Br
Брестчина
Производит · Предлагает · Приглашает

Мариинская система. Валаам и Обонежье за последнее десятилетие, часть 3: современная орфография

Три раздела о транспортных преобразованиях, переменах на Валааме и жизни Обонежья. Часть 3 из 3. С. 382-394. Текст в современной орфографии.

Мариинская система. Валаам и Обонежье за последнее десятилетие, часть 3, с. 382-394. Начало на с. 382.

ухватил ее, нажимает, а она с кости-то никак не сойдет. Так полтора суток мы с ним сцепившись вокруг березки ходили — полянку ишь какую вытоптали! Сорвалась-таки с кости». — А вот другой случай: «Шел охотник полесовщик, а к поясу-то у него привешены коппалы (тетерева). Только слышу я, кто этто у мене толконет, да как коппалу-то потянет. Думал все, что за сучья цепляюсь, ан глядь — он. Я ему: эй оставь! не твое дело полесованье! а он опять! Я ему: эй! брось лучше! не то зарублю! Нет, братец ты мой, так и тянет! Я его этто маленько вннтовкой-то опоясал; опять пристал!» — Ну что же? спрашиваю. — «Что ж? зарубил, только и толку было».

С медведей речь перешла на волков, и Абрам Андреевич рассказал довольно оригинальный случай: ехал мужичок зимой с сыном, порядком навеселе. По дороге навстречу им бежит волк; увидал людей, делать нечего, — спрыгнул в снег, — а снег-то глубок был, — и сидит, пережидает, пока проедут. У мужичка в голове хмель бродит; обидно ему показалось, что волк не бежит. — «Стой, Тимошка!» — говорить сыну: — «я его, каналью! Он у меня летом двух баранов зарезал, а теперь расселся в снегу, да посматривает, точно так и надо!» — Да, не долго, думая из саней-то и мах в сугроб! — Бросился волку на спину и схватил его так, что тому не повернуться. — «Бей, Тимошка!» — кричит. — Да чем? — В санях ничего не было, кроме бутылки с маслом, — бутылка-то, правда толстая, из-под шампанского, — закупорили пробку покрепче, да бутылкой волка и убили.

Сенная губа

Пароход, между тем, побывав в Сенной губе, подходил ко второй своей пристани — Кижам. Расположенный на острове Кижский погост может, по справедливости, гордиться своей церковью, представляющей редкостный образец многоглавого типа в церковной деревянной архитектуре. Она построена около половины прошлого столетия и освящена во имя Преображения Господня. В плане храм имеет форму креста, каждая сторона которого крыта тремя уступами, и на каждом из этих уступов поставлено по главке, так что, в общем, крыша венчается более, нежели 20-ю главами. В самой церкви хранится несколько интересных, древних икон, но особенно замечательна, для глаза, не привыкшего к северным постройкам, обработка потолка в виде многогранного шатра, упирающегося вершиной в круг и расписанного изображениями святых; такая обработка носит здесь название «неба». С постройкой церкви связано предание о бунте, бывшем около того времени в Кижах. «Церковь-то прежде не здесь ставить хотели, — рассказывали нам: — вон пригорочек-то с часовенкой, направо-то — там и решили, туда уж и бревна свезены были. Только стали в ту пору Кижи под завод подводить. Приехал енарал, прочитал указ, а мужички-то заупрямились, — никто подписываться не идет. Енарал велел пушку навести. Солдат навел пушку. — «Много ли народу возьмет?» — спрашивает енарал-то. — Человек 75 возьмет. — «Много». — Навели пушку повыше. «Много ль возьмет?» — Человек 25. — «Много». — Навели еще выше. — «Много ли теперь возьмет?» — Не могу знать, — человек пять или семь, не больше. — «Валяй!» — Как кровь пролилась, и выходит Климов старик, — борода седая, долгая. — Я, говорит, желаю Богу и великой государыне служить. — А енарал-то его за бороду: — «Ты, говорит, пушки послушался, а не указу». — Только уж на том месте, где кровь пролилась, церковь ставить было неловко, и перенесли ее сюда». А кижан и посейчас еще дразнят: «Не робей, Парамон: осинова пушка, ольховые ядра, — покуда не выстрелено!»

Следующая за Кижами остановка была в Великой Губе, по выходе из которой пароход вступил в плёсо, называемое «Красное поле», почти сплошь усеянное островами, мелями и подводными камнями. Пароход поминутно делал различные повороты, изгибы и описывал самые прихотливые зигзаги. Если бы путь его по Красному полю выразить в линии, то получилась бы крайне интересная иллюстрация к характеристике озера.

Неподалеку от Красного поля нам указали синевшую вдали северную оконечность Климецкого острова, на южном конце которого находится известный во всей местности Климецкий монастырь, основанный в первой половине XVI столетия Иоанном, сыном новгородского посадника Климентова.

К 11 часам вечера пароход пришел в село Кузаранду (названное на карте почему-то Казаранской выставкой). Здесь жила известная и Петербургу вопленица старушка Федосова, познакомившая столичных жителей с характерными заплачками и причитаниями северного края. Хотя здешние женщины и знают многие былины и поют их в качестве «сказительниц», но главной их специальностью остается все-таки свадебная и похоронная лирика, которая часто бывает настолько картинна, настолько проникнута глубоким, искренним чувством, что вызывает невольные слезы у слушателей.

Над озером давно уже спустилась белая июньская ночь, когда наш «Петрозаводск» тронулся далее. По северной части горизонта тянулась алая полоска зари, — не то последний отблеск погасшего заката, не то провозвестница нового, приближающегося рассвета. Кругом стояла полная тишина. Угомонившееся Онего точно заснуло в своих широких берегах; в его зеркальной глади отражалась глубокая, беспредельная высь неба, и ближний берег, и эта дальняя светлая полоска не сходящей с горизонта зари.

В 2 часа ночи в рубке раздался голос матроса: «Господа, кто желает Богу молиться, так сейчас монастырь; приставать будем». Пароход подходил к Палеостровской обители, находящейся в 160 верстах от Петрозаводска. (Остановка у монастыря для парохода не обязательна и зависит от воли капитана). На пристани уже стояли разбуженные свистком монахи, явился вскоре и настоятель, и как только пароход остановился, все пассажиры гурьбой поспешили на остров поклониться мощам основателя обители, преподобного Корнилия, и побывать в его пещере. Известно, что Корнилий был родом пскович, постригся уже в зрелом возрасте, и все время странствовал по монастырям, избирая место для духовных подвигов, жил некоторое время на Вааламе и, наконец, поселился на чаэкоотП ‘“чбл ‘теокчтцр ‘н эиЧ зи4о чфнловнои иимочойблооэитЦ острове, носившем название «Палья» или «Вспалья» от обилия водившейся вокруг него рыбы — пальи.

Палеостровский монастырь

Когда к нему на остров стала собираться братия, он построил церковь Рождества Богородицы и другую во имя Ильи Пророка с трапезой. Управляя монастырем, он часто удалялся для уединенной молитвы в пещеру на окраине острова, где и скончался. Тело его было перенесено в монастырь учеником и преемником его Авраамием, также прославившимся строгой подвижнической жизнью. Оно покоится теперь в соборной церкви, в гробнице, которая, по словам Челищева, бывшего здесь в 1791 году, запечатана будто бы Петром Великим. Но если о жизни преподобного сохранились по преданию кое-какие скудные сведения, то вопрос, в какое время он жил и когда основан монастырь, остается и поныне открытым. На основании одной грамоты государей Иоанна и Петра Алексеевичей время основания монастыря можно, по-видимому, отнести к XII веку. А именно, в ней встречается следующее место: «В прошлых-де годах, тому с пятьсот лет и болши, новгородские посадники дали под строение того их монастыря Палеостровского первоначальнику преподобному Корнилию на Онеге озере Палей, Речной и иные острова». Выражение «тому пятьсот лет и болши», употребленное в 1691 году, которым помечена грамота, указывает на XII столетие, как на время основания монастыря. Но г. Зверинский, в своем описании русских монастырей, высказывает некоторое сомнение в столь давнем существовании обители. Заметив, что первое письменное о ней упоминание относится лишь к 1391 году, он приводит выписку из описи 1582 года, в которой, между прочим, сказано: «А на монастыре церкви Рождества Пречистые Богородицы, да церковь Никола Чудотворец, да церковь теплая Илья Пророк с трапезой. А церкви поставлены и церковное строенье прежнего игумена Корнилия». «Это известие, — говорить он, — заставляет усомниться, чтобы монастырь был основан в XII столетии, так как церкви и строенье деревянные, построенные Корнилием, едва ли могли сохраниться более, чем в течение 300 лет». Но тут же, впрочем, и сам приводит пример долголетия деревянных построек, указывая на древнюю церковь Муромского монастыря. Архимандрит Игнатий, в кратких жизнеописаниях русских святых говоря о преподобных Корнилии и Авраамии Палеостровских, помещает их в отдел XV века и временем смерти Корнилия определяет 1420 г., а несколькими строками дальше замечает, что нет достоверных известий «ни о времени преставления сих угодников, ни о времени пришествия их на остров».

В XVII столетии на монастырь нападали литовцы. В 1654 году здесь находился в заточении Павел, епископ Коломенский, известный, как один из главарей раскола в православной церкви. В настоящее время монастырь весьма беден, несмотря на большие угодья и лесные дачи, жертвуемые ему в разное время благотворителями и закрепленные за ним царскими грамотами.

От церкви, где пред мощами св. Корнилия был отслужен молебен, путешественники отправились к его пещере, находящейся в расстоянии около 200 сажен от монастыря, на берегу, покрытом скалами, камнями и редким ельником. Деревянная лесенка ведет к часовне, составляющей преддверие пещеры. Сама пещера настолько мала, что Челищев даже сомневается, чтобы преподобный мог жить в такой тесноте. «Тесная сия ущелина, — говорит он, — не имеет довольно места, чтобы лечь и вытянуться человеку, не имеет ни окна, ни печи, ни горна, ниже крышки от дождя, снега и ветров». Но и в житии не говорится, чтобы святой жил здесь постоянно. Он только удалялся сюда на время для молитвы и уединенных подвигов, для которых, конечно, никаких удобств не требовалось.

На пароходе раздался первый свисток, и он тронулся в обратный путь к монастырю. Не успел наш «Петрозаводск» обогнуть Палеостровского мыса, как впереди, спускаясь по откосу кряжа, показалось на берегу селение Толвуя, с именем которого связано не одно историческое воспоминание.

Толвуя. Дом Халтурина, 1812 г. Местная тележка

Селение это упоминается в грамотах, начиная с XV столетия. В здешнем приходе родился в небогатой крестьянской семье известный всей России св. Зосима Соловецкий. Здесь же перед уходом в монастырь он служил работником в зажиточном доме семьи Захарьевых, род которых и теперь существует в Толвуе.

Село Шунга на озере Путкозере

Сюда же в царствование Бориса Годунова была прислана в заточение Ксения Ивановна, в инокинях Марфа, бывшая супруга боярина Феодора Никитича Романова, как известно, также постриженного под именем Филарета и сосланного в Сийский монастырь. Посланный с ним пристав Воейков был свидетелем, как сильно тосковал по жене и детям Филарет Никитич. «Жена моя бедная, наудачу уже жива ли? — говорил несчастный: — Где она? Чаю, где-нибудь туда ее замчали, что и слух не зайдет. То мне и лихо, что жена и дети; как помянешь их, так словно кто рогатиной в сердце кольнет!» Но нашлись добрые люди, которые, несмотря на все строгости, отваживались хотя изредка переносить вести из Толвуи в Сийский монастырь и обратно, то были: поп

Ермолай Герасимов, крестьяне Глездуновы, Тарутины и другие. И не забыла великая инокиня своих толвуйских доброхотов. По восшествии на престол государя Михаила Феодоровича, поп Ермолай сделан ключарем московского Архангельского собора, и ему, вместе с сыном Исаком, пожалована вотчина в Челмужском погосте. Тарутины, Глездуновы и сенногубские крестьяне Сидоровы — все получили царские обельные грамоты, и потомки их, до нашего времени, пользуются правами предков. У Ключаревых в Чёлмужах хранится, по слухам, портрет великой инокини Марфы Ивановны, подаренный их предкам, вероятно, еще в Москве.

Толвуя

В Толвуе путешественники познакомились с местным старожилом Халтуриным, дом которого составляет также своего рода достопримечательность. Выстроенный в 1812 г., он является типичным представителем местных построек старого типа. Там же неподалеку они зачертили и образец местной тележки, похожей скорее на продолговатую тачку с колесами, вырезанными из цельного куска дерева.

Место терема царицы-инокини показывают на север от церкви в огороде, где и посейчас еще видны остатки какого-то фундамента, заросшего травой. Но трудно утверждать, что это остатки именно того дома, в котором томилась в заключении узница. Во-первых, по замечанию Халтурина, в Толвуе прежде было три церкви, и фундамент мог остаться от одной из этих церквей; во-вторых, каменные дома в здешних селах и в настоящее время составляют величайшую редкость, а в начале XVII века здесь не могло и быть других построек, кроме деревянных. В свой очередь, Халтурин слышал от деда, которому было 90 лет, предание, что дом находился не на север, а на восток от церкви, в поле, где теперь стоить небольшая крестьянская баня.

На поле у бани, конечно, никаких следов не осталось. Впереди виднелся залив, огибающий Толвуйский полуостров, на берегу стояли два дома, один из которых принадлежит древнему роду Захарьевых. Путешественники зачертили в альбом этот унылый северный пейзаж, эту узкую полоску земли, на которой в былое время трудился св. Зосима, этот залив и эти дали, на которых останавливались когда-то унылые взоры томившейся здесь царственной затворницы.

Расставаясь с Толвуей, необходимо заметить, что в 7-ми верстах от селения и посейчас еще существуют два небольших поселка: Ближнее Царево и Дальнее Царево, получившие будто бы свои названия от времен пребывания здесь царицы-инокини. В Ближнем Цареве есть родник, из которого она, по преданию, пила воду. Вода в роднике отличается и теперь еще чистотой и приятным вкусом.

От Толвуи пароход направился к Повенцу, но по дороге зашел еще в Шунгу, играющую здесь роль местного торгового центра. На её ярмарках производился главный торг поморскими мехами, рыбой и дичью. Из мехов сюда привозятся лисьи, беличьи, заячьи и оленьи и расходятся большими партиями: лисица — в Петербург, белка — в Каргополь и Вологду, заяц — в Ростов, олень — в Архангельск. Между привозимой в Шунгу дичью главное место занимают рябчики, между рыбой — сухая треска. Еще не так давно обороты Крещенской ярмарки в Шунге доходили до 1.000,000 рублей, теперь они сократились более чем на половину, вследствие того, что рыба стала направляться на сентябрьскую ярмарку в Архангельск и дичь стали возить обозами прямо в Петербург. Селение лежит на берегу Путкозера, в полутора верстах от пристани, и издали, особенно с высокого горизонта окружающих холмов, представляет очень красивую панораму. Отсюда озером до Повенца считается не более 30 верст.

Повенец. Тракт на Соловки

«Повенец — миру конец», — гласит местная поговорка, и действительно город находится в самом дальнем северном краю озера. Берег, на котором он расположен, до того низок, что строения издали кажутся стоящими наполовину в воде. Во всем городе только один небольшой каменный домик — уездное казначейство, остальные постройки все без исключения деревянные.

Впереди города расположен небольшой островок с часовенкой, называемый Поворотный остров, с которым связано известное предание.

Пароходная пристань находится подле соборов, старого и нового, — в самом центре городка. Соборы освящены оба во имя Петра и Павла. Новый собор построен сравнительно недавно, именно в 1868 году. По краю городка протекает быстрая, вечно шумящая, порожистая речка Повенчанка, почти сплошь усеянная камнями и по слухам заключающая в себе речной жемчуг. На противоположном от города берегу её находится лесопильный завод и громадные лесные склады купца Лебедева, а впереди их, над самой рекой — остатки доменной печи Петровского завода. Завод до 1726 г. управлялся казной, и потом передан в частное пользование неким предпринимателям Мартьянову и Колче, но они, проработав десять лет, отказались от завода, и с той поры он был окончательно заброшен. Теперь о нем напоминают только жалкие остатки разрушенной доменной печи, которые чья-то добрая рука обнесла небольшим палисадником.

Повенец

Против завода, на городской стороне, стоит небольшая часовня, и от неё, с окраины города, начинается довольно широкая дорога, вскоре исчезающая в ближнем перелеске. Дорога эта — тракт на Соловки, по которому то и дело движутся толпы богомольцев обоего пола. Говорят, что от Повенца до Сумского посада, находящегося уже на Белом море, считается 187 верст, а из посада в Соловки едут уже на пароходе. Переход морем продолжается часов около десяти, — а на парусах, — прибавляют жители, — хаживали туда и в шесть часов.

Путешествовавший недавно по Обонежью И. Ф. Тюменев рассказывает, что на обратном пути от Повенца к Петрозаводску он имел случай познакомиться с известным здесь певцом былин, Иваном Аникиевичем Касьяновым, с которым провел около двух суток. Иван Аникиевич обладает замечательной памятью, благодаря которой владеет почти неистощимым запасом былин, старинных песен, местных легенд, преданий, разного рода стихотворных «сказок» частью нравоучительного, частью юмористического содержания. В качестве любознательного человека, он отыскал в корельском языке объяснение непонятных для русского названий деревень и селений и объяснил нам имена местностей, которые мы проезжали. Так, например, имя лежащей на севере Толвуи, по его словам, происходит от корельского: Тольви — зима, а название Киж, находящихся южнее, от Кези — лето. Кузаранда должна бы была называться по-русски Еловым бором, так как происходит от корельских слов: куза — ель и ранда — бор. От него же узнали мы интересную подробность о корелах, с незапамятных времен составляющих коренное население края. У них совершенно отсутствует то, чем так богато пришлое русское племя — народные песни. Когда же они начинают петь, то поют по слуху наши же напевы и слова, зачастую сами не понимая их смысла.

Много любопытного передал Иван Аникиевич путешественнику и, между прочим, легенду об одной достопримечательности, находящейся на восточном берегу озера, неподалеку от уездного города Пудожа. Город этот, как известно, лежит на реке Водле, которая за несколько верст до впадения в озеро принимает имя своего притока Шалы, и рыбачья деревенька, раскинутая при её впадении, называется уже Шальским устьем. Почти рядом с этим устьем далеко выдвигается в озеро поросший густым лесом мыс, носящий название «Бесова носа». Мыс круто спускается к воде и заканчивается плоской, гладкой лудой, впереди которой, как бы оторванная от неё, торчит из воды большая гранитная глыба. Народ рассказывает, что на этом мысе в незапамятные времена жил бес, а на другом, ближайшем к нему, — бесиха.

Соборы в Повенце. Собор времени Бориса Годунова. Новый собор

Однажды бес захотел повытянуть свои владения подальше в озеро. Он свил крепкую веревку и стал тянуть оконечность мыса в воду; но, как он ни старался, ничего поделать не мог, а оторвал только гранитную глыбу, которая и упала в озеро саженях в 30 от носа. Как бы в подтверждение существования здесь беса, наверху полуостровка находится деревня — Бесовец. Все эти названия и вышеприведенное предание основаны, по всей вероятности, на том обстоятельстве, что на луде, составляющей крайнюю оконечность мыса, сохранились какие-то изображения, начертанные неизвестно чьими руками и неизвестно в какое время; жители принимают эти фигуры за бесов.

Г-н Тюменев, побывавший на луде, зачертил вырубленные на ней изображения. Среди них обращают на себя внимание две человеческие фигуры, затем встречаются изображения животных, по-видимому, пушных, и птиц, похожих на лебедей; есть и небольшая рыбка, сделанная очень отчетливо, но, по всей вероятности, принадлежащая более позднему времени. Грубее всего изображены люди. На самой большой человеческой фигуре, с подогнутыми ногами и растопыренными руками, очевидно принимаемой за главного беса, каким то благочестивым человеком вырублено изображение креста, как бы приковывающее беса к луде и не дающее ему возможности делать лихо на озере.

Б

есов нос и находящиеся на нем древние изображения

По поводу этих таинственных изображений г. Барсов, в своем реферате об олонецких древностях, замечает: «Полагают, что в этих очертаниях изображен финский легендарный герой Вяйнямёйнен, управляющий водами и сушей и разделяющий власть со своей супругой. Но, принимая в соображение низкий уровень нравственного развития живших здесь финских племен, г. Тюменев считает трудным допустить, чтобы эти изображения, отличающие более или менее развитую мифологию, принадлежали

Певец былин Иван Аник!евич Касьянов.

Ориг. рис. В. Павдова, грав. Пястушкесвич.

этим аборигенам; начертание таких образов, как, например, циркуля, пилы и чего-то в роде зеркала, находящихся здесь, скорее должно быть приписано более развитому новгородскому племени, лишь только в более отдаленный период». Как бы то ни было, эти изображения принадлежать к числу весьма немногочисленных остатков подобного рода, сохранившихся в нашем отечестве, и заслуживали бы более обстоятельного и подробного исследования.

Певец былин Иван Аникиевич Касьянов

Путешествие шестое.

(1888 г.)