Br
Брестчина
Производит · Предлагает · Приглашает

Глава III (часть 1 из 2): оригинал издания

Глава III (часть 1 из 2). С. 34-58. Текст в орфографии издания 1873 года.

Глава III

Уніатскій офиціалъ Мокрицкій затрудняетъ сношенія православныхъ украинцевъ съ Переяславомъ. Онъ призываетъ православныхъ на судъ. Уніатскій декретъ противъ православныхъ. Наѣзды на нихъ. Польское войско на Украинѣ. Сборъ народа у СОльшаны. Ловля православныхъ священниковъ. Положеніе Мельхиседека. Арестъ его и страданіе въ плѣну у уніатовъ. Страданіе другихъ православныхъ узниковъ. Страданіе украинскаго народа за православіе, страданія: телепинцевъ, мученичество Даніила, страданія жаботинцовъ. Торжество уніатовъ. Попытка на Украинѣ къ возстанію противъ нихъ. Силы, сдержавшія народъ отъ возстанія. Нравственный подъемъ измученной Украины. Вліяніе Мельхиседека. Вліяніе Гервасія. Дѣйствіе ихъ помощниковъ.

Для противодѣйствія обхватившему всю Украину православію уніатскій митрополитъ выслалъ давно извѣстнаго Украинѣ фанатическаго и жаднаго офиціала уніатской митрополіи Григорія Мокрицкаго. Въ началѣ великаго поста (1766), т. е. въ самый разгаръ православнаго движенія, Мокрицкій утвердился въ Корсунѣ146 и отсюда сталъ развертывать планъ своихъ дѣйствій.147 Онъ призвалъ къ себѣ на помощь военную государственную власть и уговорилъ пограничную польскую стражу ловить священниковъ и мірянъ, отправлявшихся въ Переяславъ или возвращавшихся оттуда, отнимать у нихъ письма и деньги и доставлять пойманныхъ къ нему,148 т. е. онъ думалъ пресѣчь главный, по его мнѣнію, источникъ оживленія и благоустройства православія на Украинѣ, и показывалъ всѣмъ, что считаетъ эту Украину по-прежнему принадлежащею уніатской церкви и признаетъ за собою право наказывать виновныхъ за нарушеніе обязанностей по отношенію къ ней. Всѣхъ этихъ виновныхъ, по его мнѣнію, т. е. присоединившихся къ православію, онъ призвалъ къ себѣ на судъ въ Корсунь, и, такъ какъ всѣмъ было ясно, что православные монастыри, особенно мотронинскій, участвовали въ этой винѣ, то онъ и ихъ призвалъ на судъ и послалъ имъ 3 апрѣля приглашеніе явиться къ нему.149

Представители православныхъ монастырей, конечно, не явились, и напротивъ погрозили самому Мокрицкому судомъ и вообще дурными послѣдствіями за присвоеніе себѣ не принадлежащею власти.150 Не явились на судъ и приходскіе священники, возсоединившіеся, а тѣмъ менѣе міряне. Явились къ Мокрицкому лишь уніатскіе священники, не принявшіе православія и большею частью скрывавшіеся отъ народнаго негодованія. Они-то, вѣроятно, и были обвинителями и свидѣтелями при составленіи Мокрицкимъ слѣдственнаго акта для уніатской консисторіи. Нѣкоторые, однако, изъ этихъ обвинителей и свидѣтелей сами тогда-же поплатились за то, что явились къ Мокрицкому. Онъ увидѣлъ у нѣкоторыхъ изъ нихъ длинные волосы и бороды и вообще признаки схизмы, приказалъ ихъ стричь, брить и наказывать розгами даже публично.151 Слѣдственное дѣло отправлено было въ Радомысль, въ уніатскую консисторію, и около 17 мая полученъ былъ Мокрицкимъ декретъ. Декретъ этотъ сохранился въ очень неисправномъ спискѣ, но и сквозь безграмотность переписчика видны слѣды того, что и въ исправномъ видѣ онъ былъ не многимъ лучше и, очевидно, писанъ лицомъ, потерявшимъ спокойствіе духа и здравомысліе. Декретъ этотъ, вышедшій изъ духовной уніатской среды, объявлялъ осадное положеніе для Украины. Православнымъ монастырямъ въ немъ дается право существованія, но они должны заплатить за свои дѣйствія страшную пеню; Мельхиседекъ долженъ явиться въ Радомысль съ надежными поручителями, съ повинною, и просить прощенія; затѣмъ, только тѣ монастыри могутъ существовать въ странѣ, которые докажутъ законныя на это права, и тѣ иноки могутъ быть терпимы, которые имѣютъ надлежащіе виды; тѣ же иноки, которыхъ поймаютъ безъ видовъ и объясненій ихъ прибытія въ извѣстную мѣстность, должны быть задерживаемы и доставляемы въ Радомысль. Всѣ, принявшіе православіе священники, должны въ назначенный срокъ явиться съ повинной въ Радомысль и тогда получатъ прощеніе; туда-жё должны съ тѣмъ-же прислать депутатовъ и приходы, виновные въ отступленіи отъ уніи; въ противномъ случаѣ, священники подвергаются аресту и насильной присылкѣ въ Радомысль, а прихожане – жестокому штрафу и наказанію отъ панскихъ дворовъ, а церкви ихъ запечатываются. Нѣкоторые изъ священниковъ смилянской области сразу объявлялись лишенными сана, предавались проклятью и должны были въ теченіе трехъ дней быть представленными на окончательный судъ, т. е. очевидно на расправу, къ Мокрицкому въ Корсунь. Всѣ государственныя власти и всѣ управители имѣній приглашались содѣйствовать исполненію этого декрета, и одному изъ нихъ, именно смилянскому комиссару, сейчасъ же поручалось дѣло – доставить вышеупомянутыхъ смилянскихъ священниковъ, подъ угрозою подпасть суду кіевской латинской консисторіи, очевидно, за содѣйствіе ереси. Декретъ этотъ приказывалось пересылать отъ прихода въ приходъ съ самою большею скоростью и не держать его на одномъ мѣстѣ болѣе двухъ часовъ.152

Въ декретѣ этомъ поражаетъ насъ преувеличенное до невѣроятной степени представленіе силы уніатской власти, которой должны немедленно оказать повиновеніе и православные монастыри, и администрація страны, и панскіе управители, и возсоединенные священники, и всѣ малороссійскія громады. Съ другой стороны, въ немъ останавливаетъ вниманіе усиленное стараніе составителя или составителей налагать побольше штрафы, равносильные настоящей конфискаціи всего имущества виновныхъ. Въ дѣйствительности такъ и было. Православные того времени сохранили намъ свидѣтельство, что Мокрицкій выѣзжалъ изъ Корсуня, въ сопровожденіи нѣсколькихъ десятковъ (панскихъ) казаковъ, нападалъ разбойнически на разныя мѣста, и высылалъ своихъ уніатовъ разорять православныя церкви, народъ и священство.153 Уніатскій историкъ уманской смуты прямо приписываетъ Мокрицкому мысль о конфискаціи имущества украинскаго духовенства и въ поразительной картинѣ изображаетъ, какъ осуществляли эту мысль разосланные Мокрицкимъ его инстигаторы. Вотъ эта картина: «(Мокрицкій), написавъ декретъ, объявляющій конфискацію всего имущества священниковъ, послалъ съ казаками двоихъ, крайне безрассудныхъ и безсовѣстныхъ своихъ инстигаторовъ – Глинского и Соколовскаго, и довѣрилъ ихъ совѣсти забирать и грабить имущество священниковъ. Эти инстигаторы не только забирали у виновныхъ и невиновныхъ священниковъ, раздавали встрѣчному и за безцѣнокъ продавали воловъ, коровъ, овецъ, пасеки, коней, хлѣбъ изъ сараевъ и другія важнѣйшія вещи, но даже въ ихъ домахъ портили печи, били горшки и миски, выбивали окна или раздаривали кому либо, и дѣлали другія несказанныя обиды, только что не выворачивали самыхъ домовъ.»154

Совершенно очевидно, что Мокрицкій вызвалъ въ себѣ и въ другихъ самые дикіе, разрушительные инстинкты и нѣтъ ничего удивительнаго, что для этого истинно варварскаго нашествія на православную Украину, для этой настоящей гайдаматчины онъ нашелъ себѣ пособниковъ въ мелкой польской шляхтѣ, въ штатѣ корыстолюбивыхъ членовъ панской челяди и даже въ управителяхъ, славившихся долго и послѣ, даже въ панской средѣ, единодушіемъ съ жидами, для одного общаго дѣла – ограбленія народа.155 Только весьма немногіе изъ польскихъ пановъ Украины остались чуждыми этой неистовой польской гайдаматчинѣ противъ русскаго народа. По свидѣтельству уніатскаго историка уманской смуты «помѣщичьи дворы, особенно (смилянскій губернаторъ) Дворжанскій, тайно внушали народу, что можно держаться, какой кто желаетъ вѣры.156 Есть также извѣстіе, что Любомірскій и княгиня Сангушкова сожалѣли о православныхъ и были недовольны дѣйствіями уніатовъ.157 Но это были слишкомъ слабыя заявленія человѣколюбія и правды. Въ большей части поляковъ того времени всей Польши пробужденъ былъ самый неистовый фанатизмъ противъ иновѣрцевъ.

Когда Мельхиседекъ уѣзжалъ изъ Варшавы, тамъ съ новой силою поднимался вновь вопросъ диссидентскій, поддерживаемый почти всею Европой, въ особенности, Россіей и Пруссіей. Лѣтомъ 1766 года собирались по областямъ польскіе сеймики, обсуждали этотъ вопросъ и, сообразно настроенію большинства, выбирали пословъ на сеймъ, который долженъ былъ открыться осенью, въ началѣ октября. Большинство это было настроено самымъ враждебнымъ образомъ по отношенію къ иновѣрцамъ и подготовляло, какъ увидимъ ниже, ударъ защитникамъ человѣческихъ правъ иновѣрцевъ Польши.

Уніатскія власти Украины весьма искусно воспользовались этимъ настроеніемъ поляковъ. Подъ предлогомъ усмиренія бунтовъ, вызванъ былъ на Украину отрядъ изъ нѣсколькихъ тысячъ такъ называемой украинской партіи, подъ начальствомъ Воронича. Православные говорили и, вѣроятно, не безъ основанія, что это войско призвано и даже нанято уніатскимъ митрополитомъ Филиппомъ Володковичемъ.158 Войско польское шло на Украину съ опредѣленнымъ, строго выработаннымъ планомъ дѣйствій. Въ этомъ планѣ съ поразительнымъ искусствомъ совмѣщены были задачи гражданскія и религіозныя. Неистовое варварство и неистовый фанатизмъ соединились здѣсь въ одно. Самыя низкія страсти вызваны были на полный просторъ, и все это покрыто было покровомъ испорченной цивилизаціи – кажущеюся правдою, кажущимся безпристрастіемъ и кажущеюся благовидностью.

9 іюня 1766 г. это войско вступило въ средину Украины, въ смилянскую область, остановилось у мѣстечка Олыпаны, и стало строить прочный военный лагерь съ разнообразными приспособленіями для удобнаго и долговременнаго пребыванія. Къ этому времени изъ областей или, какъ тогда называли, губерній: Мошенской, Черкасской, Смилянской и Чигиринской, «изо всѣхъ мѣстечекъ и селъ согнано было до одиннадцати тысячъ народу съ подводами и семьсотъ пѣшихъ» для устройства обоза на подобіе, какъ говорили тогда православные, города, съ разнообразными строеніями, домами, амбарами, конюшнями, и четыре недѣли работалъ согнанный народъ надъ этимъ укрѣпленнымъ лагеремъ въ то время, когда была самая рабочая пора въ дѣлахъ хозяйственныхъ, а церковь призывала къ посту, молитвѣ и говѣнію въ Петровъ постъ.159 Затѣмъ, лишенная рабочихъ силъ страна должна была давать и доставлять въ этотъ лагерь продовольствіе, при сборѣ котораго не было ни мѣры, ни правильности, – брали что хотѣли, когда хотѣли и съ кого хотѣли.160

При первомъ взглядѣ на эти дѣла польской военной силы, представляется необъяснимымъ, для чего пришло это войско, гдѣ тѣ враги, которыхъ оно собирается поражать, и для чего оно такъ обременяетъ народъ собственнаго государства? Когда пришло это войско, говорятъ намъ одни изъ современныхъ свидѣтелей, то вмѣстѣ съ нимъ прибыли и уніатскія власти.161 Между тѣмъ, какъ согнанный народъ устроилъ лагерь подъ Ольшаной, офиціалъ Мокрицкій, говорятъ другіе изъ этихъ свидѣтелей, разослалъ, въ сопровожденіи польскихъ отрядовъ, своихъ инстигаторовъ и другихъ чиновныхъ изъ своего духовенства ловить православныхъ священниковъ.162 Ловля эта могла затрудняться въ опустѣвшихъ поселеніяхъ развѣ плачемъ женщинъ и дѣтей, да еще тѣмъ, что православные священники съ женами и дѣтьми убѣгали въ лѣса, горы, степи, въ окрестныя страны,163 и приходилось разставлять стражу по дорогамъ, посылать летучіе отряды для розыска по сторонамъ.164 Пойманные священники подвергались тѣлесному наказанію, остригались и обривались, и въ колодкахъ отправлялись въ сборный пунктъ – въ Корсунь; имущество православныхъ священниковъ подвергалось разграбленію, уничтоженію; церкви запечатывались.165 Мокрицкій съ поразительною быстротою перелеталъ съ мѣста на мѣсто, то являясь въ польскомъ станѣ, то въ разныхъ мѣстахъ производя наѣзды, то возвращаясь назадъ въ свою, такъ сказать, главную квартиру – Корсунь.166

Здѣсь онъ устроилъ настоящую инквизицію. Пойманные священники, иноки наказывались сотнями ударовъ за православіе. Кромѣ того, они насильно преображались въ уніатовъ, если не были преображены до того времени. Имъ стригли головы, брили бороды, надѣвали уніатскую одежду. При этомъ ихъ убѣждали и въ душѣ быть уніатами, сопровождая эти убѣжденія новыми побоями и всякаго рода глумленіями. Наконецъ, нераскаянные отсылались на новыя муки въ Радомысль къ уніатскому митрополиту, куда направлялось и награбленное имущество ихъ.167

Во время этихъ разъѣздовъ и хлопотъ, Мокрицкаго занимала главнѣйшая мысль, главнѣйшая забота – поймать перваго руководителя православныхъ малороссовъ – игумена Мельхиседека. Ёще на возвратномъ пути изъ Варшавы Мельхиседека стали окружать злоба и злоумышленіе поляковъ. Поляки низшего разбора, – шляхта, мелкіе чины, не могли вынести мысли, что имъ напоминаютъ о правѣ, о законѣ, о власти короля. Они еще на пути изъ Варшавы арестовали Мельхиседека въ Городищѣ, глумились надъ нимъ и его бумагами и ясно показывали, что его жизнь зависитъ отъ мановенія воли шляхтича.168 Обнародованіе привезенныхъ бумагъ, новое оживленіе народа естественно еще болѣе усилили ихъ озлобленіе противъ Мельхиседека. Мотронинскій монастырь стали чаще и чаще посѣщать фанатическіе шляхтичи и уже прямо грозили Мельхиседеку смертью.169 Страхъ напалъ на благочестивую обитель. Разбѣгались слуги, писцы. Мельхиседеку трудно было писать бумаги. Тревога проникла и въ крѣпкую душу самаго Мельхиседека. «Для меня и монастыря очень худой слухъ; однако, я еще въ конецъ не малодушествую», писалъ онъ Гервасію 14 іюня 1766 года.170 «Людямъ всѣмъ смертный страхъ мечтается и всѣ лишенія имущества и живота ожидаютъ. Правители (духовныхъ правленій) по совѣту общему выступили на границу, въ шанецъ Могилевъ. Я остаюсь въ монастырѣ за всѣхъ страдать и отвѣтствовать», писалъ Мельхиседекъ въ концѣ іюня.171 Но расправа съ Мельхиседекомъ въ самомъ мотронинскомъ монастырѣ почему-то казалась полякамъ неудобною, вѣрнѣе всего, опасною. Они стали подстерегать его на путяхъ въ Переяславъ, куда, какъ имъ хорошо было извѣстно, Мельхиседекъ долженъ теперь особенно часто ѣздить. Пограничная стража, давно уже настроенная Мокрицкимъ и давно уже ловившая и православныхъ священниковъ, и православныхъ мірянъ, сдѣлалась особенно бдительною съ конца мая, когда къ Украинѣ приближалось польское войско «Шляхи (дороги) всѣ въ гору (къ Днѣпру) заперли: анѣ человѣка, анѣ жида не пускаютъ. На Росѣ рѣкѣ всѣ човни (лодки) порубани, съ чего очень худій знакъ», писалъ Мельхиседекъ тогда же, въ концѣ іюня.172 Но въ дѣйствительности Мельхиседекъ и въ это время не былъ одинокъ, и ѣздилъ въ Переяславъ даже при этихъ, по-видимому, неодолимыхъ преградахъ. Надъ нимъ бодрствовали и его провожали вѣрные друзья. Ихъ находилъ Мельхиседекъ въ ближайшемъ къ монастырю городѣ Каботинѣ, и во главѣ этихъ друзей стоялъ доблестный ревнитель православія Жаботинскій сотникъ, Харько. Онъ съ другими двумя лицами въ маѣ проводилъ Мельхиседека тайно ночью дальнимъ объездомъ въ новороссійскую губернію. Поляки узнали объ этомъ. Вороничъ потребовалъ Харька подъ Ольшану, и безъ суда приказалъ отрубить ему голову въ конюшнѣ и тамъ же зарыть его. Остальные товарищи Харька въ страхѣ бѣжали изъ Жаботина, оставивъ женъ съ дѣтьми и имуществомъ.173

Но даже и послѣ этого путь для Мельхиседека между мотронинскимъ монастыремъ и Переяславомъ оказывался открытымъ. Мельхиседекъ возвратился назадъ въ свой монастырь, и въ половинѣ іюля опять поѣхалъ въ Переяславъ. Поляки гнались за нимъ, добѣжали до него, когда онъ былъ на паромѣ, еще не отчалившемъ отъ берега, но его окружало множество народа, и поляки, «опасаясь этого множества людей, не начинали болѣе ничего, да только симъ свое злоухищренное намѣреніе загладили, что якобы де только для свиданія со мною», говоритъ самъ Мельхиседекъ, «прибѣгали.»174 Поймали поляки Мельхиседека только уже 23 іюля на возвратномъ его пути изъ Переяслава, и то благодаря шпіонству и бурной стихіи. Какая-то пани изъ Переяслава дала знать польской стражѣ о выѣздѣ оттуда Мельхиседека, а дурная погода задержала его при переправѣ. Уніатскій инстигаторъ Пѣйскій, въ сопровожденіи польскихъ казаковъ, арестовалъ его на перевозѣ въ деревнѣ Секирной.175 Даже и теперь Мельхиседекъ смущалъ собою поляковъ. Начальникъ польской, пограничной стражи, къ которому привели Мельхиседека, смутился, дрожалъ, не могъ говорить, и поспѣшилъ сдать его уніатамъ, – отправилъ въ Корсунь къ Мокрицкому.176 Смущеніе это, впрочемъ, по всей вѣроятности, выражало не одно личное малодушіе поляка при встрѣчѣ съ этою русскою, нравственною силою. Польскій королевскій чиновникъ, вѣроятно, смутился отъ того, что участвовалъ въ арестѣ русскаго подданнаго, получавшаго рескрипты отъ русской государыни и привилегіи отъ польскаго короля и признаннаго всѣми представителемъ украинскаго православія.

Нѣсколько дней Мельхиседеку пришлось ждать Мокрицкаго. 26 іюля Мокрицкій наконецъ прибылъ въ Корсунь и здѣсь встрѣтились два представителя совершенно противоположныхъ началъ религіозной и личной ихъ жизни, – спокойный и твердый на краю гибели, православный игуменъ, и страстный, необузданный уніатскій офиціалъ. Злоба закипѣла въ Мокрицкомъ при видѣ Мельхиседека, сквернословіе полилось изъ устъ его. Подъ крѣпкимъ карауломъ Мокрицкій отправилъ Мельхиседека въ Радомысль, и вскорѣ самъ отправился за нимъ. Съ самаго начала этого пути обнаружилось, что Мокрицкій былъ не хуже другихъ уніатовъ, окружавшихъ его и стоявшихъ рядомъ съ нимъ у ступеней архипастырскаго престола уніатскаго митрополита. Въ нѣсколькихъ верстахъ за Корсунемъ Мельхиседекъ былъ насильно переодѣтъ въ уніатскую одежду, притомъ еще узкую и короткую для него, и въ этомъ новомъ видѣ сопровождавшій его прокураторъ привѣтствовалъ его: «нынѣ радуйся царю схизматицкій.»177 По пріѣздѣ въ Радомысль, Мокрицкій даже явился какъ бы защитникомъ Мельхиседека, – удержалъ митрополичьяго комиссара Каменскаго отъ намѣренія наказать Мельхиседека розгами. Сейчасъ же, впрочемъ, оказалось, что это была хитрость. Мокрицкій и Каменскій стали ласковыми словами убѣждать Мельхиседека принять унію, а когда это не подѣйствовало, то подъ видомъ дружбы дали ему какого-то меду, отъ котораго онъ заболѣлъ, и подозрѣвалъ, что въ этомъ медѣ была отрава. Вскорѣ затѣмъ явились новые защитники Мельхиседека, братъ офиціала Мокрицкаго, суррогатъ Василій и одинъ изъ прокураторовъ – Ѳеодоръ. Они защитили его отъ буйства митрополичьяго племянника, который, притворившись пьянымъ, сталъ ломиться въ избу, въ которой заключенъ былъ Мельхиседекъ, и дѣлалъ выстрѣлы, показывая намѣреніе убить его.178 2 августа Мельхиседеку было объявлено рѣшеніе ѣхать далѣе, въ митрополичій замокъ Гродекъ. На пути къ этому новому мѣсту мукъ Мельхиседека подвергли обыску и забрали все, что можно было взять, а въ Гродкѣ засадили въ каменную избу и объявили, что приказано задѣлать его въ этомъ заключеніи. Мельхиседекъ былъ тогда жестоко боленъ отъ вышесказаннаго меда, и докторъ объявилъ, что нѣтъ надежды на его выздоровленіе. Это заявленіе, казалось, смягчило сердца мучителей; приказъ задѣлать Мельхиседека былъ отмъененъ,179 но, какъ оказалось, для новыхъ мукъ и злоумышленіи. «Въ томъ заключеніи, отъ 6 августа до 20 сентября, я нижайшій, пишетъ Мельхиседекъ, страдая невинно, разніи неудоботерпиміи бѣды и мучительства претерпѣвалъ, гладомъ, хладомъ и другими прекращающими животъ средствами былъ угнетаемъ, которіи однимъ только божіимъ о мнѣ благоволеніемъ безъ смертнаго заключенія пройшли; при всѣхъ же тѣхъ удрученіяхъ многіи отъ онаго митрополита Володковича и изъ сторонъ пріѣздили унѣяти, и многими неправими доводами и вымыслами своими лстили пристать на унѣю, обнадежуя притомъ отъ всѣхъ злоключеній свободою.»180 Твердость Мельхиседека вызвала вторичное покушенія отравить его. Питомица митрополита Володковича, крещеная еврейка, жена его управителя, подъ видомъ милосердія, поднесла ему какое-то питье, отъ котораго ему сдѣлалось такъ дурно, что, сторожа, видя его при послѣднемъ издыханіи, выволокли изъ-заключенія на воздухъ.181 «При ономъ моемъ страданіи множество тогда собравшегося народа будучи, ужасались, да и тѣ сами съѣхавшись (уніаты), тоже ужаснувшись, безъ дальшаго какого произвожденія, оставивъ по-прежнему мене, разъѣхались.»182 Наконецъ, когда Мельхиседекъ немного оправился, его отправили въ новое мѣсто заключенія, – въ уніатскій монастырь дерманскій, въ которомъ онъ страдалъ еще двѣ недѣли.183

Во всѣхъ этихъ дѣлахъ уніатскихъ властей по отношенію къ Мельхиседеку поражаютъ не столько грубыя формы, въ которыхъ высказался ихъ фанатизмъ, не столько даже двукратная попытка отравить Мельхиседека, которая, по всей вѣроятности, была мгновеннымъ взрывомъ этого фанатизма, сколько строгая, выработанная и, какъ видно, привычная система терзать подсудимаго, доводить его до высшей степени тѣлеснаго и душевнаго изнуренія, и въ этомъ ужасномъ состояніи вынуждать его давать нужныя показанія и обѣщанія.

Система эта, такъ старательно приложенная къ Мельхиседеку, ясно показываетъ, какъ далеко въ то время представители уніи ушли въ усвоеніи іёзуитства и какъ они, не смотря на свое восточное по обрядамъ вѣроисповѣданіе, не смотря на одинаковое происхожденіе съ русскимъ народомъ западной Россіи и не смотря на свою русскую рѣчь, которою говорили многіе изъ нихъ, въ дѣйствительности были чужды этому народу. Сохранившіеся въ небольшомъ числѣ въ архивѣ уніатскихъ митрополитовъ бумаги о Мельхиседекѣ даютъ еще большее подтвержденіе этому выводу и освѣщаютъ все мученичество Мельхиседека новымъ свѣтомъ.

Кромѣ желанія довести Мельхиседека до принятія уніи и этимъ смутить весь православный украинскій міръ, у властей уніатскихъ была забота добыть у Мельхиседека такія признанія, которыя бы, и помимо его согласія на унію, достигали той же цѣли –смущенія православныхъ и, на случай отвѣтственности за его арестъ, давали бы имъ возможность оправдаться. Интересы уніи въ этомъ случаѣ переплетались у нихъ съ домашними и даже личными счетами въ средѣ уніатской. Еще въ Радомыслѣ съ Мельхиседека снято было показаніе. Въ этомъ показаніи уніаты могли находить для себя лишь выгоднымъ показаніе Мельхиседека, что православіе поддерживали нѣкоторые изъ украинскихъ губернаторовъ и сами обращались къ Гервасію и къ нему съ просьбами – освятить такую-то церковь, назначить такого-то православнаго священника.184 Показаніе это казалось уніатскому митрополиту Володковичу неудовлетворительнымъ. Въ первыхъ числахъ августа 1766 г. онъ написалъ къ дерманскому игумену Александру Іодкѣ письмо, въ которомъ, между прочимъ, говоритъ: «прошу васъ пріѣхать въ Гродекъ и съ моимъ секретаремъ узнать отъ Мельхиседека: по какому праву и по чьему внушенію онъ себѣ такъ много позволилъ и надѣлалъ столько зла (уніатамъ).. кто былъ къ нему особенно близокъ изъ числа разныхъ лицъ, – поссессоровъ, экономовъ и прочихъ, какимъ образомъ онъ склонилъ къ этимъ дѣламъ священниковъ, и кто изъ нихъ были главными. Хотя мы имѣемъ уже отъ него показаніе, но не добьетесь ли вы отъ него чего-либо большаго. Не упомянетъ ли онъ кого-либо изъ благочинныхъ, миссіонеровъ (уніатскихъ), потому что всегда дѣло начинается отъ тѣхъ, которые кажутся набожными. Роза цвѣтетъ прекрасно, но въ ней бываетъ ядъ.» Вмѣстѣ съ тѣмъ Володковичъ поручаетъ Іодкѣ взять Мельхиседека въ свой дерманскій монастырь и не жалѣть для него монастырской пассіи, подъ которою нужно разумѣть всѣ мѣры монастырской строгости по отношенію къ виновнымъ и въ томъ числѣ даже тѣлесное истязаніе.185 На это письмо Иодко отвѣчалъ, что онъ былъ въ Гродкѣ, но не могъ исполнить порученія митрополита по причинѣ болѣзни Мельхиседека, и затѣмъ говоритъ: «я долженъ былъ возвратиться назадъ въ Дермань, но мы условились съ его преподобіемъ ксендзомъ секретаремъ, чтобы Мельхиседекъ, какъ только, хотя немного, оправится, пріѣхалъ ко мнѣ – et quod non est factum, ut fiat – т. e. и чтобы было сдѣлано то, что не сдѣлано.» Эта двусмысленная фраза, вѣроятно, не даромъ написана въ польскомъ письмѣ Іодки на латинскомъ языкѣ. Она могла означать и то, что Иодко и митрополичій секретарь потребуютъ отъ Мельхиседека показать и то, чего вовсе не бывало. Въ тѣхъ же бумагахъ дѣйствительно сохранилась безграмотная копія этого втораго показанія Мельхиседека, подписаннаго будто бы имъ. По всей вѣроятности, это копія проекта показанія, составленная Іодкой и митрополичьимъ секретаремъ. Въ этомъ показаніи не только увеличенъ списокъ пановъ, сочувствовавшихъ Мельхиседеку, но поименованы главнѣйшіе священники, присоединившіеся къ православію и приводившіе народъ къ присягѣ на православіе, и, наконецъ, показано, что уніатскіе миссіонеры, какъ, напримѣръ, Любинскій, брали съ православныхъ деньги и позволяли имъ исповѣдовать свою вѣру.186 Что Мельхиседекъ не показалъ, кто изъ священниковъ принялъ православіе и особенно успѣшно дѣйствовалъ на народъ – это едва ли требуетъ доказательствъ. Сомнительно также, чтобы онъ поименовалъ теперь, какъ и въ первомъ показаніи, расположенныхъ къ нему пановъ. Сомнительно даже, чтобы онъ теперь показывалъ что-либо противъ уніатскихъ миссіонеровъ. Сомнѣніе это подкрѣпляется тѣмъ, что эти миссіонеры очень были ненавистны уніатскому митрополиту. Они были независимы отъ него. Во главѣ ихъ стоялъ Львовскій главный офиціалъ Примовичъ, уполномоченный папой, и отказавшійся, вѣроятно, не по капризу, участвовать въ допросахъ Мельхиседека, когда это ему было предложено.187

Въ тѣхъ же уніатскихъ бумагахъ мы находимъ еще новое освѣщеніе мученичества Мельхиседека. Объ этомъ мученичествѣ зналъ польскій король, Станиславъ Понятовскій, и принималъ въ немъ участіе заодно съ уніатами. Показанія съ Мельхиседека снимались для него; по его же внушенію Мельхиседека увозили въ Дермань, – глухое, уединенное мѣсто. Это дѣлалось съ тѣмъ, чтобы затерялись слѣды его похищенія, и чтобы удержать его въ этой неизвѣстности до окончанія сейма, который тогда собирался.188 Посредникомъ между Володковичемъ и королемъ былъ полоцкій уніатскій архіепископъ Ясонъ Смогоржевскій, съ которымъ мы еще часто будемъ встрѣчаться.189

Та же іезуитская система дѣйствій, только еще съ большею смѣлостью, была употребляема и по отношенію ко всѣмъ священникамъ и инокамъ, свозимымъ въ Радомысль. Какъ только ихъ сюда доставляли, сейчасъ же подвергали наказанію, которое иногда доходило до 800 ударовъ.190 Затѣмъ, если наказанный могъ двигаться, его приставляли къ тачкѣ и заставляли раскапывать какой-то холмъ и отвозить землю.

На ночь осужденные запирались въ тѣсное, холодное помѣщеніе, иногда въ то, которое до того времени занимали свиньи.191 По временамъ производились допросы, увѣщанія принять унію и, въ случаѣ неудовлетворительности отвѣтовъ, а иногда даже независимо отъ нихъ, тѣлесное наказаніе возобновлялось.

Вотъ, напримѣръ, истязанія нѣсколькихъ священниковъ по разсказу Іосифа Морозовскаго, священника молодаго, любимаго народомъ и защищаемаго имъ уже послѣ прихода польскаго войска. Морозовскій былъ арестованъ 5 іюля при содѣйствіи военной силы и тотчасъ остриженъ, обритъ и отосланъ въ Корсунь, куда доставили и другаго священника, отца Филиппа. Здѣсь Мокрицкій приказалъ Морозовскому снять одежду, спустить съ плечъ рубашку, стать на колѣни и инстигаторъ Глѣнскій билъ его дисциплиною, «сдѣланною съ сирици (суровья), а на концахъ дротомъ (проволокою) обмотанною, и такъ нещадной немилосердно билъ, что до самой почти кости тѣло мое, писалъ Морозовскій, точно какъ кнутомъ, тоею дисциплиною повыривалъ на плечахъ и по всей спинѣ, отъ чего я, лишившись всей мочи и, не стерпѣвъ таковаго мучительства, падалъ на землю, а после мене и онаго священника Филиппа такъ же тиранско били; потомъ заковавъ обоихъ въ мѣсто (вмѣстѣ) въ единъ кандалъ по одной ноги, а въ добавку того мнѣ еще на другую ногу наложивъ колодку, а скрипици (ручныя оковы) какъ мнѣ, такъ и Филиппу на руки наложивши, при двоихъ козакахъ и единому ляху и погонщику отправлено насъ въ Радомысль.»

По пріѣздѣ туда съ нихъ на ночь сняли скрипицы, но на слѣдующій день избили на нихъ 12 паръ розогъ, «потомъ въ черную работу тачками землю возить опредѣлени (мы) были», пишетъ Морозовскій. «Послѣ того, спустя точію съ недѣлю, 21 іюля, виведши въ тамошнюю замковую браму, – продолжаетъ тотъ же Морозовскій, – и тамъ такоже немилосердно розгами такъ били, что восемь паръ розогъ избили, и порознь уже обоихъ въ кандали заковавъ, по-прежнему въ тюрму и к черной работѣ землю тачками возить отослали, въ которой я нижайшій горестно, разніе обиди и нужди: гладъ, холодъ, ноготу и мразъ претерпѣвая, по самой отпускъ страдалъ. А между тѣмъ .. декабря уже 23 и 24 чиселъ, тамошнего уніатскаго консистору писарь, мирской еще, по ихъ названію, клирикъ, Павелъ Урбановскій, приходя къ намъ въ тюрму и сидя съ нами чрезъ не малое время, поучалъ правиламъ римскія своея западнія церкви, склоняя и насильствуя всѣхъ насъ тамо страждущихъ, монаховъ благочестивыхъ мошногорскихъ, а паче священниковъ исповѣдаватся въ (у) ихъ поповъ и приобщаться въ косціолѣ. Но понеже оной писарь Урбановскіхъ монаховъ къ тому не столько принуждалъ, то они, чемъ могли, отказались и свободились отъ того, а насъ нижайшихъ священниковъ, яко то: мене, другого оного священника Филиппа, третьяго, православнаго чигринскаго Максима, духовнаго чигринского правленія правителя, четвертого благочестивого священника Ѳеодора суботовского, пятого благочестивого священника Демина села Войтоваго, седмого благочестивого священника Андрея таиплицкаго, кои вси послѣ уже мене, сентября послѣднихъ чиселъ, туда же въ Радомисль привезены, до тѣхъ поръ нудили и стращали опять таковымъ мученіемъ, пока мы, а особливо я, будучи по выше писанному боемъ такъ измученъ, что не осталось и силы къ терпѣнію, принуждени склонились, по ихъ велѣнію, къ исповѣди и сообщенію ихъ унѣятскому... По каковомъ сообщеніи однако ж намъ никакова послабленія въ оковахъ не учинено; но въ тѣхъ же оковахъ въ тюрьму отправлены, въ которой и содержались всѣ, отправляя по-прежнему черную оную работу сего (1767) года до марта мѣсяца.»192

Мошногорскіе иноки, о которыхъ упоминаетъ священникъ Морозовскій, писали о себѣ, между прочимъ, слѣдующее: «.Привели насъ нижайшихъ (ихъ было 12 человѣкъ) предъ суррогата и писаря митрополичаго, кои, не произведя о насъ, какъ надлежитъ по порядку, дѣла ни письменнаго, ни словесного, но точію называя схизматиками, еретиками, гултаями (лѣнивцами) и бродягами, приказали всѣхъ розгами бить и, покладая по единому, такъ немилосердно и тиранско били, что не счисляя ударовъ, примѣчали только то, сколько которой можетъ стерпѣть, и били, пока кто кричалъ, а какъ умолкнетъ, помертвѣетъ такъ, что только дрожить, то въ тѣ поры переставши мучить и водою обливъ отводили, а послѣ того особо каждаго въ кандали позаковувавъ въ тую же тюрму засадили, гдѣ уже и содержались подъ крѣпкимъ карауломъ; содержуясь же ежеденно къ черной работѣ тачками землю возить гонимы были всякій день, до сходъ солнца безроздоху до захода солнца, и ночи часовъ по два и по три, въ которой работѣ мучими были безъ всякаго милосердія недѣль черезъ седмь, претерпѣвая гладъ и хладъ, ибо препитаніе намъ точно крупъ гречанихъ по два раза на день, да хлѣба по такой частоткѣ давано, что противу обыкновенной братерской порціи какъ бы третяя часть.»193 Передъ отпускомъ на волю ихъ тоже били.194

Кромѣ этихъ, такъ сказать, общихъ описаній мученій сохранилось очень много свидѣтельствъ объ особенныхъ терзаніяхъ схваченныхъ православныхъ священниковъ и иноковъ. Такъ: придумывали иному забивать руки въ колоду столь длинную, что несчастный долженъ былъ держать руки распростертыми; иногда заключенныхъ вгоняли въ такое тѣсное помѣщеніе, что они должны были стоять плотно другъ подлѣ друга; иногда во время наказанія Мокрицкій спрашивалъ наказываемаго, какой онъ вѣры и, получивъ отвѣтъ, что греческой, кричалъ: а нуте ж, нуте, еще лучше того грека;195 иногда тотъ же Мокрицкій дозволялъ себѣ хулить православную вѣру и православныхъ угодниковъ, даже кіево-печерскихъ, признанныхъ уже тогда самой уніатской церковью.196

Всѣ эти свидѣтельства принадлежатъ самимъ пострадавшимъ, взяты нами изъ ихъ жалобъ, и потому очень естественно возникаетъ вопросъ, не преувеличены ли, не разукрашены ли въ нихъ эти страданія? Очень можетъ быть, что тутъ есть и преувеличенія, особенно въ частностяхъ, но въ существенномъ, главномъ они вѣрны. Жалобы эти поражаютъ своимъ согласіемъ при изложеніи однихъ и тѣхъ же событій, и едва ли это можно объяснить однимъ предположеніемъ, хотя оно вѣроятно, что жалобы эти записывались въ переяславской консисторіи? Кромѣ того, они высказывались не только предъ православною духовною властью, но и передъ польскимъ правительствомъ, въ видѣ публичныхъ заявленій, и въ этихъ послѣднихъ – тоже самое.197 Уніаты имѣли возможность и даже необходимость опровергать ихъ, однако ихъ опроверженій мы не знаемъ, хотя въ уніатскихъ же дѣлахъ находимъ нѣкоторыя изъ этихъ жалобъ.198 Наконецъ, мы знаемъ, что ближайшій, главный виновникъ страданій православныхъ священниковъ и иноковъ, офиціалъ Мокрицкій, какъ увидимъ, хлопоталъ устроить мировую съ Мельхиседекомъ.

Послѣдствіемъ всѣхъ этихъ дѣйствій было отнятіе у православныхъ огромнаго числа церквей. Уніаты имѣли въ это время на Украинѣ 2000 церквей.199 Но это была еще только одна часть страшной картины бѣдствій, постигшихъ Украину. Почти одновременно съ нею развертывалась другая, еще болѣе ужасная.

Когда ловля священниковъ, иноковъ зашла далеко, когда руководители народа одни были схвачены и заточены, другіе разбѣжались, кто куда могъ, а народъ былъ разоряемъ и повергаемъ въ ужасъ, уніаты выступили на новый трудъ, принялись за народъ и придумали для него новыя страданія. Они въ сопровожденіи польскихъ отрядовъ стали направляться къ тому углу Украины, откуда началось православное движеніе, обхватившее всю Украину, и, возстановляя унію, – поселяли уніатскихъ священниковъ, отпечатывали церкви и призывали народъ начать вновь уніатскую жизнь. Особенное ихъ вниманіе обращено было на тѣ мѣста, въ которыхъ когда-либо происходилъ сильный взрывъ народнаго негодованія противъ уніатовъ.

Въ этихъ мѣстахъ вождь уніатовъ, Мокрицкій счелъ нужнымъ показать особеннымъ образомъ торжество уніи. Первымъ такимъ пунктомъ избрана была мѣстность, оставившая въ Мокрицкомъ самыя тяжелыя воспоминанія. Это Черкассы, лежащіе у Днѣпра, гдѣ Мокрицкій успѣлъ уже хорошо настроить и пограничную стражу, и польскихъ управителей. Мокрицкій, въ половинѣ іюля или около этого времени,200 пріѣхалъ въ Черкасы, собралъ народъ и ласково предложилъ ему принять унію. «Хочай намъ всѣмъ и житіе отберете, то не хощемъ быти въ уніи», отвѣтили черкасцы. Тогда «губернаторъ съ стражниками и войсковыми жолнерами начали людей бить, такъ что роти раздирали, ноги и руки выворачивали и къ смерти почитать троихъ человѣкъ прибили». Затѣмъ губернаторъ и Мокрицкій послали въ польскій лагерь подъ Ольшану сказать, «дабы войско пришло всю громаду до обозу брати». Мужчины въ страхѣ разбѣжались по лѣсамъ и лугамъ, оставя на произволъ судьбы женъ и дѣтей. Мокрицкій запретилъ совершать въ Черкасахъ какія бы то ни было требы и въ томъ числѣ похороны, которыя естественно были чаще послѣ такой жестокой бойни. По городу трудно было ходить «изъ-за смрада», доносилъ Мельхиседекъ201. Это былъ первый крупный опытъ расправы уніатовъ съ народомъ, при содѣйствіи польской военной силы. Для повторенія этого опыта избрана была другая мѣстность, еще болѣе ненавистная Мокрицкому и многимъ изъ его подчиненныхъ, — Телепинъ, гдѣ, если вѣрить уніатамъ, была освящена Мельхиседекомъ первая церковь, построенная по благословенію ун. митрополита,202 гдѣ въ концѣ прошедшаго года разогнанъ былъ съ великимъ позоромъ уніатскій съѣздъ203 и гдѣ народъ повторилъ тоже въ началѣ 1766 г., когда уніаты вторично поѣхали туда204. Мокрицкій объявилъ декретъ, по которому всѣ жители села Телепина, и старые и малые, осуждались на смерть. Телепинцы сначала не вѣрили, чтобы такой безразсудный декретъ былъ приведенъ въ исполненіе, но вскорѣ они увидѣли, что это не пустая угроза. Вороничъ прислалъ къ нимъ пятьсотъ солдатъ и телепинцы секретно узнали, что эти солдаты прибыли къ нимъ для казни, и совершатъ ее 27 іюля. Народъ въ ужасѣ послалъ депутатовъ къ Вороничу съ мольбою о помилованіи и съ заявленіемъ, что принимаетъ унію, и снабдилъ своихъ депутатовъ подарками для Воронича. Польскій вождь преклонился на милость, и Мокрицкій торжественно вступилъ въ ненавистный ему Телепинъ, собралъ въ церковь телепинцевъ и надъ ихъ головами прочиталъ разрѣшительную молитву205.

Чтобы украинцы не думали, что съ ними шутятъ, какъ съ дѣтьми, черезъ нѣсколько дней послѣ того, т. е. 29 іюля, у польскаго стана совершена была дѣйствительная казнь, напоминавшая своею лютостію времена Нерона, Діоклетіана, — казнь надъ самымъ благочестивымъ жителемъ мѣстечка Мглѣева, старикомъ Даніиломъ Кушнѣромъ, давно уже содержавшимся подъ стражей по ложному обвиненію въ кощунствѣ, которое въ дѣйствительности заключалось въ слѣдующемъ. Еще въ мартѣ 1766 года, во время общаго стремленія народа къ православію, жители Мглѣева убѣждали своего уніатскаго священника, Василія Гдышицкаго принять православіе. Гдышицкій не только не согласился на это, но еще жестоко бранилъ ихъ, охуждалъ православныхъ архіереевъ и хулилъ православіе. Прихожане, чтобы лишить его возможности служить въ ихъ церкви, собрались всѣ въ церковь и сложили все облаченіе, книги, сосуды въ нарочно для этого сдѣланный сундукъ. При этомъ встрѣтилось затрудненіе. На престолѣ стояла дарохранительница съ запасными дарами, къ которой никто не считалъ себя въ правѣ прикоснуться, но которую опасно было оставить, потому что въ такомъ случаѣ уніатъ священникъ имѣлъ бы возможность пріобщать больныхъ. На приходскомъ совѣщаніи мглѣевцы рѣшили избрать изъ среды себя самаго чистаго, благочестиваго прихожанина и ему поручить снять и спрятать дарохранительницу съ св. дарами. По указанію атамана (старосты) Кирика, выборъ палъ на благочестиваго старика Даніила Кушнѣра. Даніилъ повиновался волѣ прихода и съ благоговѣніемъ приступилъ къ этому дѣлу, — положилъ предъ престоломъ три поклона до земли, обернулъ свои руки церковною завѣсою, взялъ дарохранительницу, поставилъ въ сундукъ, который затѣмъ спрятанъ былъ подъ колокольней. Гдышицкій принесъ на это жалобу мошенскому уніатскому протопопу, Аѳанасію Гдышицкому — своему отцу и показалъ, будто Даніилъ, по однимъ извѣстіямъ, вырвалъ во время службы чашу изъ рукъ Гдышицкаго,206 по другимъ, будто онъ принесъ чашу въ корчму, пилъ изъ нее водку и съ водкою съѣлъ дары,207 и по третьимъ уніатскимъ извѣстіямъ, будто бы топталъ дары ногами.208 По настоянію Гдышицкаго-отца Даніилъ былъ арестованъ, закованъ въ кандалы и посаженъ въ смилянскій замокъ. Множество православнаго народа, по словамъ записки о мученичествѣ Даніила, видя старика безвинно-страждущаго, обращалось къ протопопу Гдышицкому съ просьбами освободить страдальца и даже собирались деньги, чтобы откупить его. Гдышицкій соглашался на это подъ однимъ условіемъ, чтобы Даніилъ принялъ унію. Православные передали это страдальцу. Даніилъ отказался, совѣтовалъ православному народу крѣпко и ненарушимо содержать православное исповѣданіе и просилъ не хлопотать объ немъ больше, говоря: «я готовъ за вѣру православную и умрети, а на унію пристать не хочу.» Разъяренный этою рѣшительностью Даніила, Гдышицкій-отецъ настоялъ, чтобы Даніила доставили въ польскій лагерь подъ Ольшапой, и тамъ съ своимъ сыномъ Василіемъ и другими сыновьями, вопреки всѣмъ законамъ, какъ замѣчается въ запискѣ, дѣлалъ судебное разбирательство, и приговорилъ Даніила къ лютой смерти, – жженію рукъ и отсѣченію головы. Лютость этого приговора поразила даже поляковъ Ольшанскаго лагеря, и они просили Гдышицкаго замѣнить эту казнь обычнымъ тѣлеснымъ наказаніемъ. Гдышицкій не согласился. Къ Даніилу посланъ былъ уніатскій священникъ, чтобы приготовить его къ смерти. «Я васъ уніатовъ отрицаюся, сказалъ Даніилъ, ученія вашего и исповѣданія слушать не хочу, я уже на то приготовился и св. тайнъ пріобщился, а вы дѣлайте надо мною, что хощете, и проговоривъ самъ слова исповѣданія, сколько могъ знать наизусть, отдалъ себя на волю ихъ.» На эту казнь согнанъ былъ для устрашенія народъ съ разныхъ селъ.209 Данилу обвили руки паклей, облили ихъ смолой, и палачъ зажегъ ихъ..»210

«Оній страдалецъ отъ великой болѣзни не утерпѣлъ и вопилъ болѣзненно, сказуя: Господи Боже мой! что сіе подалъ ми еси; воля твоя святая на мнѣ да будетъ; говоря притомъ: о, Боже мой! иріими духъ мой! а потомъ взирая на православный народъ окрестъ его стоящій во множествѣ.. говорилъ: православные христіане! не вѣруйте вы уніатамъ, они проклятіи и вѣра ихъ проклятія.»211 Поляки вторично смутились отъ этой лютости и просили Гдышицкаго отпустить страдальца, по Гдышицкій настаивалъ, чтобы Даніилу отсѣчена была голова, говоря: «ежели ему головы не отсѣчете, то мнѣ отсѣкутъ.» Чувство жалости проникло и въ душу палача. «По какому Гдышицкаго велѣнію, когда, завязываючи оному невинному мученику очи, палачъ сказалъ: не бойся старичокъ! Богъ съ тобой; то оній мученикъ, при послѣднемъ уже своемъ издыханіи, говорилъ палачу: я не боюсь, а ты дѣлай то, что тебѣ велятъ. И тако и главу ему вдругъ отсѣкъ, и, отсѣкши, встромилъ на палю (столбъ) и пригвоздилъ гвоздемъ большимъ, желѣзнымъ посреди головы до пали.» Наконецъ тѣло мученика было сожжено. Православные вырыли небольшую могилу и «загребли» пепелъ и кости. «Каковое мучительство видя приходившій для исповѣди сего мученика Данила уломъ (юродивый) нѣкоторый уніатъ, много говорилъ вслухъ всѣмъ людямъ и войску, окрестъ тамо собравшемуся: напрасно сему человѣку такое мучительство причинили.»212

Это мученичество, какъ увидимъ, было для народа Украины великою оживляющею силою; но уніаты не предвидѣли этого, а напротивъ думали, что объ немъ нужно напоминать народу почаще и посильнѣе. Для этого избрана была мѣстность, самая ненавистная уніатамъ, ближайшая къ тогдашнему средоточію украинскаго православія – мотренинекому монастырю, извѣстная самоотверженною привязанностью къ Мельхиседеку и уже принесшая за это кровавую жертву въ лицѣ доблестнаго сотника Харька. Это мѣстечко Жаботинъ. Еще въ первое время пребыванія польскаго войска подъ Олыпаной жаботинцы были вынуждены «какъ бы въ гостинецъ» региментарю Вороничу сдѣлать разорительную складчину. Какой-то довѣренный отъ Воронича комендантъ собралъ для него съ жаботинцевъ: «жита сто осмухъ, пшеницы пятьсотъ, гречки пятьдесятъ, ячменю и овса по сту осмухъ, птицъ: курей, гусей, утятъ, индюковъ также до нѣсколько сотъ, скота: яловицъ десять, барановъ восемьдесятъ, масла фасокъ десять, сала пять, денегъ готовыхъ пятьдесятъ рублей.»213 Жаботинцамъ послѣ того естественно было думать, что они задобрили Воронича и могутъ жить спокойно. Но на дѣлѣ оказалось другое. Въ первыхъ числахъ августа, ночью вступилъ въ Жаботинъ польскій отрядъ около тысячи человѣкъ «и за приходомъ (его) по квартерахъ во всякаго имущественнаго и бѣднаго хозяина поставлено по четыри человѣка, кои постояли, нарочно предъ народомъ ругаясь з благочестія и уставленнихъ святыхъ постовъ, чрезъ ввесь тотъ постъ скверніи вимисли дѣлали, чтобъ всякаго дни достаточно было мясива и другихъ таковихъ вещей, а притомъ чрезъ всю свою бытность для себя и для лошадей таковіи въ требованіяхъ своихъ излишній вимисли и издѣвки дѣлали, что иной бѣдный человѣкъ, не имѣя чего въ себѣ, а на сторонѣ за остатнюю копѣйку покупая, въ такое разореніе и убожество пришли, что и по нынѣ дневной пищи лишаются; не довольствуясь же и таковыми издѣвками и не имѣя въ сердце страха Божія, не боясь власти своея и не стыдясь народа, явно къ беззаконію насильствовали не только мужатихъ женъ, но и младолѣтнихъ дѣвицъ и престарѣлыхъ удовъ (вдовъ), такъ что многіе единственно чрезъ таковіи насильства вѣчно и здоровья лишались.»214 «Послѣ того ужасный понесся слухъ по всему мѣстечку Жаботину, что въ слѣдовавшій тогда праздникъ – Преображенія Господня день конечно имѣютъ всѣхъ насъ нижайшихъ, писали жаботинцы, того мѣстечка жителей смертью казнить, и всѣ постояльцы начали иніи въ квартерахъ, иніи въ ковальняхъ на точилахъ, а иніи по надъ рѣкою вездѣ на кладкахъ шпаги острить, явно притомъ и вслугъ всему народу сказуя: вотъ де вамъ утро послѣдній уже конецъ.»215 Весьма вѣроятно, что поляки дѣлали эти приготовленія въ дѣйствительности не для жаботинцевъ, а на случай появленія гайдамацкихъ шаекъ, которыя легко могли появиться въ этомъ углу Украины. Достовѣрно извѣстно, что они не посылали изъ Жаботина летучихъ отрядовъ для поисковъ въ окрестностяхъ скрывшихся священниковъ и ихъ имущества, какъ это дѣлали въ другихъ мѣстахъ, а насильно снаряжали для этого самихъ жаботинцевъ,216 поэтому можно думать, что въ этой лѣсистой и гористой мѣстности они сами боялись нападенія; но жаботинцы не могли такъ смотрѣть на дѣло; они необходимо должны были думать, что эти приготовленія дѣлаются на нихъ. «Отъ (польскаго) командира повелѣніе строжайшее всему народу учинилось, чтобъ на самый оный праздникъ Преображенія Господня, то есть на другой день рано, къ нему въ дворъ собираться; почему отъ таковыхъ явно мечтающихся смертныхъ бѣдъ, хотя и слѣдовало уже въ конечномъ будучи отчаяніи намъ нижайшимъ устрашаться и искать помилованія, однако мы по неотмѣтной своей къ Богу ревности, всѣ единодушно, благодаря Бога, твердое имѣли намѣреніе за истинную, православную, греко-россійскую, святую вѣру и церковь не щадить и послѣдней капли крови своея, и на томъ твердо согласись, другихъ никакихъ средствъ ко спасенію отъ таковые напасти и безвременнія смерти не сыскивали, но кои были между тѣмъ отошли въ благочестивій мотронинскій монастырь, для сообщенія святыхъ тайнъ, то и тѣмъ заразъ извѣстили, и оттудова, иной причастившись святыхъ тайнъ, тотчасъ настигли въ доми, и утро въ праздникъ Преображенія Господня, оставивъ едва точію жени съ дѣтьми въ домахъ, всѣ собравшись и, какъ надлежитъ, единъ съ другимъ попростились, призивая въ помощь и долготерпѣніи Создателя своего, пошли въ дворъ къ прописанному комендиру съ неотмѣннимъ тѣмъ намѣреніемъ, что хотя и смерть принять за благочестіе, а на унію не приставать.»217

Предположеніе жаботинцевъ, что ихъ зовутъ на мученіе, подтверждалось очевидными, грозными предзнаменованіями. Они, безъ всякаго сомнѣнія, видѣли, какъ собирались и куда пошли ихъ постояльцы – польскіе солдаты; видѣли они, конечно, также, какъ за солдатами отправлялась польская шляхта, вѣроятно, жаботинская или изъ окрестныхъ мѣстъ. «За приходомъ (въ дворъ) множество шляхетства и войска, пишутъ жаботинцы, во всемъ войсковомъ приборѣ, какъ надлежитъ, съ пистолями, съ оружіемъ и шпагами въ дворѣ застали.»218 При этой грозной обстановкѣ начальникъ польскаго отряда «ласкательно и какъ будто съ доброусердіемъ», предложилъ жаботинцамъ принять унію. Жаботинцы объявили, что «на едность» (унію) не желаютъ приставать и никогда не пристанутъ, а желаютъ на основаніи объявленнаго имъ обѣщанія ихъ владѣльца князя Любомірскаго и на основаніи королевскихъ привилегій и трактата Россіи съ Польшей «свободно и безпрепятственно греческое исповѣданіе содержать.» Польскій вождь пришелъ въ гнѣвъ и разнообразно и скверно ругая, съ великимъ азартомъ и отважностью говорилъ: теперь де такъ уже не будетъ, какъ вы или князь и король вамъ желаетъ, но будетъ такъ, какъ мы Рѣчь Посполитая хочемъ и сдѣлаемъ.»219 Такимъ образомъ, стали другъ противъ друга, съ одной стороны, мирная, опиравшаяся на убѣжденіе совѣсти, законы и признанную власть, сила русская, съ другой, вооруженная фанатизмомъ, безправіемъ и оружіемъ Рѣчь Посполитая польская, и собрались въ не большемъ мѣстечкѣ рѣшить великій вопросъ о своемъ существованіи. Русская сторона приготовилась рѣшить этотъ вопросъ мученичествомъ, спасая силу своего народнаго духа, польская готовилась стяжать легкую, матеріальную побѣду и опозорить себя во вѣки. Поляки не рѣшились на такое крупное дѣло. Они предпочли пріобрѣтать меньшія побѣды и меньшій позоръ отдѣльными, небольшими наѣздами и мученіемъ не такого большаго числа людей и притомъ столь рѣшительныхъ. Польскій вождь погрозилъ лишь жаботинцамъ приходомъ большаго войска и прогналъ ихъ со двора.220

Примечания

146 Арх. к. ч. 1, т. 2, стр. 638.

147 Тамъ же, т. 2, стр. 279.

148 Тамъ же, стр. 178, 274, § 5, 318–319, 640 § 5.

149 Арх. къ. ч. 1, т. 2, стр. 277, 280, пунктъ 11.

150 Тамъ же, стр. 171–173.

151 Докум., стр. 452.

152 Арх. к. ч. 1, т. 2, № LV; слич. стр. 275, 640 § 6.

153 Арх. к. ч. 1, т. 2, стр. 279, 638; т. 3, стр. 310–311.

154 Докум., стр. 452–454.

155 Арх. ун. м. № 441 (номеръ связокъ). Excerpt z manuskryptu о podrozy J. 0. X. Stanislawa Poniatowskiego w r. 1779 odprawioney.

156 Докум., стр. 454.

157 Apx. к. ч. 1, т. 2, стр. 562

158 Арх. к. ч. 1, т. 2, стр. 558.

159 Арх. к. ч. 1, т. 3, стр. 93; т. 2, стр. 281.

160 Тамъ же.

161 Арх. к. ч. 1, т. 3, стр. 287.

162 Арх. к. ч. I, т. 2, стр. 324–325.

163 Арх. к. ч. 1, т. 2, стр. 281; т. 3, стр. 371, 177, 284 и 514.

164 Арх. к. ч. 1, т. 2, стр. 325.

165 Тамъ же, стр. 281–288.

166 Вотъ нѣкоторыя свѣдѣнія объ его разъѣздахъ: 8 іюля онъ былъ въ Корсунѣ (Арх. к. ч. і, т. 3, стр. 106); около 26 іюля въ с. Телепинъ (т. 2, стр. 389 – 390); 26 іюля въ Корсунѣ (т. 2, стр. 373; т. 3, стр. 16); затѣмъ ѣздилъ въ Радомысль (т. 2, стр. 377–378); 29 августа прибылъ въ Корсунь изъ-подъ Олыпаны (т. 3, стр. 72–73); 23 сентября былъ въ Смилѣ (т. 3, стр. 181); въ концѣ сентября въ Чигиринѣ (т. 3, стр. 123–124); въ первыхъ числахъ октября въ Корсунѣ (т. 3 стр. 144).

167 Арх. к. ч. 1, т. 2, стр. 323–329, 374–375; т. 3, ст. 15–17, 36–37, 72–73, 106, 124–126, 142–146, 158–163, и другія жалобы священниковъ, схваченныхъ уніатами и заключенныхъ въ Радомышлѣ, помѣщенныя въ 3 т. к. Арх.

168 Арх. к. ч. 1, т. 3, № I § 18, 19, 30.

169 Тамъ же, §20 и 21.

170 Арх. к. ч. 1, т. 2, стр. 216.

171 Тамъ же, стр. 281–282.

172 Тамъ же, стр. 281.

173 Тамъ же, т. 3, стр. 11–12. О времени смерти Харька см. тамъ же, т. 2, стр. 383 § 1.

174 Тамъ же, т. 3, стр. 13.

175 Тамъ же, стр. 13 – 14; Докум., стр. 422. Секирна – недалеко отъ Мошенъ.

176 Тамъ же, Арх. стр. 15, § 30.

177 Тамъ же, §§31–37.

178 Тамъ же, §§37–39.

179 Тамъ же, §§ 39–44.

180 Тамъ же, § 44.

181 Тамъ же, § 45.

182 Тамъ же.

183 Тамъ же, §§ 46–47.

184 Арх. к. ч. 1, т. 2, стр. З59. Самое показаніе – Арх. ун. м. кн. Г. IV, № 140.

185 Арх. ун. м. кн. И. IX (номеровъ нѣтъ).

186 Тамъ же.

187 Арх. к. ч. 1, т. 2, стр. 365, 378.

188 Тамъ же, Арх. ун. м., письмо Володковича къ Іодкѣ.

189 Тамъ же. Письмо Смогоржевскаго къ Володковичу.

190 Арх. к. ч. 1, т. 2, стр. 324.

191 Показаніе бывшихъ въ заключеніи въ Радомыслѣ. Арх. к. ч. 1. т. 3, стр. 130–131, 150, а также см. ниже показаніе свящ. Морозовскаго.

192 Арх. к. ч. 1, т. 3, № XVI; Кіевск. епарх. вѣд. за 1864. г., ч. неоѳиц., стр. 307–310. Морозовскій послѣ этого плѣненія не возвратился на приходъ, а умеръ въ изгнаніи въ 1778 г. Тамъ же, Кіевск. епарх. Вѣдом., стр. 310.

193 Тамъ же, Арх. к., стр. 76–77.

194 Тамъ же, стр. 81.

195 Тамъ же, стр. 144.

196 Тамъ же, стр. 74–75.

197 Манифестъ православныхъ 1767 г. – Арх. к. ч. 1, т. 3, стр. 343; Докум. стр. 418.

198 Тотъ же манифестъ 1767 г. находится въ Арх. ун. м. к. X № 595.

199 Арх. ун. м., кн. Г. IV, № 142.

200 Извѣстіе объ этомъ дѣлѣ находится въ донесеніи Гервасію отъ Мельхиседека, которое не могло быть написано раньше 20 или 21 іюля, хотя въ Арх. к., гдѣ оно напечатано, показано подъ 28 іюля (см. ниже), когда Мельхиседекъ уже былъ арестованъ (23 іюля) и не могъ писать донесеній.

201 Арх. к. ч. 1, т. 2, стр. 286—7, т. 3, стр. 345, Докум., стр. 422—4.

202 Арх. ун. м. печ. брош. № 17.

203 Докум., стр. 442—448.

204 Арх. к. ч. 1, т. 2, стр. 317, 383, Арх. ун., № 957.

205 Арх. к. ч. 1, т. 2, стр. 383—4, 389—390. На этомъ торжествѣ Мокрицкій получилъ извѣстіе, что арестованъ Мельхиседекъ, и поспѣшилъ въ Корсунь. Тамъ же, 375.

206 Арх. к. ч. 1, т. 2, стр. 38S, 391; 3 т., стр. З4; Докум., стр. 427.

207 Арх. к. ч. 1, т. 2, стр. 393.

208 Докум., стр. 454.

209 Арх. к. ч. 1, т. 2, стр. 393.

210 Тамъ же, стр. 391, 385.

211 Тамъ же, стр. 398.

212 Тамъ же, стр. 399; Кіевск. епарх. вѣд. за 1864 г., ч. неоффиц., стр. 346–363.

213 Арх. к. ч. 1, т. 3, стр. 94.

214 Тамъ же, стр. 94–95.

215 Тамъ же, стр. 96.

216 Тамъ же, стр. 95, § 8.

217 Тамъ же, стр. 96–97.

218 Тамъ же, стр. 97.

219 Тамъ же, стр. 98.

220 Тамъ же, стр. 97–98.