Br
Брестчина
Производит · Предлагает · Приглашает

Период II. Князья, бояре, шляхта и вероисповедания: перевод на русский

Период II. Князья, бояре, шляхта и вероисповедания. С. 33-52. Перевод на русский.

4. Князья. Бояре. Шляхта

Литература: Бартошевич, «Титулы kniaź и książę»; Яблоновский, «Ревизия замков»; Владимирский-Буданов, «Поместья»; Довнар-Запольский, «Государственное хозяйство», глава 6; Любавский, «Сейм», главы 4 и 5; Грушевский, «История», том V, глава 2; Лаппо, «Великое княжество», глава 2; Леонтович, «Бояре и служилые люди»; его же, «Правоспособность»; Любавский, «Очерк», главы 11–14, 20–22; Барановский, «Из истории феодализма в Подляшье»; его же, «Подляшье»; Яблоновский, «Подляшье»; Лаппо, «Повет», глава 3; Кутшеба, «Уния», часть I, глава 2; Радзиминский, «Ещё о титулах kniaź и książę»; его же, «О тождестве титулов»; Яблоновский, «Литовско-русские князья». К вопросу о гербах относятся: Яблоновский, «Новейшие геральдические теории»; его же, «К вопросу о средневековой литовско-русской геральдике»; Малецкий, «Значение Городельской унии»; Пекосинский, «Об источниках русской геральдики»; Семкович, «Братство»; его же, «К вопросу о происхождении»; Халецкий, «О происхождении»; его же, «Спорные вопросы».

Заимствование польского понятия шляхты. Общественные отношения в Литве основательно преобразились отчасти под действием естественного развития, но в большой мере — под влиянием Польши. В Польше уже к концу XIV века сложились резко разграниченные сословия, опиравшиеся на особые привилеи. Во главе общества наряду с духовенством стояло шляхетское сословие. Оно отличалось от остальных не только собственными земскими привилеями и гербами, резко выделявшими его среди общества, но и равенством прав и вольностей внутри своих пределов. Между шляхтой различий не было; небольшая группа шляхты низшего разряда, владык, быстро исчезла бесследно. Это понятие польского шляхтича было перенесено в Литву. Впервые название шляхтича употребили в Городельском привилее, акте унии 1413 года. Однако уже первый привилей 1387 года определяет боярские права по образцу прав польской шляхты. Позднейшие земские привилеи всё точнее устанавливают отношение складывавшегося шляхетского слоя к великому князю, заимствуя, иногда прямо копируя польские постановления, а иногда включая положения, неизвестные польским земским привилеям, но внесённые лишь для приближения литовского строя к польским нормам. Городельский привилей 1413 года и следующий, 1434 года, перенесли в Литву также сложившуюся в Польше организацию шляхетского сословия, введя признаки шляхетства — гербы.

Однако уподобить литовский общественный строй польскому было нелегко. Польша не только значительно опередила Литву в развитии: с самого начала литовское развитие пошло в ином направлении. Польша не знала подчинения одних людей другим, а этих — третьим. Здесь рыцарство представляло собой относительно однородный слой, легко способный превратиться в равноправную шляхту. Княжеская семья, не слишком разросшаяся, не ставила вопроса об определении положения князей в обществе: они всегда стояли над обществом и оставались правителями.

В Литве было иначе. Здесь общество имело целый ряд ступеней, а отдельные слои так сливались друг с другом, что порой было трудно установить границу одного и начало следующего. Наверху находились князья разного могущества, затем бояре, между которыми также существовали весьма значительные общественные и хозяйственные различия: одни могли сравниться с князьями, другие почти соприкасались с низшими слоями, наиболее выдающаяся часть которых, в свою очередь, по примеру бояр несла военную службу. Были князья второго разряда, зависимые от других князей; бояре второго разряда, зависимые от многочисленных князей и выведенные из непосредственной власти великого князя; были даже бояре, зависевшие от бояр. Потребовался труд почти двух столетий, прежде чем этот общественный организм, отличный от польского, приспособился к принесённым из Польши формам, был в них втиснут и из князей и бояр наконец сложился новый слой, уже называвшийся шляхтой. В XVI веке это развитие в значительной мере завершилось, ещё до Люблинской унии, хотя некоторые следы особых форм обнаруживаются и позднее.

Это правовое преобразование высшего слоя в Литве совершили главным образом земские привилеи.

Развитие привилегированного положения высших слоёв, прежде всего бояр, которых привилеи касались в первую очередь, в двух отношениях существенно отличается от развития рыцарства Западной Европы, особенно Польши. В других странах сначала за привилеи боролась церковь; лишь затем за нею, беря её за образец, следовал воинский слой и перенимал её требования, разумеется, с соответствующими изменениями. В Литве этого не было: здесь первый боярский привилей появился даже раньше первого привилея духовенству. Вторая особенность состояла в том, что на Западе земские привилеи целому сословию появлялись после того, как ряд отдельных лиц уже добился для себя особых пожалований. В Литве же земский привилей возник первым, когда особых привилеев отдельным лицам ещё совершенно не было.

Объяснить это можно лишь заимствованием польских установлений, перенесённых на литовскую почву раньше, чем земские привилеи могли бы возникнуть естественным путём. Заимствование совершилось ради того, чтобы, обеспечив боярам определённые свободы и вольности, склонить их к соединению с Польшей и к католической вере. Поэтому литовское боярство получило привилеи раньше, чем получило бы их при естественном ходе вещей. Связь с Польшей и желание укрепить унию стали причиной выдачи и следующих привилеев: в 1413 году постановления о привилеях включили в акт унии; акты 1432 и 1434 годов были тесно связаны с соглашениями об унии; привилей 1447 года позволил возобновить унию. Благодаря этому бояре проходили ступени получения прав быстрее, чем могли бы при естественном ходе вещей, а относительно — раньше, чем их получила польская шляхта.

Содержание земских привилеев. Для литовских бояр первостепенное значение имело правовое определение их отношения к земле, на которой они сидели, обеспечение прав на эту землю, которую они держали по милости великого князя и которую он мог в любое время отобрать. Бояре стремились получить полную собственность на землю, подобно польской шляхте. Уже первый привилей, 1387 года, гарантировал боярам право совершенно свободно распоряжаться унаследованной землёй, пользоваться ею по своему усмотрению и отчуждать её. Однако это относилось лишь к наследственным владениям, а не к полученным от великого князя в награду за службу. Городельский привилей 1413 года распространил это право также на выслуженные имения, если бояре получили их как наследственные и великий князь выдаст об этом грамоту: такими владениями они тоже смогут свободно распоряжаться. Однако отчуждение подобных имений допускалось лишь с согласия великого князя. Очевидно, оговорка должна была обеспечить военную службу при переходе имений в другие руки. В последующих привилеях вопрос свёлся лишь к формальному требованию совершать акт отчуждения перед князем или его должностными лицами. Но наряду с полностью отданными им владениями бояре имели полученные от великого князя имения, которыми обладали не на вечном праве. Ими можно было пользоваться лишь согласно условиям пожалования, как прямо отмечал привилей 1434 года. В привилее 1447 года Казимир пошёл значительно дальше: он уравнял боярские права на имения, пожалованные Витовтом и Сигизмундом, с правами на наследственные владения. Иначе говоря, эти имения перешли к боярам в неограниченную собственность. Сохранились ограничения собственности на владения, пожалованные великим князем после смерти Сигизмунда, то есть после 1440 года. Так осталось и впоследствии.

Наряду с определением отношения к земле бояре получили в привилеях обеспечение личных вольностей. Первый привилей 1387 года гарантировал им право по своей воле выдавать замуж дочерей, родственниц и вдов, без вмешательства великого князя. Привилей 1434 года дал гарантию, что великий князь не будет произвольно наказывать бояр, а лишь после судебного разбирательства. Ещё точнее этот принцип сформулирован в привилее 1447 года: боярин не может быть наказан денежным штрафом, конфискацией имущества, заключением или телесно иначе, как после признания виновным в суде с соблюдением процессуальных форм и при личной явке как ответчика, так и истца. При этом ссылались на польские обычаи: речь шла о принципе, ранее принятом в Польше в 1422 и 1425 годах и известном под названием neminem captivabimus nisi iure victum — никого не заключим под стражу иначе, как изобличённого по суду. Литовские привилеи сформулировали этот принцип точнее и шире. Тот же привилей 1447 года установил строго личную ответственность за преступления: никого нельзя наказывать за преступления родственников или слуг, кроме случаев государственной измены. Наконец, он же разрешил свободно покидать Литву ради приобретения состояния либо по рыцарским побуждениям, лишь бы не отправляться во враждебные земли.

Значительно медленнее бояре получали освобождение от разнообразных повинностей, которые должны были нести со своих владений в пользу великого князя. Хотя уже привилей 1387 года с некоторыми исключениями освобождал их от служб, это, по-видимому, означало лишь, что самих бояр нельзя было лично к ним привлекать. Сохранённая актом 1387 года обязанность строить новые замки и чинить старые оставалась в силе и по следующим привилеям, 1413 и 1434 годов. Только в 1447 году были введены весьма существенные облегчения: отменили предоставление подвод и кошение сена в княжеских владениях, а обязанность строить и чинить замки ограничили, упразднив доставку камней, брёвен и дров для обжига кирпича и извести. По-прежнему сохранялись обязанности строить новые мосты и ремонтировать старые, чинить дороги и давать стацию. Зато в отношении даней привилей пошёл весьма далеко, отменив и дякло, и серебщину. Это важнейший из земских привилеев, особенно благодаря освобождениям от повинностей, и значение его для Литвы сопоставимо со значением Кошицкого привилея 1374 года для Польши. При сравнении с Польшей в Литве обнаруживается любопытное явление: в Польше сначала последовали освобождения от повинностей, а затем политические вольности; здесь было наоборот. Кроме того, польские привилеи сильно ограничивали военную обязанность шляхты, тогда как литовские не содержали на этот счёт никаких постановлений. Поэтому военная служба сохранилась здесь в прежнем полном объёме.

Таковы главные постановления земских привилеев в пользу бояр, а затем, начиная с акта 1434 года, также князей. О других ограничениях великокняжеской власти, также содержавшихся в привилеях, о постановлениях государственного устройства и управления, получивших здесь правовую форму, а равно о весьма редких положениях судебного права я буду говорить в соответствующих местах.

В областных привилеях реже встречаются постановления, обеспечивавшие положение общества перед властью. Но они всё же есть, причём выросли на собственной почве, без заимствования. Их становится больше, когда на эти земли начинают воздействовать земские привилеи и хотя бы отчасти служить образцом.

Защита от наказания без суда содержалась уже в первых, утраченных привилеях Витовта Полоцкой и Витебской землям: великокняжеский наместник не мог «без исправы казнити», подвергать пыткам или заключать в тюрьму. Позднейший Полоцкий привилей Казимира рассматривал это ещё подробнее и вводил принцип личной уголовной ответственности. В Киевской области запрещение наказывать без суда ввёл лишь утраченный привилей 1471 года, в Жемайтии — привилей 1492 года; другие его не содержат.

Определением отношения бояр к земле эти привилеи не занимались. Они давали освобождения от повинностей в пользу князя, но гораздо более скудные, чем земские привилеи. Так, в Жемайтии Казимир оговорил: от кошения сена на господарских дворах свободны те, кто не косил его при Витовте и Сигизмунде; бояре свободны от работ при укреплениях и заставы, то есть караульной службы в них, как были свободны уже при Витовте и Сигизмунде. Но ещё в 1492 году Жемайтский привилей подтверждал обязанность платить куницу. Волынь была освобождена от поволовщины в 1501 году, Киев — от подымщины в 1529 году. В Полоцкой и Витебской землях уже Витовт отменил стации наместника; позднее отменили службу бояр и горожан на господарских дворах. Полоцкая земля, кроме горожан, получила освобождение от серебщины около 1451 года. Расширение освобождений от повинностей в этих землях последовало лишь с распространением на них земских привилеев.

Гербы. Наряду с получением привилеев от монарха второй основой организации шляхты повсюду было возникновение особых знаков, отличавших её от других сословий. Таким наследственным знаком служили гербы. Литва не знала гербов в этом смысле. Хотя в литовских и русских областях Великого княжества отдельные лица уже пользовались знаками, похожими на гербы, те не имели гербового значения: этим землям было чуждо западноевропейское понятие шляхетства, составной частью которого являлся герб.

Герб был перенесён в Литву лишь Городельской унией 1413 года. Сорок семь польских родов приняли каждый к своему гербу по одному литовскому боярину. Следовательно, произошло массовое принятие литовских родов в польские шляхетские роды в лице их наиболее выдающихся представителей. Разумеется, гербовые знаки были приняты как наследственные. Это единственный известный истории случай такого массового пожалования шляхетства, единовременного распространения основанной на гербах шляхетской организации на весь высший слой государства. Однако Городельскую унию с Польшей заключила лишь Литва в узком смысле. Более того, пользоваться свободами и правами, данными в Городле актом Ягайло и Витовта, допускались лишь исповедовавшие римско-католическую веру. Поэтому к принятию со стороны польских родов были допущены только семьи литовских бояр, с исключением русского населения даже в пределах Литвы в узком смысле. Лишь привилей 1434 года распространил возможность получать гербы также на русских бояр, уже всей Литвы, включая так называемую Русь. Русские бояре могли получить гербы от литовских бояр по соглашению последних с соответствующими польскими родами. Поэтому массового принятия здесь уже не было: открывалась лишь возможность принимать отдельные лица и роды, распространяя таким образом польские гербы на русские роды независимо от вероисповедания. Массового принятия польских гербов, как у литовской шляхты в Городле, тогда не произошло. Со временем русская шляхта принимала польские гербы через приобщение к имевшим их родам либо создавала произвольные знаки и признавала их своими гербами. В геральдике такие семьи определялись

как имеющие собственный герб.

Замыкание шляхетского сословия. Оспаривание шляхетства. Нобилитации. Установить круг шляхты в Литве было нелегко из-за отсутствия чётких границ между отдельными общественными слоями. Потребовались долгие десятилетия, прежде чем окончательно решился вопрос о принадлежности к шляхте. Лишь в XVI столетии сословное разграничение значительно продвинулось.

Особенно не хватало в Литве резко обозначенной границы между низшими слоями бояр и высшим слоем зависимого населения — путными, панцирными, конными слугами и другими подобными группами. Поскольку их фактическое положение было сходно с боярским, их нередко также называли боярами путными, панцирными или поседными. Они были лично свободны и несли со своих земель лишь военную службу. Они старались войти в шляхту, и нередко это удавалось. Особенно в Жемайтии они «вкупались» в бояре у старост. Конец этому положили лишь в 1557 году, постановив считать шляхтой только тех, кто уже принадлежал к ней в 1532 году, принятом за исходную дату. Но случалось и обратное: бояре опускались в низший слой, принимая обязанности зависимого населения, поскольку не могли справиться с тяготами военной службы.

Установлению принадлежности к шляхте способствовали доказательства шляхетства, вызванные либо прямым обвинением в нешляхетском происхождении, либо утверждением, что человек несёт повинности, от которых шляхта свободна: платит дякло, косит сено и так далее. Особенно с последней четверти XV столетия такие случаи учащаются. Принадлежность к шляхте доказывали свидетельствами родственников, шляхтичей с бесспорным происхождением или соседей, судебными решениями, ранее признававшими шляхетство этих лиц, занятием должности либо свидетельствами околичных жителей в Смоленской области. Устойчивой практики доказывания шляхетства не существовало. Лишь в 1522 году издали закон «о доказательстве шляхетства при обвинении». Шляхтич, чью честь, по выражению закона, опорочили, должен был с помощью двух родственников-шляхтичей доказать, что от деда и прадеда принадлежит к их роду и является их кровным братом. Если двух родственников привести было невозможно, свидетельство одного дополнялось собственной присягой; если же нельзя было привести даже одного родственника,

следовало представить старые грамоты великих князей Витовта, Сигизмунда или Казимира либо панов рады, удостоверявшие шляхетство самого лица или его предков.

Первый Литовский статут 1529 года несколько изменил эти постановления: он требовал присяги двух представителей отцовского и двух материнского рода. Следовательно, для признания шляхтичем отныне требовалось доказать также шляхетство матери. При невозможности привести родственников происхождение должны были засвидетельствовать два соседа шляхтича. Если речь шла о пришельце, ему надлежало отправиться туда, откуда он прибыл, и привезти доказательство шляхетства. Однако если Литва воевала с этой страной, было достаточно свидетельства двух его земляков. На практике принимали также документальные доказательства и подтверждения гетманов о несении шляхетской военной службы.

Огромное влияние на установление принадлежности к шляхте оказала военная перепись 1528 года. Тогда записали обязанных службой и вид их службы. Поскольку военная обязанность определялась общественным положением переписываемых, перепись его удостоверяла. Впоследствии на неё неоднократно ссылались для доказательства шляхетства. А возможность вступления в шляхту для путных бояр пресёк закон 1529 года для Виленского и Трокского воеводств, Жемайтии, Подляшья и поднепровских волостей, отменявший их военную службу.

Наконец, волочная помера, о которой будет сказано ниже, также способствовала разграничению шляхты и нешляхты на тех территориях, где её провели, а охватила она большую часть литовского государства. Право на возмещение за земли, взятые под померу, то есть на так называемую отмену, имела лишь шляхта. Поэтому при помере нередко приходилось доказывать шляхетство тем, кому ревизоры отказывали в праве на обмен. В тех частях государства, где померы не было, провели ревизию господарских владений, установив тем самым крестьянское положение многих отдельных лиц и закрыв им возможность войти в шляхту. Изменение положения панцирных, путных и прочих бояр, произведённое волочной померой и Уставой на волоки 1557 года, имело тот же результат. Впоследствии неоднократно ссылались в сомнительных случаях на померу, представляя, например, признание права на обмен как доказательство шляхетства.

Так шляхта отделилась от остального общества и замкнулась. Желающий вступить в неё должен добиваться прямого причисления посредством монаршего привилея, жалующего шляхетство и герб. Такие нобилитационные привилеи появляются и в Литве, но лишь в XVI столетии.

Круг лиц, которые могли причисляться к шляхте, в основном определился до Люблинской унии, однако сомнительные случаи встречаются и позднее, даже в XVII столетии: с таким трудом совершалось преобразование общества. Но хотя юридически понятие шляхетства было единым, по польскому образцу, в общественном отношении сохранялись большие различия, выражавшиеся даже в особых привилеях отдельных групп шляхты. Здесь существовала целая лестница — от князей и панов до шляхты застенковой и околичной, до бояр «под господарем».

Князья. На протяжении этого периода положение князей быстро и весьма существенно изменилось. С тех пор как Витовт принял управление Литвой сначала как заместитель великого князя, а затем как великий князь, он энергично и последовательно стремился устранить всех крупных князей, особенно правивших целыми областями. За немногие десятилетия на рубеже XIV и XV веков большинство таких князей исчезло; их место заняли великокняжеские наместники, и земли непосредственно подчинились великому князю. Это усиливало великого князя и ослабляло княжеский слой. Среди остальных, сохранившихся князей также заметен распад. Уделы дробились, когда князь оставлял нескольких сыновей. Многие в борьбе с Витовтом и последующими великими князьями лишились своих княжеств, так что уже в XV веке встречаются князья, переставшие быть правителями, принявшие боярские земли или даже попавшие в зависимость от других князей и бояр; их называли тогда служилыми княжатами.

Таким образом подрывалось существование князей как правителей и их положение. Правда, великий князь устранял не всех: порой он ещё жаловал уделы, и притом значительные, князьям из рода Гедимина или Рюрика, особенно часто — бежавшим в Литву из Москвы. Однако положение этих князей было иным. Наследственными княжествами они распоряжались свободно и передавали потомкам. Иначе обстояло дело с уделами, которые князья получали хотя и как правители, но по великокняжескому пожалованию. Тогда великий князь определял их права так, чтобы при данных условиях как можно меньше ограничить возможность возвращения княжества в свои руки. Здесь встречаются пожалования трёх видов: 1) до воли господаря, который мог в любое время отобрать княжество, что нередко и делал, иногда дав взамен другое; 2) пожизненные; 3) наследственные, но лишь по прямой линии, без перехода княжества к боковым родственникам.

В результате во второй половине XV и в XVI столетии многие ещё сохранявшиеся княжества прекратили существование. Они доставались великому князю вследствие конфискации за измену, добровольной передачи князем, что бывало неоднократно, либо пресечения рода без потомства. Земель под непосредственным управлением великого князя становилось всё больше, а особенно сильных князей — всё меньше.

Медленно, почти незаметно, но коренным образом менялось правовое положение князей. Первоначально они были правителями, хотя и подчинёнными великому князю. В течение XV века они утратили это положение и превратились в общественный слой. Перемена шла прямо соразмерно росту великокняжеской власти и боярских привилеев. Уделы князей, представлявшие собой отдельные государства, отличались тем, что не подчинялись непосредственной власти великого князя: между ним и этими территориями стояли князья, и обратиться к уделам он мог лишь через них. Этим они отличались от земель бояр, обязанных разнообразными повинностями непосредственно в пользу великого князя. Поэтому княжеские владения выглядели по отношению к великому князю как имения с иммунитетом, возникшим, однако, не в силу монаршего привилея, а из природы самих владений как княжеских. Когда и бояре начали получать иммунитеты посредством великокняжеских привилеев, различия между боярами и князьями стали стираться, а два разных по происхождению слоя — соединяться общностью интересов.

Так совершилось нисхождение князей в ряды общества. Первые земские привилеи должны были оставаться им чужды: они не могли касаться князей как стоявших над обществом монархов и не представляли для них ценности. По мере упадка князей положение менялось, и распространение на них земских привилеев становилось желательным, чтобы и они могли ими пользоваться. Этого князья добились: привилей 1434 года охватил и их. С тех пор они пользовались всеми последующими привилеями, которые гарантировали также их права и распространяли на них новые преимущества. Но то, что князья, по-видимому, считали приобретением, снижало их положение, юридически закрепляло превращение из правителей в подданных.

Таким образом они вошли в новый шляхетский слой, складывавшийся и приобретавший по западноевропейскому образцу признаки сословия. По мере стирания различий между князьями и боярами, особенно той их частью, которую называли панами, стало возможно, чтобы княжеские владения переходили к боярину-пану, осуществлявшему здесь все права, прежде принадлежавшие князю. Права и обязанности владельца территории определялись свойствами самой земли. И наоборот, князь мог владеть боярской землёй.

Паны. Из бояр выделилась часть, возвысившаяся над остальными, — так называемые паны. В их число вошли более сильные в общественном и хозяйственном отношении лица, сумевшие получить у князя особые привилеи. Им принадлежали следующие преимущества. Первое — иной порядок военной службы. Бояре во время похода должны были становиться под поветовую хоругвь, а паны имели право выступать под собственной и потому были панами хоруговными. Создавать собственные хоругви позволяло обширное землевладение, благодаря которому сопровождавший пана военный отряд насчитывал много людей. В этом отношении паны сравнялись с князьями, первоначально единственными обладателями собственных хоругвей. Второе преимущество касалось подсудности. Бояре в качестве ответчиков подлежали суду великокняжеских наместников или старост; паны же имели так называемые экземпты — привилеи, по которым их не мог судить никто, кроме самого великого князя. Это чрезвычайно затрудняло добиться от них справедливости. Право исчезло лишь в 1564 году, когда они сами прямо от него отказались ради осуществления новой судебной организации Великого княжества. Первоначально и этот привилей был исключительной принадлежностью князей. Следует заметить, что он мог принадлежать пану лично и охватывать все его имения либо лишь некоторые, прямо обозначенные. Наконец, в делах управления страной великий князь должен был обращаться к ним непосредственно, минуя должностных лиц: например, прямо письмами призывал их на сеймы, в военный поход и так далее.

Таким образом паны, пользуясь по особым привилеям правом военной службы под собственной хоругвью и судебной экземптой, а по общим земским привилеям — иммунитетом для своих имений, сравнивались с князьями. Тем легче они могли приобретать княжеские владения. Тем легче и князья могли слиться с боярским слоем, поскольку от его части, панов, юридически почти ничем не отличались.

Именно эти паны вместе с остатками князей управляли Литвой. Их перевес особенно отчётливо проявлялся при военном походе. Ведь в XVI веке, например, трое Кезгайлов выставляли лишь на 53 коня меньше, чем вся Волынская земля с её 282 князьями и боярами; все Кезгайлы давали в поход 768 коней, Радзивиллы — 621, Гаштольды — 466 и так далее. Из князей с ними мог сравниться лишь один Острожский, выставлявший 426 коней.

Мелкая шляхта. Бояре «под господарем». На противоположном конце шляхетского сословия находилась мелкая шляхта, особенно многочисленная в некоторых литовских областях. Были шляхтичи, владевшие столь малым количеством земли, что для военной службы несколько человек сообща выставляли одного коня. У такой шляхты было мало крестьян либо их вовсе не было. Чаще всего подобные шляхтичи жили вместе, в одной деревне. Такие деревни назывались застенками в Подляшье и этнографической Литве либо околицами, откуда название околичной шляхты. Порой они отличались от других деревень уже самим названием. В XVI веке росту численности такой шляхты способствовало прежде всего то, что паны стремились расширять свои владения и не оставляли ей возможности расселения. Поэтому, разрастаясь, она всё больше беднела.

Тем не менее это всегда была шляхта, обладавшая полным правом пользоваться привилеями. Но наряду с нею мы встречаем бояр, долго остававшихся юридически боярами второго разряда и привилеями не пользовавшихся.

Даже в пределах Литвы в узком смысле существовали территории, не подчинённые непосредственно великому князю, — княжеские владения. Сидевшие здесь бояре зависели исключительно от этих князей, были обязаны им повиновением, несли военную службу только по их призыву и подлежали их суду. Князьям поступали разнообразные дани и службы от населения имений этих бояр. Разумеется, земские привилеи не могли касаться таких княжеств, поскольку не могли нарушать княжеских прав: земский привилей ограничивал лишь великого князя, делая изъятия только из его прав. Более того, великий князь мог передать своих бояр кому-либо, подчинив их даже другому боярину. Последнему воспрепятствовал лишь привилей 1492 года.

Следовательно, наряду с боярами, полностью пользовавшимися пожалованными вольностями, были многочисленные бояре как бы второго разряда, остававшиеся вне этих преобразований, лишённые возможности пользоваться привилеями и обязанные нести прежнее тяжёлое служилое право. Даже бояре, особенно паны, имели зависимых от них бояр. Неоднократно они старались силой подчинить себе бояр великого князя и разорвать их связь с ним. При больших недостатках государственного управления это нередко удавалось: паны или князья распространяли власть на земли таких бояр, отбирали у них даже особые великокняжеские привилеи и выдавали новые от собственного имени. Случалось также, что мелкие бояре, не справлявшиеся со своими обязанностями, особенно военной службой, добровольно отдавали земли князьям или панам и признавали себя их боярами.

Такое положение занимали не только бояре, зависимые от князей или других бояр. Это могли быть и бояре на территориях, управляемых великим князем, — так называемые бояре «под господарем». Они несли разнообразные повинности со своих имений, военную службу исполняли в свите наместника или старосты, а не под поветовой хоругвью и в сеймах не участвовали. Возникновение этой группы объясняется тем, что при переходе княжеской территории под власть великого князя сидевшие на ней бояре не приобретали автоматически прав великокняжеских бояр. Они переходили со всеми лежавшими на них обязанностями: сама перемена власти не могла изменить их положения. Лишь какой-либо последующий привилей уравнивал их со всем боярством. Этим объясняются частые позднейшие споры о положении бояр «под господарем». Они, естественно, стремились как можно скорее получить вольности прочих бояр, а княжеские служащие в интересах казны, а также собственных, старались этому противодействовать.

Подобное положение зависело от владения землёй. Поэтому могло случиться, что боярин имел землю, с которой служил князю или пану, а наряду с нею — землю, дававшую ему положение полноправного боярина. Тогда в походе он служил под поветовой хоругвью, подлежал княжескому или панскому суду по делам владений, которые держал под ним, а в остальном — государственному суду.

Эти бояре всё же оставались лично свободны. Покинув такую землю, они могли восстановить полные права; могли также продать её, но лишь с согласия того, кому она принадлежала.

Значение реформ конца периода. Хотя понятие шляхты было перенесено в Литву из Польши, условия общественного и хозяйственного развития долго препятствовали полному осуществлению равенства всех причислявшихся к шляхте. В XVI веке перевес имели паны, соединившиеся с князьями и значительно превосходившие их силой. Они завладели высшими должностями, великокняжеской радой и сеймами и беспощадно использовали своё положение. От них исходило сопротивление более тесному соединению с Польшей: они опасались уменьшения собственного влияния и значения. Ведь в Польше тогда уже правила средняя шляхта, а магнаты по общественной и хозяйственной силе не могли даже сравниться с литовскими панами.

Знакомство с польскими отношениями и влияние лучше известного Подляшья, развившегося по польскому образцу, начинают в XVI веке пробуждать литовскую шляхту к общественной жизни. Она выдвигает требования и стремится к более тесному соединению с Польшей, ожидая от него демократизации аристократического литовского строя для всей шляхты. Ещё до унии 1569 года были проведены важные реформы, которыми магнаты хотели привлечь шляхту на свою сторону в сопротивлении пересмотру унии. Эти реформы стали большим шагом к устранению правового неравенства внутри шляхты: отменили изъятие магнатов из обычной судебной подсудности в 1564 году, ввели отвечавший пожеланиям всей шляхты Второй Литовский статут, вступивший в силу в 1566 году, организовали парламентаризм, создав сеймики по польскому образцу. Тем самым исчезла особенность положения князей и панов. Люблинская уния, введшая литовских послов в коронный сейм, где господствовала посольская изба, довершила уравнение прав всей шляхты.

5. Церковь. Вероисповедания. Официальный язык

Литература: Любавский, «Сейм», глава 2; Чермак, «Вопрос о равноправии»; Любавский, «К вопросу»; Каменецкий, «Вероисповедные ограничения»; Кутшеба, «Уния», часть I, глава 2.

Положение римско-католической церкви. Римско-католическая церковь имела последователей в Литве ещё до соединения с Польшей, однако правовое положение получила лишь с введением Ягайло христианства в 1387 году. Тогда учредили Виленское епископство, затем — Жемайтское в Медниках (Miedniki), окончательно устроенное в 1417 году. К началу XV века в русских областях литовского государства существовали также два епископства: Владимирское, традиция которого восходила к 1375 году, но лишь тогда вновь организованное и перенесённое в 1429 году в Луцк, и Киевское.

В Западной Европе церкви приходилось долго добиваться привилеев и бороться за них. В Польше она получила их быстрее, но тоже не сразу. Литва представляет иную картину. Уже в 1387 году католическая церковь получила первый привилей, сразу предоставивший ей все права, вольности и преимущества, которых в других странах она достигла за столетия. Всем церквам — кафедральной, приходским и монастырским — он даровал полную свободу от всяких служб и государственных повинностей, полный иммунитет с запретом должностным лицам вступать в церковные владения. Следующий привилей 1430 года распространил эти преимущества на позднейшие приобретения и даже на земли, которые церковь могла приобрести в будущем. Подобным образом Луцкий собор сразу получил в 1429 году полное освобождение от повинностей, за исключением поволовщины, отменённой в 1437 году, и так далее.

Общее подтверждение своих прав церковь получила уже в Городельском привилее 1413 года, а затем и в позднейших, начиная с 1447 года.

Однако той руководящей роли, какую церковь сыграла в Польше, здесь у неё не было. В великокняжеской раде она была представлена лишь немногочисленными епископами, всего четырьмя; остальное духовенство не участвовало ни в раде, ни в сеймах. Церковь здесь не возглавляла движение за признание общественных прав перед светской властью. Но в Литве не было и тех столкновений, которые польской церкви приходилось выдерживать за право на десятину или позднее в защиту своего суда. Здесь церковное судопроизводство развилось по делам, где ответчиками были духовные лица, — следовательно, признавалось privilegium fori, право особой подсудности, — а также по делам духовным и связанным с ними, causae spirituales et spiritualibus annexae. Но светские дела передавались этому суду далеко не в такой мере, как в Польше. Следует, однако, отметить, что предмет этот до сих пор совершенно не исследован.

Положение восточной церкви. Восточная церковь не сумела добиться положения, которое заняла римско-католическая: владыки не вошли, подобно католическим епископам, в великокняжескую раду. Однако они заседали в советах удельных князей. Тем не менее восточная церковь имела полную свободу развития, хотя, по-видимому, с конца XV века строительство новых церквей запрещалось. Постоянные попытки церковной унии в XV столетии заставляли тем более уважать её положение. Но до самого конца XV века общего подтверждения её прав не существовало. Лишь в 1499 году греческая церковь получила такой привилей: великий князь утвердил для митрополита так называемый «Свиток Ярославль», будто бы устав ещё великого князя Ярослава. В 1503 году он выдал подтверждение этого Свитка полоцкому владыке, а в 1511 году — как общий привилей всей греческой церкви. Эти привилеи подтверждали главным образом права митрополичьего и епископского суда по делам об отступничестве от веры и по брачным делам.

Ограничения последователей восточной церкви. Возможность пользоваться земскими привилеями в Литве в известной мере ограничивалась вероисповеданием. Когда в 1387 году ввели католическую веру и крестили всех литовцев, ради закрепления этого дела запретили браки католиков с последователями восточного обряда. Если такой брак всё же заключался, исповедовавшая восточный обряд сторона должна была перейти в католичество. Одновременно первый земский привилей 1387 года предназначался только исповедовавшим римско-католическую веру. Отпавший от неё терял возможность пользоваться привилеями. Так постановлял и Городельский привилей: обеспеченные им права и вольности принадлежали лишь принявшим гербы, а получили их только бояре-католики.

Религиозный вопрос тесно совпадал здесь с национальным: литовцы приняли католичество, а русины остались при своём греческом обряде. Привилей 1432 года признал равноправие последователей греческой церкви, то есть русинов, однако этот акт не приобрёл юридической силы. Поэтому равноправие ввёл лишь следующий привилей, 1434 года. Но одно ограничение Городельского привилея сохранялось: невозможность занимать пожизненные должности и заседать в великокняжеской раде, что, в свою очередь, было связано с занятием должностей.

Следует заметить, что первые привилеи действовали лишь в Литве в узком смысле и не касались присоединённых областей: Витебска, Полоцка, Смоленска, Киева и Волыни. Следовательно, там не было никаких ограничений в пользовании правами или занятии областных должностей: русское население восточного вероисповедания пользовалось всеми правами полностью. Ограничения касались исключительно русского населения собственно Литвы. После 1434 года речь шла лишь о немногочисленных должностях, дававших доступ в узкую великокняжескую раду и по-прежнему закрытых для русинов. На практике, вопреки этому постановлению, последователи восточного обряда всё же нередко занимали такие должности и входили в великокняжескую раду. Нестрогому применению правил способствовали постоянные в XV веке старания о церковной унии: при таких обстоятельствах соблюдать эти ограничения было трудно. Такое положение продолжалось почти до конца периода. В 1563 году Сигизмунд Август выдал привилей, полностью уравнявший последователей восточной церкви и устранивший последнее и единственное сохранившееся ограничение — в занятии достоинств, дававших доступ в великокняжескую раду. В 1568 году он вновь подтвердил и разъяснил привилей: он касается также князей, не упомянутых в акте 1563 года, и вообще последователей всех христианских вероисповеданий, следовательно, и лютеран.

Официальный язык. Великое княжество Литовское никогда не употребляло литовский как официальный язык. До соединения с Польшей и после него во внешних отношениях для актов, касавшихся западноевропейских государств, обычно использовали латынь, редко — немецкий; в отношениях с государствами Восточной Европы, а порой и Польшей — русский. В частности, акты уний с Польшей и даже полномочия послам литовских сеймов до 1501 года без исключения выдавались по-латыни. Лишь все акты Люблинской унии 1569 года составили на польском языке.

Во внутренних делах официальным языком обычно был русский: на нём работала великокняжеская канцелярия, велись судебные книги и составлялись акты. Как правило, письма из господарской канцелярии писали по-русски; по-русски составлялись законы, следовательно, и оба Литовских статута, 1529 и 1566 годов. Сеймы по-русски писали государю свои просьбы, а он давал ответы — отказы. Однако из этого правила существовали исключения в пользу латыни. Так, по-латыни составляли земские привилеи, выдававшиеся для собственно Литвы, а позднее для всего государства, вплоть до 1551 года, а также привилеи Жемайтии и Подляшью. Другие областные привилеи — Полоцкий, Витебский и прочие — писали по-русски; русский язык употребили и для привилеев 1563–1565 годов. Вторую группу латинских актов составляют привилеи римско-католической церкви, третью — городам, хотя не всем, преимущественно крупным, расположенным в собственно Литве. Наконец, четвёртая группа — акты для подвергшегося полонизации Подляшья. Когда в XVI веке господарская канцелярия хотела ввести здесь русский язык, Подляшье сопротивлялось, требуя либо латыни, либо польского. Прочие акты писали по-латыни лишь в виде исключения. Из судебных актов и книг латинскими были исходившие от устроенных по польскому образцу подляшских судов. Люблинская уния вопроса о языке не касалась.

Уже в это время в Литве начинает приобретать значение польский язык. Об этом свидетельствуют перевод обоих Литовских статутов на польский и употребление его виднейшими литовскими магнатами в частной переписке между собой. Однако в официальных актах XVI столетия польский появлялся лишь в виде исключения.

Русский язык королевской канцелярии, судов и прочих учреждений представлял собой белорусский язык, смешанный с церковным и испытавший сильное польское влияние. Это было особое языковое образование, имевшее характер исключительно канцелярско-судебного языка.

Сканы: с. 32-33 и далее.