Br
Брестчина
Производит · Предлагает · Приглашает

Троице-Сергиева Лавра, часть 2: современная орфография

Сергий Радонежский, Смутное время, Авраамий Палицын, митрополиты Платон и Филарет; связь церковной и государственной истории. Часть 2 из 3. С. 593-606. Текст в современной орфографии.

Троице-Сергиева Лавра, часть 2, с. 593-606. Начало на с. 593.

монашество должно быть скромно и молчаливо. Нам положительно известны почти только те моменты деятельности святителей, в которые они соприкасались с деятельностью светских представителей власти; в этих случаях принимался за привычное дело дьяк или летописец, оставлял какой-либо след в хартии, или на пергаменте, или, наконец, на лоскутке, длиной с небольшим в вершок, шириной около двух, как та грамотка, одна из древнейших, сохраняемых в монастырском архиве, которая дана одним из князей на владение озером преподобному Никону, преемнику св. Сергия. Деятельности наших былых святителей, подобно тому, как читается деятельность властителей светских, в буквенных знаках, полностью не прочесть: их надо угадывать, воссоздавать, достраивать собственной мыслью. Не подлежат никакому сомнению, что если церковная живопись усвоила за изображением святых не только особенности черт лица, краски волос, но даже особые колера одеяний каждого из них, то и в очертаниях их духовно-этических типов есть не менее особые, только тому или другому принадлежащие черты. Как бесконечно разнятся один от другого, при полном сходстве в исповедании православия, Нил Сорский, Иосиф Волоколамский, Зосима Соловецкий, митрополит Филипп, Кирилл Белозерский, Сергий Радонежский? Не заметить этих несходств нельзя, — на них сложились целые циклы исторических развитий.

Если, как сказано выше, еще при жизни Сергиевой ученики его основали 25 монастырей, а от Троице-Сергиева монастыря образовалось их около 70, то, ознакомившись с земным бытием Сергия, нельзя не ознакомиться и с судьбами самого монастыря. Наиболее цельной, касающейся монастыря работой, остается и поныне описание, сделанное еще в 1841 году покойным ректором московской духовной академии Горским, профессором церковной истории, автором многих ученых исследований и открытий в древней словесности русской; книга эта исправлена митрополитом Филаретом и дополнена архимандритом Леонидом. Очень важны также: «Путеводитель из Москвы в Троице-Сергиевскую Лавру» Снегирева, «Поездка в Кирилло-Белозерский монастырь» Шевырева, «Путешествия по святым местам русским» Муравьева, «Исторические воспоминания и замечания на пути в Троицу» Карамзина. Но все эти труды, сами по себе очень хорошие, в значительной степени устарели; следует ожидать более полного описания, потому что состоявшееся обнародование многих документов в наших исторических изданиях и исследование новейших историков бросили новый свет на некоторые страницы бытия Лавры.

Еще при жизни Сергия, монастырь, начавшийся с малой церкви и нескольких келий, построенных им самим, с нескольких могил, вырытых тоже им самим, основателем, является уже весьма значительным и окруженным поселками: лесная пустыня, в её молчании, была «искажена». Первые средства на построение доставлены самому Сергию неким смоленским архимандритом Симоном, принесшим «в руце святому многое имение». По сожжении монастыря Едигеем, семь лет спустя по смерти основателя, он начал отстраиваться снова, но все еще оставался снова огороженным деревянным тыном и имел постройки большей частью деревянные. Особенно много сделал для монастыря Иоанн Грозный, и лучшие здания принадлежат ему; хотя каменная ограда начала подниматься еще во время малолетства Иоаннова, но как главные средства, так и исключительные распоряжения для её окончания, как, например, разрешение брать даром, где бы они по соседству ни нашлись, камень и известь и то, чтобы крестьяне ближних мест не были занимаемы никакими иными работами кроме построения стены, доколе стена не устроится, — сделаны и даны были Грозным. Каждое следовавшее царствование совершало для многочтимой обители свое, и из описи, составленной в конце царствования Михаила Феодоровича, видно, что святыня монастырская, после литовского погрома, красовалась опять во всем великолепии, окруженная готовой стеной в 550 сажен длины, с 12 башнями, вооруженными 90 орудиями, из которых иные, в память их пленения от врагов, назывались «полонянками». Очень многое сделано для монастыря митрополитом Платоном, законоучителем великого князя Павла Петровича, умершим в 1812 году и покоящимся не вдали от лавры, в устроенной им Вифании, и, наконец, знаменитым митрополитом Филаретом, умершим в 1867 году и покоящимся в одной из церквей лаврских, не вдали от ученого Максима Грека, когда-то злобно оклеветанного, под вечное чтение псалтири.

Кто из русских не посещал лавры? Кто не помнить впечатления, производимого ею, если подъезжать к ней, а так именно и подъезжают теперь от железной дороги, с южной стороны. Именно отсюда, с южной и западной стороны, смотрели когда-то на монастырь поляки и литовцы, как на недоступное лакомство, не поддававшееся их вожделению; почти такой же с очень малыми изменениями должна она была представляться им, как представляется теперь и нам. Местность волниста и, несмотря на то, что она вся густо застроена, нельзя не отличить того основного холма, той «маковицы», от которой идет древнейшее название обители «иже на Маковце». Сам Сергий в одном из многочисленных явлений своих говорит о себе: «Аз есмь Сергио Маковскый».

Выше всего поднимается колокольня, в сорок слишком сажен вышины, построенная по плану Растрелли; на ней висит не менее сорока звучных языков колокольных, и во всех колоколах, вместе взятых, гудят, когда нужно, 8.600 пудов меди; если припомнить, что маленький валдайский колокольчик, заливающийся и доныне под дугами ямщичьих троек, там где не глянула железная дорога, а таких мест у нас еще видимо-невидимо, — что если такой колокольчик в два фунта веса слышен за версту и более, то становится совершенно понятным, какую внушительную наступательную тьму тем катящихся звуков может послать в воздух одна эта колокольня и как далеко слышен мелодичный голос монастыря. Но ведь в монастыре имеется и много других колоколов, и лавра может звучать вся целиком. С колокольни кругозор очень велик; хорошо видна церковь соседнего села Деулина, воздвигнутая царем Михаилом и его отцом-патриархом на память знаменитого мира, заключенного именно в этом селе. Самый могучий голос принадлежит крупнейшему во всей России из числа всех действующих колоколов «Царю-колоколу», в 4.000 пуд. весу, перелитому при Елисавете Петровне из другого разбитого с прибавкой к нему 1.000 пуд. меди; он повешен ровно 130 лет тому назад. Между других его товарищей один — дар боярина Бориса Годунова, другой — царя Бориса; не в душе ли своей думал заглушить царь Борис множеством дарованных им в разные храмы колоколов голос в пуганной совести своей? Впрочем, решен ли еще вопрос о силе этой виновности?

Два других сооружения, выдающиеся в общем виде лавры под кущами окружающих их деревьев, — это Успенский собор и здание трапезы с церковью преподобного Сергия. Очень ясны по граням обрамления лаврских стен её девять башен; ближайшей справа высится Пятницкая, цветом красная, слева — Водяная. На верху первой из них устроены помещения для студентов духовной академии, мирно подготовляющихся к исполнению своих будущих важных обязанностей, а в тяжелую годину осады именно на эту башню обращены были главные усилия поляков: сюда стрелял пан Лисовский, сюда веден был подкоп, устье которого найдено осажденными при одной из удачных вылазок. Па первом плане за речкой Кончурой расстилается лаврский сад; он называется также Пафнутьевым, в силу предания о том, будто бы сын стрелецкого головы Пафнутий Сагалаев, во время стрелецкого бунта, когда Петр находился уже в монастыре, узнав об умысле на жизнь его, поспешил сюда и сообщил об этом царю, гулявшему по саду; царь поцеловал юношу и повелел саду этому именоваться впредь Пафнутьевым.

Общее впечатление обители чрезвычайно богато; множество золотых маковок искрятся в небе; пестреют краски здания трапезы и куполов и все это объято кольцом белых стен, скрепленных, спаянных пестрыми башнями, стен изрезанных бойницами и достигающих местами шестисаженной вышины, при ширине в три сажени. По этой каменной, возвышенной дороге совершаются крестные ходы; на этих же стенах является иногда святой Сергий, когда в тяжелые минуты жизни обители считает он это нужным; являлся он, как известно, в стане наших войск и под Казанью. В пестроте и блеске общей картины лавры, полное особенное единение дают всем раздробленным частям её зелень вековых деревьев, рассеянная повсюду, и православные кресты на высших точках сооружений. Вся совокупность их, если глядеть на нее издали, например, от Вифании, не лишена, как это заметил Муравьев, сходства с блестящей золотом короной. Лавра окружена почти сплошной массой слободских и других строений, множеством лавок и торговых ларей, вполне необходимых для вечно присущей и снующей здесь пестрой толпы богомольцев и других пришлых людей. Заметные местами по сторонам лавры церкви и скиты составляют как бы архитектурное продолжение её в далекую окрестность и исчезают, наконец, вдали в волнистых очертаниях и синеватой дали чисто русского пейзажа.

Если въехать в обитель в Святые ворота под одной из башен, то почти все главные сооружения становятся видимы сразу; между ними разбиты оттененные деревьями куртины; по дорожкам, уложенным плитами, толпится народ. Отовсюду являются сюда люди, поклоняются святыне и, воспользовавшись более или менее долго монастырским гостеприимством, уносят с собой на память образки, четки, рисунки и книжки, всегда находящиеся налицо в достаточном количестве; тут имеется для этой цели своя живописная мастерская, помещающаяся в одной из линий братских келий, с 60 мальчиками, обучающимися, под руководством иеромонаха, греческой живописи, а также литография и фотография, устроенные в Плотничной башне.

Описание лаврской святыни, её достопримечательностей, её воспоминаний, может быть сделано или в кратком более или менее живописном очерке, или в обстоятельном подробном исследовании. Очерк предпочтительнее потому, что в нем может быть намечено только главное, основное, красочное, достаточно яркое, однако, для того, чтобы дать о лавре понятие не знающему её и воскресить полностью воспоминание в человеке, посетившем святыню. Очень любопытно было бы, например, сообщить данные о духовной академии, выпустившей стольких выдающихся деятелей и помещающейся в северо-восточном углу обители, в нескольких зданиях, известных, когда-то, под именем «чертогов»; чертоги эти еще носят черты времен Елисаветы Петровны: картины, эмблемы, надписи; назидательно было бы подробное ознакомление решительно со всеми храмами обители, с домом призрения больных и беспомощных, с лаврским училищем, имеющим до 250 мальчиков, с гостиницами и помещениями для странников и странниц, с больницами; но все это общее у Троицкой обители с другими. Следует ограничиться главнейшим, исключительным, ей одной по праву принадлежащим.

Велика и внушительна каменная масса обители; но, как прятался некогда св. Сергий в своей пустыне, так что люди пришлые не могли признать его, так прячется в ней, едва заметная и не отовсюду своим одиноким, маленьким куполом видная, церковь Св. Троицы. Храм этот, в котором, в двойной раке почивают мощи его основателя, стоит, вероятно, на том же месте, на котором некогда срубил св. Сергий свой церковку, в которой, за недостатком иерея, долгое время не совершалась даже литургия. Эта церковка сгорела семь лет спустя по кончине Сергия, в нашествие Едигея, в 1408 году, и место, на котором она стояла и стоит нынешний храм, несколько лет пустовало, чему была своя основательная причина. Сергий, как известно, умирая, заповедал братии похоронить его не в церкви Св. Троицы, а на общем кладбище, вместе с прочими усопшими братьями; он заповедал это, но только без «заклятия», чем обусловилось то, что братия, с разрешения митрополита Киприяна, похоронила его все-таки в церкви Св. Троицы; когда татары сожгли ее и воздвигнута была временно другая деревянная церковь Св. Троицы, то поставлена она была не на пепелище старой, а в стороне, потому что старое место, на котором под открытым небом покоился Сергий, предназначалось уже тогда на возведение каменного, более богатого храма, что и исполнено в 1422 году, с открытием мощей.

Вероятно этот, именно храм, без особых, существенных изменений, и глядит на нас сегодня. Небольшой, всего девять сажен в длину и семь в ширину, он, как сказано, остается скромным и не особенно заметным между других сооружений; над четырехскатной крышей поднимается на невысокой шее одинокий луковичный купол, на нем третья позолота, 1880 года, так как две другие — Иоаннову 1556 года и позолоту средины XVIII века — слизало время. Не более прочна оказалась стенопись внутри храма, одевающая все свободные его поверхности, не занятые иконами: со времени возникновения храма она в 1854 году возобновлена в четвертый раз, так что от первоначальных работ иноков Андрея Рублева и Даниила сохранились, может быть, частью одни только очертания на темно-золотом фоне. Обилие золота и серебра в храме этом кажется еще большим вследствие его малости, и многие сотни темнеющих ликов в оглавиях, с цатами и без них, одухотворяют, в особенности для того, кто умеет читать по ним, каменную и металлическую основу храма. Пятиярусный иконостас, полный икон, дважды обит серебряной позолоченной ризой; два основные столба, возвышающиеся между молящихся, тоже обставлены крупными иконами, круглые арки тоже блистают изображениями, а малые иконы тянутся по верху вокруг плотным драгоценным поясом. Алтарная часть изобилует светом, падающим от заднего окна. К серебру, облекающему иконостас и столбы, следует прибавить серебро алтаря и массивной сени, его украшающей (около семи пудов веса), серебряный семисвечник и дарохранительницу (девять фунтов золота и тридцать два фунта серебра), устроенные иждивением митрополита Платона, серебро и золото царских врат, украшенных еще Михаилом Феодоровичем, громадный серебряный хорос, висящий посреди храма на цепях (пять пудов веса), еще три паникадила и многое множество лампад и богатых церковных утварей. Очень характерно, что в дарохранительнице на престоле, небольшие фигуры апостолов сделаны из золота и один только Иуда из меди, — своеобразный художественный прием для выражения сравнительной ценности изображаемого! Между древних икон много замечательных; но первенствующие, без сомнения, — чудотворный образ Св. Троицы, обложенный золотом и каменьями еще в 1600 году царем Борисом, и образ видения Богоматери преподобным Сергием, о котором помянуто выше.

Но главную святыню храма, духовный центр его, составляют почивающие у южной стены, близ иконостаса, мощи св. Сергия. Как уже упомянуто, Грозный, едва увидавший свет Божий, был положен в раку преподобного, но этой прежней раки не существует более; известно только, что она была медная, решетчатая, и что в ней, до устроения серебряной, почивал преподобный; сохранился до настоящего времени деревянный гроб, в котором мощи Сергия обретены; гроб этот перенесен в Спасо-Вифанский монастырь. Святой основатель обители почивает теперь в двух раках: первая, внутренняя, устроена из серебра Грозным, вторая — внешняя, пожертвована императрицей Анной в 1737 году, имеет более 25 пудов веса и, по витиеватому рисунку деталей, вычурности орнаментов и какой-то давящей грузности, вполне сохраняет черты художественности рисунка, как ее понимали полтораста лет назад. Над ракой тяготеет тяжелая сень. Многие негаснущие лампады окружают ее, а в головах горит вечный елей.

Блеск бесчисленных свеч, беспрерывно возобновляемых, перебегает живыми искрами по холоду драгоценных металлов, и черное одеяние гробового монаха при мощах, кажется от этого еще темнее.

Значительно иным является впечатление, производимое второй святыней лавры, — Успенском собором. Пять луковичных глав его (из них позлащена только средняя, а остальные — голубые, усыпанные золотыми звездами) бросаются, прежде всего, в глаза путнику, одновременно с колокольней и трапезной. Собор этот почти втрое больше Троицкого, и на западном фронте его виднеется чрезвычайно характерная, полная мысли надпись: «Ведомому Богу». Поводом к этой надписи, по объяснению Снегирева, послужили митрополиту Платону, во-первых, надпись, которую на одном из языческих храмов в Афинах встретил апостол Павел и которая гласила: «Неведомому Богу», и, во-вторых, слова пророка Давида: «Ведом во Иудеи Бог». Собор этот — тоже каменное деяние полувекового царствования Грозного, но окончен он и освящен в присутствии царя Феодора и царицы Ирины, год спустя по смерти Грозного, т. е. в 1585 году; следовательно, он на полтораста слишком лет юнее Троицкого, что и заметно в очень многом. Собор очень светел, потому что под каждым из пяти куполов, на барабанах, расположено по восьми окон и, кроме того, на кубическом основании храма, его стенах, окна идут в два света; в этом обилии света проступает очень яркая стенная живопись конца XVII века, распространяющаяся решительно повсюду, включительно до куполов; она подновлена в конце XVIII века и еще лет пятьдесят тому назад. Очень высокий, пятиярусный иконостас устроен лет полтораста тому назад и иконы его часто подновлялись; пред девятью местными иконами висят грузные серебряные лампады, дар царей Петра и Иоанна Алексеевичей; пред престолом сень, а запрестольный крест утвержден над двуглавым орлом, выточенным, согласно преданию, самим царем Петром; в алтарной части имеются хоры. Широкий простор церкви вовсе не нарушается четырьмя основными столбами, поднимающимися посредине её.

Как бы особой пристройкой к собору являются церковь преподобного Никона и юго-западный притвор. Последний устроен на том самом месте, где, по преданию, совершилось явление Богоматери Сергию; совсем молодая, 1879 года, стенопись притвора очень недурна; в нем имеются три почтенные гробницы. Так же, как названный притвор, слита воедино с Троицкой и составляет с ним одно дружески-родственное целое — церковь преподобного

Никона. Как прислонился Никон, ближайший ученик и преемник Сергия, к своему наставнику, так пристроилась к собору и его церковь, так что мощи ученика покоятся подле мощей учителя. При Никоне, как известно, выжжена была обитель Едигеем в 1408 году, но уже чрез три года воздвигнут новый храм Св. Троицы; при Никоне, в 1422 году, явлены мощи Сергиевы; при нем составлено жизнеописание Сергиево, еще оставшимся тогда в живых, учеником Сергия — Епифанием. Никонова церковь значительно меньше малого Троицкого собора; она тоже блистает золоченой головой, серебряной одеждой иконостаса и раки преподобного; любопытно сравнить характер стенописи наружных стен её 1840 года со стенописью внутренних 1635 года, трижды, впрочем, подновленной.

Когда-то у собора этого была паперть; в ней положены были перенесенные в 1606 году из Москвы тела царя Бориса, его супруги и сына, а затем подле них, в заключение жизни, исполненной глубочайшего трагизма, опущена в землю и дочь Борисова — Ксения. Паперть эта, за ветхостью, уничтожена, и усыпальница семьи Годуновых осталась сиротеть под открытым небом. Так и стоит она до сих пор, подле северо-западного угла храма, грустная, молчаливая; это безобразный кирпичный параллелепипед, безыскусственный до грубости и как бы в укор художественному творчеству, которое не сделало здесь для него ровно ничего, все-таки вызывающий на многие, очень веские мысли... Утверждают, будто на северных вратах собора был написан когда-то, по распоряжению самого Годунова, ангел страшного суда со скрижалями. Что видеть в этом? упрек, жалобу, угрозу или, наоборот, чувство страха? Очень хороши следующие слова об этой усыпальнице А. Муравьева, сводящие к нескольким строкам весь исключительный драматизм, воплотившийся в Годуновскую семью: <Временщик, цареубийца, царь, благодетель церкви и народа, гонитель всех близких к престолу, пораженный со всем родом призраком пораженного им отрока, дважды вырытый из могилы и трижды погребенный, как бы для страшной памяти одного убийства! Сколько ужаса под сводами сей малой палатки вместе с невинностью Феодора и Ксении и бедствиями их кроткой матери! Сколько собственной крови за кровь отрока! О, да примет ее ангел суда на свои страшные весы, да свесит с Дмитриевой и скажет раз решительно: довольно!» Чудесные слова полные глубокого смысла! А что, если в самом деле поверх всего этого может возникнуть мысль о невинности Бориса, какой удивительной силой наливаются тогда сразу и без того необыкновенно сильные контрасты, удачно подобранные Муравьевым? Примирительное настроение к памяти усопших, сказавшееся в словах Муравьева о Борисе, замечательно как общая народная черта наша.

Относительно усыпальницы Годуновых Снегирев вспоминает в своем рассказе самые характерные посмертные судьбы этой семьи. Гроб Годунова, в иноцех Боголепа, был вынут из его царской усыпальницы, выкинут в особо пробитое отверстие и опущен вторично в землю в убогом Варсонофьевском монастыре, вместе с гробами супруги и сына; в 1606 году гробы их с честью вынуты из этой земли и похоронены в трапезе Успенского собора, куда перевезено также по смерти Ксении тело её из Суздальского монастыря; трапеза эта, как сказано, разобрана, и с 1781 года гробница Годуновых обнажена, сиротна, задумчива. Снегирев приводит по поводу усыпальницы чрезвычайно любопытные характеристики царевича Феодора и царевны Ксении, сделанные современным им писателем. Царевич был «отроча зело чюдно, благолепием цветущи, яко цвет дивный на селе от Бога преукрашен, и яко крин в поле цветущ: очи имея велики черны, лицо же ему бело-млечной белостью блистаяся, возрастом средний, телом изобилен; научен бе ото отца своего книжнему почитанию, во ответех дивен и сладко речив вельми». Еще лучше брата была царевна: «отроковица чюдного домышления, зелной красотой лепа, очи имея черны велики, светлостью блистаяся, когда же в жалости слезы от очию испущаше, тогда наипаче светлостью зелной блисташе; брови союзна, телом изобильна, млечной белостью облиянна, возрастом не высока, ни низка, власы имея черны, аки трубы по плечам лежаху... гласы воспеваемые любяше и песни духовные любезве слышати любляше». Трудно сделать лучшее, более типичное описание в нескольких строках, двух светозарных, неповинных существ, черные очи которых закрылись так тяжело, так безвременно.

По всем Годуновым, каждое 1 мая, день смерти Борисовой, совершается в лавре соборне, на опальной могиле их, под звуки «Годуновского» колокола, панихида, причем на литургии употребляются в тот день драгоценные вклады Годунова: сосуды, воздухи и покров на мощи св. Сергия. Сколько поводов для глубокого раздумья. Да, вполне уместны вышеприведенные слова Муравьева: «да примет ангел суда кровь всей семьи Борисовой на свои страшные весы, да свесить с Дмитриевой и скажет раз решительно: довольно!»

Церковь монастырская, построенная во имя самого основателя обители, составляет только составную, хотя и главную часть третьего крупного сооружения лавры, бросающегося в глаза более всех других, а именно трапезной, с её папертью; этому слитию церкви с трапезной есть некоторые существенные причины. Во-первых, как сказано выше, странноприимство введено в обитель, вслед за общежитием, при самом Сергии, а в здании трапезной, в нижних частях её, имеются обширные кухни и столовые для богомольцев, никогда не оскудевающие. Во-вторых, в чине монастырском, опять-таки в воспоминание основателя, существуют некоторые особенности трапезования. Так, в 1390 году, именно за трапезой, совершилось известное чудо. Путешествовал тогда в Москву из Перми св. Стефан; монастырская братия сидела за обычной трапезой, когда вдруг, неожиданно для всех, Сергий встает с места и делает поклон на запад, тихо проговорив; «Радуйся и ты, пастырь Христова стада, и мир Божий да пребывает с тобою!» Спрошенный братией о причине этого неожиданного поклонения кому-то, Сергий ответил, что в эту именно минуту, по пути в Москву идет епископ Стефан, остановился против монастыря, поклонился Св. Троице и братию благословил; посланные немедленно вслед за этим братья поспешили на указанное Сергием место и еще застали там людей, сопровождавших Стефана; на атом месте, на девятой версте от обители, поставлена часовня, а в монастыре существует обычай, ежедневно, во время трапезования, ударять в колокольчик, причем братия встает, а очередной иеромонах произносит соответствующие слова. Вероятно, некоторое соотношение к этому имеет также торжественная трапеза, совершаемая только в этой лавре, в день её праздника: митрополит и братия, в присутствии множества народа, садятся за стол, уставленный, как замечает Муравьев, кубками и стопами древних царей, причем каждый сосуд есть драгоценность историческая, каждый обряд отголосок минувшего; в обычную минуту звонить колокольчик, совершается общий поклон, а в конце трапезы все подходят к аналою, вкушают хлеба и пьют мед из чаши, подаваемой самим митрополитом.

Здание трапезной очень велико и бросается в глаза пестротой окраски и гармоничностью основных линий и деталей. Открытая галерея, устланная чугуном, во сто сажен длиной, окружает здание; само оно имеет длины 34 сажени при ширине в 9 сажен и покрыто остроконечной крышей, под фигурчатым гребнем; наружные стены играют разноцветными красками; окна, по двенадцати в длину, обрамляются колоннами. Церковь св. Сергия помещается на одной из узких сторон трапезной, и над ней устроена книгохранительница, имеющая до 10.000 томов и рукописей; висящее пред амвоном медное паникадило, с 12 апостолами и изображением Спасителя, служащего им центром, — дар Иоанна IV. Живопись внутри — конца прошлого века, но она настолько подновлена, что следа прежней не имеется; в окнах изображены Сергиевы ученики, между окон — притчи, над трапезной расстилаются изображения всех святых, по стенам — изгнание торговцев из храма и Вознесение Богоматери, а над входом — воскресение мертвых.

Расположенные над трапезной кухни и хлебопекарня способны к очень значительному производству, так как богомольцев бывает иногда, например, в мае месяце, до 25.000 человек; на большие местные праздники собирается не менее 5.000 человек; причем наименьшим количеством, не более 50 человек, отличаются весьма немногие дни.

Много воздвигнуто в лавре храмов, и каждый из них имел бы что порассказать. В церкви Св. Духа почивает митрополит Филарет, умерший в 1867 году; иконы иконостаса, сделанного из розового дерева, все стенописание исполнены исключительно лаврскими живописцами, причем от живописи 1655 года не осталось и следа; подле церкви этой устроена часовня, в которой, под шум весьма бойкой торговли образками, книгами, четками, почивает преподобный Максим Грек.

Церковь видения Божией Матери Св. Сергию и Михей хранит мощи последнего. Следует упомянуть о том объяснении, которое, как утверждает иеромонах Никон, дает народ тому факту, что на иконе, изображающей это видение, на Богоматерь смотрит один только Сергий, а Михей робко закрывается мантией; преподобный Михей делает это потому, что за три года до видения выпил чашицу вина и боялся оскорбить небесную Пришелицу своим дыханием. Может быть, действительно в этом толковании дает отклик какое-либо древнее предание, но несомненно то, что оно замечательно грациозно. При освящении этой церкви, после её возобновления, присутствовал, в 1842 году, Муравьев, и тогда именно сказана была митрополитом Филаретом, третьим настоятелем лавры из школы митрополита Платона и любимейшим из его учеников, одна из замечательнейших его проповедей. Классическая проповедь эта была сказана на ту благородную в художественном и ораторском отношении тему, что он, митрополит, окруженный всем современным великолепием лавры, желал бы посмотреть пустыню Сергиеву в её первоначальном убожестве. «Кто покажет мне, говорил святитель, малый деревянный храм... Вошел бы я в него на всенощное бдение, когда в нем с треском и дымом горящая лучина светит чтению и пению... Отворите мне дверь тесной храмины, чтобы я мог вздохнуть её воздухом, который трепетал от гласа молитвы и воздыханий преподобного Сергия... Дайте мне облобызать прах её сеней... Укажите мне еще другие сени, другой кельи, которую своими руками, в один день, построил преподобный и получил за труд дня и голод нескольких дней укрух догнивающего хлеба... Посмотрел бы я, как позже других насажденный в сей пустыни, преподобный Никон спешно растет и созревает до готовности быть преемником Сергия... Послушал бы я молчания Исаакиева... Взглянул бы на благоразумного архимандрита Симона, рано понявшего, что полезнее быть послушником Сергия, нежели начальником в другом месте»... «Ведь это все здесь...», — говорил проповедник, и Муравьев свидетельствует о необычайном впечатлении, произведенном на народ названной проповедью. В этой же церкви хранится правая рука первомученика Стефана и камень от гроба Господня, привезенный Муравьевым. Шевырев упоминает еще о волосах св. Стефана, а Снегирев — о золотом медальоне, висевшем на иконе, в котором заключались будто бы власы Богородицы.

Все другие церкви лаврские: Рождества Иоанна Предтечи, Одигитрии, Казанской, Покрова, Зосимы и Савватия, Варвары и Анастасии, весьма разнообразны, но решительно все свидетельствуют о радении русских людей к дому Сергиеву; полнейшим же свидетельством этого радения за целых пятьсот лет может служить помещающаяся в верхнем этаже особого лаврского , здания, соединенного с Троицким собором, ризница.

В лаврской ризнице, как в капле вод солнце, отражается все огромное былое лавры, со всеми его многоразличными особенностями. Если справедливо заметил Снегирев, что вышитая серебром узловатая надпись на гробовом покрове Ксении Годуновой, хранящемся в ризнице, резко напоминает превратности судьбы этой царевны, то и многообразные судьбы лавры сказываются вообще в предметах ризницы. Какое, например, бесконечное расстояние от деревянных раскрашенных красной краской служебных сосудов Сергия, в которые при его священнодействии сходил небесный огонь, не жег их и не опалял самого преподобного, от его крашенинной фелони, которой прикасались ангелы, когда они сослужили Сергию, от его кожаных сандалий, тридцать лет лежавших во гробе на его ногах, от его деревянной трости, хранящейся при мощах, до тех золотых, усыпанных алмазами сосудов, которые пожертвованы Годуновым, Екатериной II, до целого ряда тяжких, вследствие груза драгоценных камней, риз, воздухов, панагий, покровов и митр, до золотого посоха в 61/з фунтов весом, унизанного, как трава росой, бриллиантами, яхонтами, изумрудами и подаренного Александром II, в день коронации, митрополиту Филарету? Если, по-видимому, требует поверки оценка в полтора миллиона рублей, сделанная в сороковых годах одним иностранцем, устроенной при митрополите Платоне одежды на престол, то, во всяком случае, вещевые богатства лавры очень значительны. Старейшее из Евангелий — 1343 года; старейший крест прислан св. Сергию патриархом Филофеем. Обладает лавра и очень многими предметами высокой цены, не имеющими духовного назначения: упомянуть можно хотя бы о тех братинах и кубках, которые при особенно торжественных случаях подаются на стол. Вот, например, образчики надписей, имеющихся на этих братинах и кубках:

«Подивитеся вы ныне, Как у Сергия в пустыне Было прежде бедно, скудно, Подивитесь же как чудно Нынче после всех лишений, Сколько в лавре украшений Поздним годом Бог явил, Всеми благами снабдил». «Разставили повсюду Серебряну посуду, Занялись беседами Со своими соседями, Пили, ели, вставши запели, Что кому до нас Когда праздник у нас».

«Братина добра человеки, пити из неё за здравие, хваля Бога; воспоминаючи Его святые заповеди чрез апостола Павла: братие, не упивайтеся вином, в нем же есть блуд» и т. д.

Все богатства лавры стекались в нее по множеству причин; она владела когда-то более чем 100.000 крестьян, крупными и многими оброчными арендными статьями. Не для себя хранила она богатства эти и хранит их; много, очень много имелось случаев, когда она снабжала средствами царей, цариц, отдельные города; пришлось лавре выдать тридцать тысяч рублей, сумму громадную по тому времени, Лжедмитрию; особенно широко лились её вспомоществования в тяжелые годы русской жизни, именно тогда, когда все, казалось, все пропадало, и воздвигался преподобный Сергий. Воздвигнулся он в 1608-1610 годах, во время осады лавры поляками и русскими разбойными людьми; село Тушино, в котором утвердился самозванец, откуда его прозвище, в числе многих других сел, принадлежало лавре.

Овладеть лаврой значило иметь в своих руках ключ к северным городам и Поволжью, и этого-то не допустила обитель, выдержав 16-месячную осаду, измену, цингу и другие напасти. На вражескую грамоту о сдаче обители, из неё отвечали, что даже «отроча в монастыре посмеется вашему безумному совету... мы сия приемше оплевахом». Осада началась. Отстреливались от неприятеля все три боя лаврских стен: верхний, средний и подошвенный; пронизывались ядрами её иконы; кипятился для обливания вар, сера и смола; гудели взрывы подкопов, и все это при том условии, что стены лавры, как это видно из грамоты Феодора Иоанновича 1593 года, во многих местах «попровалились», и особенно «утла» была западная стена, та именно, на которую, от Красной горы, шло главное нападение. До четырех крупных штурмов, не считая мелких нападений, выдержали защитники обители, до 35 вылазок сделали они сами, причем, вспоминая Ослябя и Пересвета, старцы Ферапонт и Макарий, с двадцатью братьями, садились на бранных коней и удачно сбивали неприятеля. Не спалось в лавре никому в эти заветные 16 месяцев; не дремал в своем гробу и св. Сергий и, неоднократно вставая, ходил по кельям, дворам и стенам и звал защитников своего достояния к отпору.

Когда немного позже патриарх иерусалимский Феофан, в 1619 году, посетил успокоенную и торжествующую лавру, он пожелал видеть тех иноков, которые одевали броню ратную и, ко времени приезда его, еще жили. Их представилось до двадцати человек и старейший из них был Афанасий Ощерин, «зело стар сый, и весь уже пожелтел в сединах». — «Что ти свойственнее, — спросил Ощерина, как бы лукаво, патриарх, — иночество ли в молитвах особь, или подвиг пред всеми людьми?» — «Всякая вещь и дело, владыко святый, — ответил Ощерин, — в свое время познается», и затем, обнажив седую голову свою, показал ее и проговорил в объяснение: «Известно ти буди, владыко мой, се подпись латинян на главе моей от оружия; еще же и в лядвиях моих шесть памятей свинцовых обретаются!»

Патриарх расцеловал старца «любезне» и отпустил его и сподвижников «с похвальными словесы». Эти «шесть памятей свинцовых» должно быть так и имеются налицо в земле, в могиле Ощерина.

За это тяжкое время, если можно так выразиться, очами, языком и душой лавры был знаменитый келарь её Авраамий Палицын, оставивший нам самое лучшее описание тех ужасных, но славных дней. Хотя очень много потрудился, во время названной осады, архимандрит Иоасаф, а позже, до заключения Деулинского мира, его преемник Дионисий, но истинно государственной деятельностью, железной волей и неусыпностью, влиявшей на весь ход дел, даже далеко за грани лавры, был Авраамий Палицын. Напрасно искать могилы его в стенах лавры: останки его покоятся далеко, очень далеко, в Соловецком монастыре, во дворе, подле соборного храма.

Во время самой осады Палицын находился под Смоленском, с митрополитом Филаретом вместе, в посольстве, отправленном к королю Сигизмунду, для испрошения на царство королевича Владислава; еще до того, при Шуйском, Палицын дважды прокормил Москву лаврскими хлебами. Тайно покинув смоленское посольство, он возвратился именно к тому времени года, когда «не существовало больше ни царя, ни патриарха», когда, так сказать, не было самой Москвы, полтора года томившейся под игом польским; лавра сделалась сердцем всей Руси, и настоятель её Дионисий один заменял все власти. От Дионисия и Авраамия полетели тогда призывные грамоты, «в которых болезнования о всем государстве московском бесчисленно много». Летели эти грамоты в Рязань, Ярославль, Нижний, в Казань, Владимир, Переславль, Тулу, Калугу и понизовские города; призвали они Пожарского, Минина, Трубецкого, Ляпунова, Волынского, Волконского; сама лавра ставила стрельцов и снабжала снарядами и запасами. Палицын был поразительно неутомим: он умиротворил возникшую в войсках Пожарского в Ярославле смуту и с тех пор не покидал войска; он возвратил к исполнению своего долга казаков в решительной битве на Девичьем поле. Когда взять был Кремль, Палицын и Дионисий вступили в запустевший храм Успения; оба они находились при избрании Михаила, имевшем место на Троицком, а не на другом каком подворье; именно Палицын возвестил народу, с Лобного Места, об этом избрании, и находился в числе послов, звавших царя на царство; благословил же на царство Михаила, приходившего поклониться св. Сергию, Дионисий.

Сочинение Палицына «Летопись о многих мятежах» — первоисточник об этом смутном времени; происходил род Палицыных от знатных новгородских выходцев, от родоначальника Палицы, и не сказывается ли в судьбах знаменитого келаря преемственность смелого, предприимчивого, воинственного духа его предков-новгородцев? Чрезвычайно естествен был вопрос, заданный в 1842 году цесаревичем Александром митрополиту Филарету, показывавшему ему лаврскую святыню:

— Где же Авраамий?

— Погребен в Соловецком на своем обещании! — тихо ответил ему митрополит.

И зачем, в самом деле, поручено холодным недрам Соловецкой обители хранить останки этого горячего русского сердца, бывшего в самое тяжелое время — зачем не признавать этого? — чуть ли не сердцем России? Авраамий, начавший с монашества в Соловецком монастыре, возвратился к нему в 1421 году и умер в глубокой старости «на своем обещании». Что значат эти туманные слова? Справедливы ли имеющиеся на Авраамия нарекания? Что за странное отношение неисповедимых судеб к двум главным лаврским деятелям тех смутных дней, к Авраамию, таинственно удаляющемуся в Соловки, и Дионисию, несправедливо оклеветанному в повреждении св. книг и претерпевшему в продолжение целых сорока дней всякую пытку и мучение? Дионисий, восстановленный позже в своих правах, мирно скончался в 1633 году, и тело его для отпевания, совершенного митрополитом, нарочно для этого привезено было в Москву. память же Авраамия и последние дни его жизни остаются покрытыми глубокой тайной, и надо признаться, что в этом сказывается одна из величайших, можно сказать, не оправдываемых ничем, неблагодарностей русского народа. Не пора ли вспомнить о келаре, и место ли ему лежать под холодным небом стран архангельских, тогда как в Троицкой Лавре еще довольно места для многих великих деятелей русских, если таковые народятся! Замечательно, что даже Карамзин, столь чуткий к признанию характерностей крупных деятелей, касается Авраамия как бы вскользь, урывками, и в последних главах бессмертной «Истории Государства Российского» могучая личность Палицына как бы задвинута целым сонмом других бесконечно менее важных людей! По-видимому, и у Карамзина не слагался еще в полной желательной ясности облик великого келаря, отправленного в Соловки и спящего там «на своем обещании». Относительно святого Сергия завет его быть похороненным на братском кладбище не исполнен; относительно Авраамия едва ли вероятно, чтобы он сам желал лежать в далекой, обуреваемой ледяными ветрами, лежащей на границе России с бесконечностью обители Соловецкой?

Не исключительно замкнутыми в стены высятся храмы и здания лаврские; многие кресты, часовни, скиты, церкви и монастыри; находящиеся в прямой связи с нею, словно отклики главного аккорда, гудя своими колоколами, виднеются по всем сторонам её вне ограды и уходят в темнеющую даль чисто русского, приветливого пейзажа. Кто же не слыхал и не знает о юнейших по времени Гефсиманском ските и Вифанском монастыре?

В Вифании, в трех верстах от лавры, почивает основатель её, митрополит Платон, умерший в 1812 году, о котором Муравьев говорит, что не имелось у нас после Стефана Яворского такого замечательного лица в иерархии, как он. Шевырев замечает довольно смело, что дом Платона в Вифании напомнил ему Фернейский замок Вольтера: и там, и здесь портреты Екатерины II; в Фернее вышит он шелком и подарен самой государыней; в Вифании подарен Потемкиным и вырезан из бумаги; там, в Фернее, висят картины, относящиеся к жизни Вольтера, здесь — к жизни Платоновой. Верно также и то, что митрополит Платон, как и Вольтер, очень любил природу и сам насадил вифанскую рощу, густо разросшуюся по направлению к пруду. он, по-видимому, думал даже, если можно так выразиться, ввести природу в архитектуру церковную, потому что этим только можно объяснить, хотя отчасти, ту странную, игривую мысль, которая лежит в основании устройства вместо иконостаса каменной покрытой мхом горы Фаворской и постановку гроба самого храмоздателя как бы в пещере. Сюда же перенесен и деревянный гроб св. Сергия, в котором обретены мощи его; собственно говоря, это перенесение тоже прихоть, едва ли имеющая многое в свое оправдание.

Влево от пути в Вифанию идет дорога на Гефсиманию, устроенную