с которой он обращался на войне к солдатам, было: наперед не порывайся, назади не оставайся», т. е, не бросайся на врага с порывистою, все забывающею храбростью, но выжидай елучая поразить его так, чтобы самому остаться целым. Другое его любимое присловье: «слово вылетает воробьем, а возвращается волом», не соответствовало его привычее в болтливости, вследствие которой он не мог ничего утаить и часто выбалтывал важные государственные тайны. 193.
Такоеа нравственная личность человека, которого по. ляви призывали ма трон, хотя в нем не было ничего, чем должен отличаться король, не должно, однако думать, что поляки ошиблись, не разсмотрели хорошо, с вем имеют деле, нёапротйв, они знали, что призываемый ими кпязь, человеке простого, даже слабого ума,194 человек безхарактёреый, но это то и было им нужно, потому что при таком короле они смело могли расчитывать на еще большее расширёяие своих, и без того широких, прав и вольностей, Несмотря на состоявшееся призвание, современники весьма неуважительно относились к Ягайло и находили его недостойным занимаемого им положения, известный Яв Кропидло, епископ куявский и князь опольекий, пируя однажды во Вроцлаве с императором Сигизмундом, так отвечал ему, когда император, разгореченный вином, слишком уже много хвалился своими заслутами цериви и государству: «что ты говоришь о своих заслугах, когда также, как Ягайло, ничего не имеешь в себе королевского, кроме титула; оба вы недостойны своих корон и место ваше между слугами, потому что оба вы невольники своих страстей, он к охоте, а ты к телесным утехам, государства же христианские пропадают под вашим управлепием. Если бы я имел власть от Бога, то никода бы не творил Сигизмундов или Ягеллов, а всегда одних только Витовтов», 1ие
К довершению характеристики Ягайло мы дозжны прибавить, что известия, приводимые всеми летописями о простоте его одежды, о нелюбви к украшениям из золота ни дорогих каменьев, не совсем верны, с одной стороны, мы знаем, что он подарил Спытку свои сандалии, богато украшенные вамёньями, се другой гедеф@’ы ксаееюеиые пе данные Ишездецким, доказывают разнесбразие н богатстве еге гардероба: еге неекани шились из бархата, англйекого ибр№сельского сукна, шиуна котерако вв то время ситоижа Зй гривны, что, по вЫчнеиинию Чанёго, сеставляете 1056 польских злотых, (принимая цениоёть женеиы кфяца КИПи етолечи), на подкладку упоитреблялась таета, а другин чеетип коспова делались из аедаби н разныхе тнелковых материй, встречаются даже, соверинённе в противность утверждению Даугтома, каФтаны, шниты? иоихотем. Кго окружающие быили аетевцы и еще более русские, сделевшие королем жюльским, ов пе забыл своёио прежнего государства, ежегодно проводил он в нем по нескольку жесяцев и сохранил вкусе ко все. му русскому, внушенный сему матерью: около кеио мы ведим русскихе пиёарей, т. е. секретарей, работавшие на него ремеслевнини — русёжие и даже в искусстве он остается верен тому, к чему привык, живя между русскими: так, но свидетельству Длугома, он украшал птестроевный им в Польше церкви греческою скульптурой, т. е. такей, кбторая предпочиталась русскими; ёто придворные музыкавты, лютвисты и флейтисты были также русские,196
Такому жениху доставалась невеста, поражавшая своею молодостью, красотою и образованием, которое было доступно в то время, ей шел и5-й год, в целом мире, говорит Длугош, ие было подобной красавицы, а, по мнению Вановского, ее можно было сравнить только с знаменитой Еленой греческой;197 но не одни поляки восхищались своей коро. левой, и за границей прославляли её наружность, в Италии где даже не знали её иженй и называли её по имеви отца, говорили, что во всех странах света была громна молва о блистательной красоте королевы Лиюдвики. Эта молва быдла причиною, что краковский двор был постоявно переполнен иностранцами, которые нарочно приезжали, чтоб посмотреть на королеву красавицу.198 Восвитана она была в Бене, где получила чисто светское, т. е. более или менее, ввешнее воспитание. Влиявия, которые окружали ее в столице Австрии, могут быть вазваны вполне неблагоприятными; пример австрийского князя, Альбрехта, при дворе которого жила Ядвига, едва ли мог научить ее чему нибудь. Альбрехт не занимался делами правления, он проводил свое время или наблюдая течение небескых светил, или строя сеСе% роскошные дворцы, окружая их прекрасными садами, устраивая зверинцы и водопроводы или, наконец, запираясь в картезианский монастырь, где сокрушался о грехах своих, при чем никто не смел называть его иначе, как «брат Альбрехт», Редигиозный фанатизм, раздуваемый картезиянами, заставлял его, по выходе из монастыря, с благочестивою яростью набрасываться на евреев и тех, которые были известны своею нетвердостью в вере и еретическими мнениями. Несчастные погибали на кострах или вечным заключением платились за свободу религиозных убеждений. Таким образом, князю Альбрехту решительно не было времени заняться маленькою Ядвигой, да и по существовавшим в в то время понятиям, женскому воспитанию не придавали большего значения: дач лиц высокопоставленных оно скорее было дрессировкой, приучавшей их держаться в их будущем высоком положении, сообразно требованиям придворного этикета. С другой стороны, самое общество венское не могло подействовать на нее бдаготворным и развивающим образом; это общество, поставившее своею задачей возможно веселее проводить время, отличалось далеко не нравственным характером, оно оказало бы положительно вредное влияние, если б его безнравственвность, его страсть в удовольствиям не искупались несколько тою религюзностью, тем благочестием, которые, не смотря на видимое противуречие, составляют одну из черт, характеризующих средние века Подобно тому, как князь Альбрехт вдруг оставлял свои любимые завятия и запирался в монастырь, так и светские дюди сменяли свои шумные и безнравственные удовольствия благочестивыми подвигами молатвы и покаявния,199 Знакомые подробно с жиз. нью Ядвиги, мы можем смело утверждать, что окружавшая ее с детства безнравственность не коснулась её чистой природы, напротив временная религиозность веселого населения Вены привилась к ней так сильно, что уже на200 году ее называют особенно благочестивой и преданной вере.и°°.