Несвиж: современная орфография
Замок, Радзивиллы, их владения и семейная память. С. 501-510. Текст в современной орфографии.
Несвиж, с. 501-510. Начало на с. 501.
Историческое поле. Похвальная черта поляков. Род Радзивиллов. Легенда и история. Две отрасли рода — русская и прусская. Описание замка. Портреты. Архив. Костел. Назидательная история протестантства в Польше и его значение. Сеймы и соборы. Личность короля Сигизмунда-Августа. Призвание иезуитов и смерть протестантства.
Близ города Несвижа находится историческое поле, любопытное, во-первых, в том отношении, что на нем имеется столб в память первого раздела Польши, в 1772 году, — раздела, при котором мы получили Белоруссию, и, во-вторых, что именно это поле, в 1812 году, вероятно, огласилось бы бряцанием оружия наших солдат обеих армий, соединение которых должно было произойти здесь, но не совершилось. Вторая армия, багратионовская, отступая в расчете на это соединение, действительно прибыла сюда 26 июня; но Барклай де Толли с первой армией, отступившей от Дриссы, был принужден маршалом Даву, имевшим силы более значительные, отступить дальше, в глубь России, к Смоленску, где обе наши армии и сошлись 20-22 июля. Таким образом, исторической известности Несвижа нанесен был маршалом Даву значительный удар, и если бы не множество других, чрезвычайно назидательных исторических фактов, касающихся, впрочем, польской истории, а не русской, то маленький еврейский город почти совершенно потонул бы во мраке неизвестности.
В ряду достопримечательностей города Несвижа первое место принадлежит, бесспорно, замку князей Радзивиллов. Справедливость требует заметить, что не иначе, как с глубоким сочувствием и уважением, можно отнестись к той отличительной черте древнейших и родовитейших семейств Польши и западного края, — черте, общей с такими же чертами в семьях немцев прибалтийских губерний, которая сказывалась и сказывается повсюду. это — благоговение к памяти предков и сохранение воспоминаний о них, как священных реликвий. Само собой разумеется, что чем древнее и славнее род, тем больше этих воспоминаний, и в этом отношении замок
Радзивиллов представляет весьма поучительный и завидный пример. Прежде всего, несколько слов о роде князей Радзивиллов. Нет, кажется, ни одной литовской летописи, в которой бы имени Радзивиллов не поминалось; неоднократно вступали Радзивиллы в родство с владетельными домами. В начале их рода имеется, как и следует, легенда.
Гедимин, устроитель литовского государства, хорошо понимавший значение для него в наступавшей борьбе с Польшей и немецкими рыцарями русских сил, потому что большая часть земель его были русские, — тот Гедимин, большая часть сыновей которого были православными, также как и обе жены, Ольга и Ева, а владения которого шли до самого Киева включительно и языком которых был язык русский — дал предку Радзивиллов — Лиздейко, великому жрецу литовского народа, — во владение столько земли, насколько слышен звук охотничьего рога. Земля эта служила наградой за совет, данный Лиздейкой при переправе литовского войска через какую-то реку: завернуть хвосты лошадей трубами или рогом, и держась за них, очутиться у цели; в те далекие дни охотничьи рога были больше и звучнее нынешних, тем не менее, первое поземельное владение Радзивиллов едва ли могло быть особенно велико. Но с течением времени оно все росло, а к концу прошлого столетия достигло размеров неимоверных. В настоящее время оно представляет одну из крупнейших частных поземельных собственностей мира: князь Антон Радзивилл имеет в одной Минской губернии 277.000 десятин, а наследники князя Витгенштейна, бывшего мужем Стефании Радзивилл, — 743.000.
Разумеется, что вслед за легендой, но уже в полном свете летописей и истории, являются один за другим Радзивиллы, хорошо известные в XV, XVI и XVII столетиях по прозваниям им данным: Христофор-Гром, Юрий-Геркулес, Януш-Вице-Король, Станислав — блюститель закона, Николай-Рудый, Николай-Черный, Николай-Сиротка, Альберт-хлебодатель, Карлпане Коханку и др.
Не вдаваясь в подробный перечень имен, заметим, что князья Радзивиллы дважды роднились с владетельными особами: в XVI веке княжна Радзивилл, Варвара, стала супругой короля Польского Сигизмунда-Августа, а в конце XVIII века родная племянница Фридриха Великого, принцесса прусская Луиза, была замужем за князем Антоном Радзивиллом.
Предстояло и еще одно родство: королю Польскому Сигизмунду-Августу (у. 1572), желавшему развестись с первой женой, прочили в невесты дочь Николая Радзивилла, лица очень ему близкого, протестанта, как и его дочь; но брак этот не состоялся потому, что смерть короля последовала ранее развода. Что касается родства с прусским королевским Домом вследствие брака принцессы Луизы, то брак этот хорошо объясняет, почему имения князей Радзивиллов перешли в нынешним владельцам, состоящим в прусском подданстве.
На громадные имения князей Радзивиллов в России, вследствие того, что князь Доминик командовал кавалерийской бригадой в армии Наполеона I, наложен был секвестр. Доминик умер от ран, подученных при Ганау, и тогда племянник его (сын ближайшего наследника князя Михаила), князь Антон, отправился в главную квартиру союзных государей в Шомон с ходатайством о снятии секвестра. Милость императора Александра I к полякам сказалась и тут — в именном указе, данном в 1814 году в Шомоне, княжеские имения были возвращены наследникам по принадлежности. В числе позднейших представителей их рода один князь Лев, умерший в 1882 году, был генерал-адъютантом Императора Всероссийского, а князь Антон, нынешний владелец имений, состоял в описываемое время генерал-адъютантом императора Германского.
Громадность многоэтажных шести стен радзивилловского замка, окружающих мощеный круглым булыжником двор, свидетельствует о том, что он был рассчитан когда-то на жизнь в более широких размерах, на богатейшую обстановку. Ныне же этой жизни нет: она сосредоточивается только в некоторых частях замка. Именно главные частя его, те, что должны были составлять центр, ныне находятся почти в запустении. Главный подъезд не служит главным подъездом; на широкую лестницу последнего с высоких стен глядят значительно поветшавшие большие картины; на одной изображено принятие князем Николаем Черным, в 1547 году, княжеского титула от императора Карла V; на другой — гетман князь Михаил на коне, на параде пред королем Августом, в 1744 году; причем королю отведено очень маленькое место в очень маленькой палатке. Подновленный плафон лестницы значительно новее остального, и на нем есть классические изображения козерога, рака, нагих амурчиков и т. д. Недалеко от главного входа, в главном этаже, помещаются конторы по управлению многочисленными имениями и арендными статьями Радзивиллов; это целый департамент, и надо отдать полную справедливость удивительному порядку в распределении дел и документов для наведения справок по всем статьям огромного хозяйства.
Множество комнат замка пусты, но зато жилое отделение изобилует богатой обстановкой — свидетельницей старых дней. Особенно много имеется семейных портретов, в рост и грудных, со старыми датами их написания, с живописью давно минувших дней.
В столовой глядят со стен изображения во весь рост: гетмана Михаила Казимира, того самого, который изображен на парадной лестнице; Януша, вице-короля, стоящего между двух жен своих. тут же в черном одеянии видны: основатель имения, — Станислав и Христофор в одеянии пунцовом, Георгий-Геркулес в кольчуге и королева Варвара Радзивилл, в тот момент, когда архиепископ надевает ей на голову корону. портрет князя Карла, «пане Коханку», виленского воеводы, за которым сохранилось прозвище от любимой его пословицы, находится в комнате, назначенной для курения. Ближайшие представители рода: дед нынешнего владельца, Антон, наместник познанский (у. 1831), имеющий на голове конфедератку; его жена, принцесса прусская Луиза, чрезвычайно миловидная, и, наконец, отец владельца,
Вильгельм в прусском генеральском мундире, — изображены в грудных портретах в кабинете.
Эти и другие многочисленные изображения служат превосходными иллюстрациями к архиву князей Радзивиллов, помещающемуся в особом отделении замка. Архив этот и теперь достаточно велик; но, говорят, это только десятая часть того, что имелось налицо прежде и что расхищено разными способами; драгоценнейшие семейные бумаги, однако, сохранились: шесть шкафов хранят письма разных лиц, разобранные по алфавиту, но не по содержанию; в двух шкафах собраны грамоты и планы. Помимо длинного ряда имен разных польских королей, архив сохраняет пять писем Петра Великого, 1707 года, т. е. современных первому посещению им Варшавы, когда царь, «благодаря жестокой фибре», был «футов на пять от смерти», как значится в его письмах к Кикину; тут же имеются письма императора Карла V, даровавшего Радзивиллам княжеский титул, короля Английского Иакова, Французских Людовика XV и XVI, Христины Шведской, Карла XII; имеется несколько писем Богдана Хмельницкого; множество грамот с тяжеловесными доказательствами значения тех лиц, портреты которых украшают внутренние, жилые покои замка; по шкафам и стенам архива виднеются остатки скульптурных украшений, церковной утвари и т. п.
Любопытно, что в числе документов есть грамота короля Сигизмунда, 1551 года, о даровании Радзивиллам Клецка и Давид-Городка, писанная по-латыни, а подтверждена эта грамота тем же королем в 1558 году, но только писана она на языке церковно-славянском.
Несомненным доказательством долговременного бытия рода Радзивиллов и того, достойного всякой похвалы, уважения, с которым чтят своих предков потомки, является родовой склеп, помещающийся в нижней части Несвижского костела.
Костел, сиявший в ночи, ко времени прибытия, огнями, был залить золотистым светом горячего июньского дня. Он построен в 1588 году, имеет три нефа, восемь алтарей, по стенам его множество фресок; и он накрыт куполом. Размерами своими костел величествен, изобилует мраморами и гербами. Несвижский костел внушительный, веками простоявший костел; православный храм, стоящий подле него, тоже бывший костел, по сравнению и пусть, и беден, и впечатление, производимое обоими на местное население, должно быть чрезвычайно различно. Если бы предположить, что католическое духовенство в Несвиже, подстрекаемое от Рима, вздумало, для привлечения к себе населения, пустить в ход всю возможную при богатстве костела помпу богослужения, то нет никакого сомнения в том, что оно достигло бы цели своей вполне. В этой помпе участвовали бы: богатые облачения ксендзов и орган, и мраморы гробниц, и бюсты почивших, и колонны на алтарях, и окруженные всякими регалиями гербы и различные знамена. Многие даты на гробницах свидетельствовали бы о том, что подобная католическая помпа имела здесь место не один и не два века тому назад, а гораздо больше, что так это и должно тут быть, по сравнению с право-, славием, потому что имеются несомненные свидетели закрепления этих мест Риму не только в храме, но и в мирском быту, а наглядное доказательство этого — в пушках князя Николая Сиротки с иерусалимским на них крестом.
Склеп рода Радзивиллов чрезвычайно светел, и в нем помещено шестьдесят два гроба, под гербами, с надписями, все гробы черные; согласно обычаю, иногда рядом с господами находила упокоение в семейной усыпальнице ближайшая их прислуга, и, таким образом, под князя Сиротки лежит его громадный гайдук. Подле самого окна стоит, в полном свету, гроб пана Коханку, умершого в 1790 году; почивающий в этом гробе Радзивилл, в огромных ботфортах, с орденом Белого Орла, нисколько не отличается степенью сохранения от герцога Бирона в Елгаве и дюка де-Кроа в Таллине: та же бурая пергаментность кожи, то же сохранение черт лица и цвета волос. Последним, по времени помещения в склепе, является генерал-адъютант нашей службы князь Лев Радзивилл, умерший в 1882 году. При входе в склеп висит на стене копия разрешительной буллы папы Григория XV, данная в 1750 году; внутренность склепа видна сквозь решетку.
Те же признаки старины, что и костел, являет на себе домашняя капелла в замке. В ней имеется небольшой образ Богоматери, сопровождавший Иоанна Собеского под Вену и найденный в обозе; на нем надпись: «Этим изображением победишь!» Основана капелла в XVII веке, в ней когда-то слушали богослужение находившиеся в замке заключенные, в особом прикрытом помещении; в преддверии капеллы висят портреты двух монахинь из рода Радзивиллов и четырех, особенно благоволивших Радзивиллам, пап. Помещение для слушания заключенными богослужения в капелле не единственное, что сохранилось старого в самом здании замка: казематы, зарастающие зеленью рвы тоже говорят о былом, но все это окружено красивою растительностью сада и яркими клумбами цветов. В истории замка памятуется то, что его осаждал Карл XII, взял и жил в нем несколько времени; здесь однажды останавливался, как утверждают, Петр I, а Александр I посетил замок два раза и ездил отсюда в имение Заушь к генералу Моравскому. Следует вспомнить о другом любопытном остатке прежних дней, о близких отсюда, расположенных в двадцати верстах, татарских поселениях; поляки, говорят, селили здесь татар, желая иметь в них нечто в роде поселенческого войска против России. Селений этих два: Орда и Асмолово и говор в них русско-польский; они существуют будто бы с XVI века, когда Михаил Глинский разбил под Клецком 60,000 татарского войска.
Что в городе Несвиже, две трети населения которого—евреи, есть удивительные мастера на различные ремесла, доказательство, между прочим, в самом замке, в котором указывают, предлагая отличить подделанные и настоящие шкапчики и бронзы. Но бесконечно выше стояло здесь когда-то типографское дело, при князе Николае Сиротке,—доказательство этого в карте Литвы (от Киева почти до Белого моря!), хранящейся в архиве, и в переводе на польский язык Библии, напечатанном тем же Сироткой в 1616 году, — переводе, стоившем 10.000 червонцев и известном под именем «Брестской Библии». Николай Сиротка и напечатание им перевода Библии неминуемо приводят к воспоминаниям, весьма веским и чрезвычайно назидательным, о времени возникновения протестантства в Польше, о том громадном значении, которого оно достигло, и как быстро и умело было оно вытравлено с корнем иезуитами, призванными для этого.
Радзивилл Черный, один из самых видных протестантов в Литве, был очень близким человеком к королю Сигизмунду-Августу, при котором протестантство в Польше переживало свои лучшие годы; дочь этого Радзивилла, тоже протестантку, прочили даже королю в невесты. Протестанты в Польше, было такое время, стояли чуть ли не во главе правления, и это настолько характерно, как назидание, что требовало бы некоторого отступления.
Крепкий, на первый взгляд, католицизм в Польше подлежит, благодаря этому факту, сомнению в его несокрушимости. В кратком изложении судьбы этого протестантства лучше всего ссылаться на авторитетные мнения профессора Кареева, самого нового и самого прилежного исследователя истории Польши из числа русских ученых; притом вопрос о былом развитии протестантства в Польше чрезвычайно важен.
Польский историк граф Красинский прямо говорит, что все спасение Польши заключалось в XVII веке в переходе её в протестантизм. Всего только четверть века, то есть время царствования короля Сигизмунда II Августа (1548-1572), процветала польская реформация, и, тем не менее, если в Польше был момент когда-либо, до 1791 года, способный вывести ее на дорогу более правильного политического развития и сохранить от неминуемой гибели, так это было время сеймов реформационной эпохи.
Уже в средине XV веке, под влиянием итальянского гуманизма (брак Сигизмунда Старшего с миланской принцессой Боной и наплыв в Польшу итальянцев), Ян Остророг, первый видный политический писатель Польши, требовал подчинения ксендзов и монахов государственной власти, требовал секвестра церковных имуществ в пользу государства, уничтожения всех римских поборов и полной независимости страны от папы. При королеве Боне, торговавшей назначениями, епископии доставались за деньги, и польский клир, как и клир Западной Европы вообще, не отличался добродетелями; лиц, насаженных королевой Боной, один из современников прямо характеризует пустельгой, пьяницей, прелюбодеем, барышником, убийцей и т. д. Очень может быть, что на могущество католичества в Польше никто бы и не посягнул, если бы не постоянно возраставшее озлобление шляхты, то и дело усиливавшейся, против духовенства, то и дело становившегося поперек самовластных, кипучих вольностей шляхты. Против католиков во всей Европе ратовало, как известно, протестантство, и, таким образом, оказывалось, что в Польше шляхта и возникавшее мало-помалу протестантство, имея одного и того же врага — католическое духовенство, вступили в неестественный союз.
Уже в 1558-1559 годах, в программу пиотроковского сейма вошло рассмотрение привилегий духовенства; в сейме этом одним из видных протестантов — Оссолийским была сказана замечательная речь на тот предмет, что присяга епископов папе опасна, что опасны для шляхетской вольности привилегии духовенства, что польские духовные но признают апелляции к королю, а апеллируют к папе, так что всякий ксендз может перенести свое дело в Рим, а «пан римский скорее согласится, чтобы Польша в ничто обратилась, чем чтобы из его власти и влияния что-нибудь убыло». Понятно, что, вследствие таких речей, сейм пиотроковский оказался одним из самых шумных.
Эта борьба шляхты с католическим духовенством при посредстве протестантов объясняет очень хорошо, почему протестанты, не составлявшие никогда большинства в шляхетском обществе и дурно организованные, тем не менее, на целом ряде сеймов с 1552 по 1565 годы играют, несомненно, первенствующую роль, — «Диарии», дневники сеймов, ясно свидетельствуют об этом. Представители протестантства то и дело попадали в маршалки и послы, громко называли католическое духовенство: «волками в овечьей шкуре» и «змеиным отродьем»; говорили об идолопоклонстве римской церкви; требовали религиозной свободы и вольного христианского собора. Когда в Люблине, в 1564 году, некто вырвал из рук ксендза Св. Дары, растоптал их ногами, сейм судил его и оправдал, предоставив «оскорбление Бога ведать Богу».
Но в неестественном союзе католической шляхты и нарождавшихся протестантов на первых порах же сказалась смертельная болезнь союза: не свободы совести вообще хотела шляхта, а желала только забрать реформацию в свои руки, обеспечить религиозную свободу за собой, в своих владениях. Уже чрез год после знаменитых тезисов Лютера, а именно в 1518 году, монах Яков Кнаде вышел из монастыря, женился и выступил в Польше с антикатолической проповедью. Хотя и принимались различные меры против наплыва еретиков, против лютеранских книжек, против посылки католиков для учения в еретическую заграницу, но все это не мешало новому учению проникать глубже и глубже. К сороковым годам имелись уже целые кружки вольнодумцев, например в Кракове, с участием каноника, будущего примаса Польши, Уханского, и выступили на ратоборство против католицизма писатели: Рей, Модржевский, Оржеховский. Заметим кстати, что в то время существовало между поляками даже примирительное направление относительно православия и что многих духовных подозревали в сочувствии к русской «схизме». Оржеховский, внук по матери православного священника, издал, между прочим, брошюру: «Крещение русских», в которой доказывал, что православие недалеко от Римской церкви и что поэтому русских, переходящих в католичество, крестить не надо; Морджевский говорил о себе: «Я русский, шляхтич польский», считал возможным, для женитьбы, перейти в православие и советовал пригласить на собор и представителей Восточной церкви.
Развитие протестантского движения не замедлило выйти из книг и кружков на улицу, и в Кракове в маскарадных процессиях 1549 и 1550 годах всенародно осмеивалась обрядность католической церкви. Не замедлили появлением своим многочисленные протестантские съезды, открыто рассуждавшие о том, как двигать реформацию; состоялись один за другим, с 1554 года начиная, настоящие протестантские синоды; начался переход в протестантские руки костелов, причем выбрасывались из них католические иконы.
Движение росло не по дням, а по часам, вследствие неопределенности характера, переменчивости взглядов и вечной нерешительности короля Сигизмунда-Августа, вечно откладывавшего «до завтра» свои настоятельнейшие решения. Нельзя сказать, чтобы король не видел того, в чем нуждалась Польша; он предсказывал даже её падение, но стать господином своего положения, ухватить шедшее ему в руки счастье, освободиться от Рима, образовать народную, польскую церковь, — он не мог, или, вернее, не смел.
Для этого нужна была или циническая энергия Генриха VIII Английского, или ясное понимание значения минуты для цели действия, как в Густаве-Вазе Шведском; в Сигизмунде-Августе ничего подобного не было: он угождал и католикам, и протестантам, и обещал даже последним, на сейме 1555 года, создать национальный собор, он разрешил каждому у себя в доме держать каких угодно Капланов, служить по какому угодно обряду, принимать причастие под двумя видами, а ксендзам — жениться. Год спустя он уже приравнивает протестантскую ересь к государственной измене. Заверяя папу в самом теплом правоверии, он переписывается с Кальвином и дает в Вильне аудиенцию призванному из Европы знаменитому реформатору поляку Яну Ласкому, и даже беседует несколько раз с антитринитарием Лелием Социном.
Здесь не место упоминать более подробно о том, как разделилось польское протестантство на партии лютеран, гуситов, кальвинистов, ариан, антитринитариев; как развеялся в прах искусственный союз протестантов со шляхтой против Рима, на том основании, что идея освобождения церкви в государстве была для шляхты идеей господства шляхты в церкви, чего протестантское нововерие не хотело никоим образом; как искали протестанты союза с православными на синоде в Торне 1595 и на соборе в Бресте 1596 года; как силен был в Польше даже подрывающий христианство в корне, подрывающий Св. Троицу, антитринитаризм, потому что на синоде 1563 года целых сорок два проповедника подписали исповедание веры, отвергавшее учение о тройственности Божества! Здесь не место вспоминать подробно, как свил себе в местечке Ракове гнездо социнианизм, благодаря личному присутствию здесь знаменитого Социна, отвергавшего божественность Спасителя, и признававшего Святой Дух не лицом, а силой, что и изложено в известном «Раковском катехизисе»; как, наконец, в самом Несвиже имелся центр польских антитринитариев, сбивавших с толку православных людей. Все это быстро развилось, но еще быстрее отошло в ничтожество. Началось с подавления самых крайних, с антитринитариев; кончилось уничтожением всего протестантизма, а орудием этого были — иезуиты. Один из польских епископов, Гозий, заседавший на тридентском соборе, в качестве папского легата, и бывший центром строго католической преданности папе, призвал их в Польшу для борьбы с ересью; они явились сюда только 25 лет спустя после основания их черной фаланги Игнатием Лойолой, и явились людьми, уже очень искушенными и опытными.
Как именно вели свое дело иезуиты, видно, хотя бы, в одном Несвиже. Николай Радзивилл Черный, протестант, один из ближайших людей короля Сигизмунда-Августа, послал сына своего, прозванного Сироткой, в молодых годах, за границу для утверждения в кальвинизме, и последний не замедлил, во время ночных оргий, одевать своих слуг в католические священные облачения. но уже в 1572 году этот Сиротка делается отчаянным папистом: возвращает костелы католикам, отдает школы и типографии иезуитам, сжигает в Вильне, на рынке, протестантские книги; десять лет спустя он предпринимает пилигримство в Палестину, по чистым четвергам омывает нищим ноги и т. п. Братья его становятся тоже рьяными папистами. Подобно тому, как иезуиты обратили тогдашних Радзивиллов, обратили они одновременно с ними и множество других польско-литовских семейств.
Вступление на польский престол Стефана Батория было победой иезуитов, а король Сигизмунд III был уже сам иезуит, их воспитанник, а этим сказано все. Если, согласно донесению папского нунция, во второй половине XVI века из всей Польши одна только Мазовия оставалась истинно католической, подобно Испании, то при Сигизмунде III к началу XVII в. вся Польша, целиком, проделав реформацию и пройдя сквозь нее, как сквозь сон, была не менее католической, чем Испания. и справедливо замечает профессор Кареев, что она, Польша эта, «одно из самых громадных завоеваний, занесенных в летописи общества иезуитов».
Вся история протестантства в Польше, о которой пришлось напомнить в беглом очерке, ясно свидетельствует о том, что исключительной прирожденности Польши и Литвы к папскому католичеству, — прирожденности, о которой так много говорят поляки и держат на знамени, вовсе не существует. Интересы гораздо более земные обусловливают этот говор, необходимый, как вечное противодействие православной России. Может быт, и даже вероятно, так же призрачно и раздуто в аксиому и вечное смотрение польской интеллигенции на Краков и Львов — смотрение, постоянно поддерживающее смуту в крае при несокрушимом условии полной принадлежности Польши и Литвы к единодержавной православной России.
Никогда никому не приходило, конечно, в голову посягнуть на католичество в Польше, но зато не может прийти кому-либо в голову ставить наши Императорские регалии в зависимость от Рима. До тех пор, пока папский Рим будет протягивать свои длинные руки досюда, пока польская интеллигенция не воскресит, пожалуй, с помощью русской власти, мыслей своих лучших и дальновиднейших предков XVI века, из которых многие выше названы, — мыслей о необходимости народной, совершенно независимой от Рима католической польской церкви, — пока Рим будет усиленно снабжать Польшу антирусскими посланиями, как это было еще недавно, не может быть никакого сердечного единения.