Br
Брестчина
Производит · Предлагает · Приглашает

IV. Хозяйственная политика до введения аграрной реформы (продолжение 4)

Аграрная реформа Сигизмунда-Августа в Литовско-Русском государстве. Русская версия. В. И. Пичета, Москва, 1958.

Но в уставах, изданных после 1536 г., нет такого категорического подтверждения самоуправления волости. Уже в Бобруйской уставе была заметна тенденция поставить сбор податей под более реальный контроль правительства. Поэтому в уставе высказано требование, чтобы при. сборе старцами податей обязательно присутствовал виж как представитель администрации, как внешняя гарантия того, что разного рода податки будут собраны без всяких задержек. Однако в Свислоцкой уставе 1534 г. этого требования нет. На практике, вероятно, все шло по-старому: подати поступали неисправно, а недоимки увеличивались. Размеры даней, собираемых по старине, не соответствовали потребностям правительства. Усилить же надзор последнего за сбором податей и увеличить размеры поступлений в господарский скарб было возможно только путем сокращения самоуправления волостей. Это было достигнуто господарским листом от 28 октября 1537 г. на имя державцев и наместников Поднепровских волостей. Правительство, добиваясь правильного и бездоимочного поступления даней и платов в господарский скарб, возложило на державцев обязанность «каждому в своей волости — всю нашу дань деньгами, мёдом, бобровыми и куньими шкурами» выбирать и отвозить в господарский скарб. Но, очевидно, эта мера не достигла своей цели. Тогда правительство решилось на мероприятие, которое в некотором отношении могло обеспечить ему правильное поступление падавших на населения податков. Не вмешиваясь в самоуправление волости, правительство, однако, решило сбор дани поручить особому лицу — господарскому писарю, который должен был «ежегодно объезжать все волости и собирать денежную и медовую дань, бобровые и куньи шкуры» и, кроме того, «достоверно и достаточно выяснять о наших платежах и данях, а также описывать большие и малые тиунские сборы, наезды писарские и сборщиков дани, сокольничьи и ловчие и все другие платежи и доходы...». Правда, это постановление находилось в противоречии с существовавшим правом невъезда писарей в волости, но господарь решил уничтожить ранее дарованное право, «видя наш ущерб и желая принести больший доход нашей казне и увеличить наши поступления, особенно потому, что за все эти прошедшие годы наша дань и платежи в нашу казну полностью не поступали». Чтобы новая. мера не вызвала раздражения, население освобождалось от уплаты каких-либо денег писарю. Это была обязанность державцев, дававших ему с каждой волости по 2 руб. Так было положено начало фиксации повинностей и нарушения волостной самостоятельности407. Поэтому в уставах, изданных после 1537 г., уже нельзя встретить категорического подтверждения иммунитета волостей. Так, в листе, данном Бчицкой волости в ответ на жалобу на «тяжкости» со стороны Гаштольда, уже не говорится ни слова о самоуправлении. Точно так же молчит об этом и Чечерская устава 1554 г. Но устава, данная Свислоцкой волости в 1540 г., разрешает въезжему собирать дань только в том случае, «если они сами не несут её в казну»408. Так подтверждалось, хотя с некоторыми ограничениями, финансовое самоуправление волости, и это несмотря на категорическое постановление господаря в уставе 1537 г. Такого рода правительственные мероприятия имели большое принципиальное значение. Если пока не было заметно увеличения даней и податков, то возможность последнего предусматривалась. Этим подготавливалось население к будущим земельным мероприятиям правительства.

Господарские уставы пока не вмешивались в волостную жизнь, за исключением только права въезда писарей, но зато они очень детально определяли повинностное положение сельского населения. С этой стороны уставы обращают внимание на его повинности как по отношению к державцам, так и по отношению к государству.

Издавая разного рода хозяйственные уставы, правительство Сигизмунда I, конечно, имело всегда в виду исключительно интересы скарба. Заботясь о правильном поступлении податей, правительство было довольно недружелюбно настроено по отношению к тем державцам, которые по разным соображениям считали возможным наложить на население новые подати, так как увеличение податного бремени могло весьма печально отразиться на поступлении податков в господарский скарб. Поэтому правительство обыкновенно отменяло эти «новины», ссылаясь при этом на принцип старины, который, впрочем, теперь мало принимался во внимание, когда дело касалось интересов скарба. Когда умер Бобруйский державца Альбрехт Гаштольд, правительство, в ответ на челобитие всей волости, отменило налог в размере 200 коп грошей, наложенный Гаштольдом в пользу державцев, мотивировав это тем, что, благодаря этому нововведению, «они не могли полностью давать нам нашу государеву дань мёдом, деньгами, бобровыми и куньими шкурами, а также другие платежи и доходы»409. По тем же соображениям и Бчицкая волость освобождалась от платежа «полшостадесяти коп». Отныне бчицкие державцы «не должны брать у них этих денег и должны оставить их в этом отношении в покое»410. Обе эти уставы пока не определяли повинностей населения по отношению к державцам, хотя глухо ссылались на старину. Точно так же и государственные податки только были перечислены, а не исчислены, и притом с неизбежной ссылкой на стародавний обычай, состоявший в том, что в господарский скарб поступали дани медовые и грошовые, бобровые и куничные, тиунщина великая и малая, дубасчина и «всякие другие доходы и прибыли». Конечно, такого рода повинности были и в других поднепровских волостях. Однако недоразумения с администрацией все время продолжались.

Державцы, видимо, предъявляли к населению несколько форсированные требования, совершенно забывая об изданных ранее уставах. Поэтому правительство сочло своевременным напомнить державцам о прежних господарских выроках и раз навсегда положить предел хищнической эксплуатации населения со стороны своих державцев. Согласно уставе, данной Кричевской волости в 1526 г. и подтвержденной в 1544 r., податные отношения к державцам заключались в платеже «давать на содержание по пятнадцати коп узких грошей, по пяти коров... по пяти полутуш мяса... пятьдесят соляных бочек ржи и пятьдесят соляных бочек овса, по триста возов сена... а дров в неделю летом по пять возов, зимой по десять». Все податки могли быть уплачены деньгами, за исключением только сена и доставки дров. Кроме того, в пользу державцы поступали судебные пошлины: вина, пересуд, а также децкованье, повинное и повежное, Наконец, население было обязано давать державце еженедельно по пять сторожей, но при том освобождалось от давания подвод «на потребы наместниковы». Устава 1544 г., как и прежние уставы, заканчивается категорическим запрещением вводить «новины» и брать с населения то, «что касается того, что в этом нашем уставе не предписано держателю... чтобы эти наши подданные не испытывали из-за этого никакого обременения, обиды или нововведения, не беспокоили нас, государя, и не обращались к нам со своими жалобами, проделывая столь далёкий путь»411. Устава Чечерская 1554 г. тоже стремилась положить предел хищнической эксплуатации населения, которая вела к недоимкам, так как «многие люди ушли из этой нашей волости, и немало наших даней и платежей исчезло», как откровенно об этом говорит господарское вступление. Повинности населения по отношению к державцам в Чечерской уставе определены уже мо-иному, в сравнении с Кричевской уставой. Здесь заметны «некоторая индивидуализация повинностей, намерение поставить державцу в непосредственные отношения к плательщику податей. Конечно, это было признаком довольно значительного разложения старого волостного строя и падения его автономных порядков. Показателем последнего является также 'и индивидуализация крестьянского хозяйства. Устава постоянно считается с подданными, «которые имеют свои отдельные земли и пашут отдельными сохами». Повинности этого разряда населения заключаются в платеже державце ежегодно солянки овса, воза сена — «як кляча повести может». Впрочем, в силу трудности доставки сена один воз сена может быть заменен двумя малыми возками. При этом, кроме сена, за каждый воз вносилось державце по 12 пенязей и закосного по копе грошей. Кроме того, городничий державцы получал с каждой солянки жита и овса по пенязю «согласно давное повинъности своее». Наконец, державца один раз в год, когда замерзнут озера, мог требовать от населения ловли на себя рыбы, после чего подданным предоставлялась полная эксплуатация рыбных богатств «как бывало и прежде». Индивидуализация повинностных отношений не исключала возможности отправления государственных повинностей и всей волостью. Так, всей волостью производились различные замковые работы — нормальные работы должны были продолжаться в течение пяти недель: весной две недели и три недели осенью. Экстраординарные работы выполняются «до того времени, пока обработают». После окончания работ волостные люди возвращаются домой, но при этом «ничего не может быть у них взято». Что же касается сбора кадей меда «на потребу замковую», то их население обязано уплачивать, «по реестрам, которые наши посланцы, находясь там по нашему повелению, составили и передали в казну». Затем волость давала ежегодно на замок по шести сторожей, давала полюдье «согласно давного обычая», обязана была возить дрова в господарский замок — за каждый воз сена — один воз дров. Все эти волостные повинности падали и на остальное местное население, как-то: на людей боярских, владевших землями без документального права на них, мещан, бобровников тяглых и подданных, которые сидят на тяглой земле. Все они должны были участвовать в работе замковой и «во всём помогать и исполнять вместе с ними всякие повинности». Устава значительно сокращала волостное самоуправление, так как «без ведомости державцы» «не должны... раскладывать и распределять никаких поборов»412, Точно так же и устава, данная Рогачевской волости, кладет предел злоупотреблениям со стороны державцев. A последние, видимо, злоупотребляли своей властью немало и предъявляли чрезмерные требования к населению волости.

Королева Бона дважды в 1548 г. ответила на жалобы населения. Первый ответ носил частный характер. Это был ответ на жалобы подданных села Лучинского на своего державцу. Второй ответ — общего характера. Это уже — целая устава, действие которой распространялось на всю волость. В первом <лучае господарский лист подтверждал свободу населения от принудительной обработки фольварочной пашни, а также от выполнения им разных работ по дворовому хозяйству, как-то: «строить хоромы и кухни, огораживать и устраивать огороды». От всякой работы освобождались и женщины. Конечно, это не исключало возможности добровольной работы, но «наши тамошние должностные лица не должны силой обращать кого-либо из них к фольварочным работам». Затем лист королевы Боны определял размер платов «за сено». По старине королева Бона определила вознаграждение в количестве двух грошей за воз сена с каждого дыма. Кроме того, население было обязано выкосить ежегодно четыре стога сена там, «где им будет указано в ближайшей местности». Наконец, укрепляя за ними условия их первоначального поселения, Бона устанавливает обязанность лучинцев сообща с волостью «робити. и будовати» замок Рогачевский и выплачивать «селетровщину» по 2 гроша с каждого дыма, и притом ежегодно413.

Волостная устава, опубликованная спустя год после издания королевой Боной первого листа, констатирует множество злоупотреблений со стороны рогачевского державцы Павла Пельжинского. Эти злоупотребления, напрягавшие до крайности силы населения, устава прежде всего отменяла. Так державца Рогачевский не мог местных подданных, «приходящих в замок для несения стражи не посылать из замка на собственные работы — ни пасти своих коней и скот, ни на пашню, ни в огороды, ни на какие-либо другие службы вне замка». Принудительные работы на державцу находились в резком противоречии с обязанностями сторожей и потому отменялись. Затем волостная устава закрепляла за населением обязанность доставлять ежегодно в Рогачевский замок «согласно повинности своее» «дванадцать вепров» и этим стремилась прекратить злоупотребления рогачевского державцы, бравшего больше, чем следовало, а иногда и не считавшегося с местными ценами, установленными стариной. Но чтобы на почве денежных платов не возникало более никаких недоразумений, устава отменяет замену натуральной повинности денежными платами и возлагает на население обязанность доставлять в Рогачевский замок «двенадцать живых кабанов, не слишком худых», а державце категорически запрещает брать с волощан какие бы то ни было пенязи. Устава предусматривает возможность требования со стороны замка большого количества «вепров». В таком случае весь недостающий комплект должен быть куплен державцей по «справедливой цене». Вместе с этим устава запрещает покупать державце у населения «волы, коровы, бараны и другой скот» по цене, назначенной самим державцей. Дабы избежать злоупотреблений на будущее время, устава требует, чтобы волощане продавали своих волов и ЯЛОВИЦ, исключительно только в Рогачеве — месте, где державца может купить нужное ему количество голов по цене, установленной по соглашению с продавцом. Что же касается мелкого скота, то последний можно было продавать в пределах всей волостной территории. Затем устава определяет размеры «пересудов, децкованья и вижевого», которые, очевидно, собирались державцей по собственному усмотрению. Далее устава запрещала державце ввозить в села для продажи «водку и меды».

Это наносило серьезный ущерб господарскому скарбу. Устава рекомендовала населению покупать нужную для него «водку и меды» в рогачевских корчмах. Наконец, устава категорически запрещала державце предъявлять населению требование о предоставлении подвод для его личных нужд. Волощане по уставе «они должны ездить только в пределах своей волости, от села к селу, либо привозить из села в замок то, что нужно замку; если же понадобится поездка по нашей собственной или замковой службе, они должны будут давать подводы согласно своей стародавней повинности»414.

Таким образом, и Рогачевская волостная устава по своему содержанию ничем не отличается от других известных нам устав. Оставляя пока господарские повинности по старине, уставы весьма тщательно и детально определяли повинности населения по отношению к державцам, так как злоупотребления последних наносили несомненно серьезный ущерб финансовым интересам государства.

19 июля 1540 г. Свислоцкая волость получила свою уставную грамоту. Старая грамота сгорела, а наместник — державца «начал, по заявлению населения, вводить им новые обременения, брать с них непомерные платежи и штрафы». Такое злоупотребление властью способствовало опубликованию новой уставы. Ввиду особенностей объявления грамоты, Свислоцкая устава останавливается довольно детально на повинностях населения как по отношению к господарскому скарбу, так и на обязанностях населения по отношению к державцам. Господарские податки состояли из уплаты дани медом, бобрами, куницами. Это те же повинности, что предъявляла к населению устава 1500 г. Затем устава не делит бобров на карих и черных и определяет ценность бобра в 45 грошей, тогда как устава 1500 г. знала цены в 60 и 40 грошей. Наконец, медовая дань собиралась не «вставами» и «колодами», а измерялась пудами «по чотыри 6e3- мены» и не подлежала замене деньгами. Конечно, это распоряжение станет понятным, если принять во внимание увеличивавшийся экспорт меда за границу. Стоимость куницы оставалась такой же. Кроме этого, население вносит в скарб «денежный сбор, дубасный и воловый сборы» вместо прежней грошовой дани. Что же касается обязанностей населения по отношению к замку и державнам, то они заключались: а) в охране гонцов и послов, 6) в предоставлении шести кликунов для охраны замка, в) в уплате наместнику натуральных податков. С. трех сел в распоряжение наместника поступало: по солянке жнта и овса, 8 яловиц, 8 вепров, 10 баранов, 2 бочки соли, 10 каменей меду. Кроме того, с каждого дыма в его пользу шел воз сена и дров. Затем вся волость давала ему же «по курице, по десяти яиц, по сыру и по кадочке масла», но только в том случае, если у домохозяина была корова. Полюдье поступало в пользу наместника в количестве 1'/, гроша с каждого дыма. Наконец, осенью каждый дым должен был поймать селезня или уплатить ‘/, гроша. Определяя повинности населения, устава в то же время закрепляет за населением право эксплуатировать озера, лесные богатства и разрешает продавать на сторону продукты эксплуатации. Господарские урядники при этом «им боронити не малють». Таким образом, и Свнслоцкая устава, пока не вводя ничего нового, закрепила только из старины сложившиеся отношения415.

Разбирая отдельные хозяйственные распоряжения, касавшиеся поднепровских восточных волостей, мы не привлекали к анализу уставы, данные Могилевской волости. Отношения там между администрацией и волостью сложились точно так же, как и в других восточных областях. С этой стороны, они ничего оригинального из себя не представляют, но наличный материал дает возможность проследить более подробно как хозяйственную политику правительства, так и упорную борьбу правительства с местной провинциальной администрацией.

Экономическое и повинностное положение Могилевской волости довольно отчетливо обрисовано в «Уставной грамоте Могилёвской королевской волости», опубликованной 7 апреля 1514 г. Поводом к опубликованию грамоты и определению повинностей явилась отдача Могилевского замка в держание пану Юрию Зеновьевичу, который, надо думать, был незнаком с местной стариной, которую и закрепляет устава 1514 г. Господарский доход в Могилевской волости составлялся из дани грошовой в количестве 300 коп «широких грошей», 4 руб. «бобровщины», 4 руб. «яловщины» и 3 руб. «грошей восковых». Кроме того, старец серебряный вносил в скарб 15 коп грошей широких, а медовый старец — 10 коп. грошей. Скотное серебро поступало на третий год в размере 20 руб. Затем к скарбу отходила тиунщина в количестве 80 коп грошей. Кроме того, за право эксплуатации корчем вносилось в казну 104 копы грошей. Наконец, население было обязано платить серебщину раз в три года в размерах, установленных верховной властью. В случае отсутствия у населения «широких грошей», последнее может уплатить следуемые податки натурой в количестве 106 бобров, 150 куниц и 38 уставов медовой дани. Дань же грошовая уплачивается пенязьми, считая в гроше 14 пенязей.

Что же касается повинностей населения по отношению к самому державце, то в уставе они определяются следующим образом: население платило ему ежегодно «узъезд» в количестве 50 коп грошей, полюдье в том же размере, при условии, если державца не будет ездить по волости; затем из господарской тиунщины в пользу наместника поступала половина. В пользу наместника шли и обычные судебные пошлины. Устава не считает, что в ней фиксированы все подати и повинности населения. Устава допускает возможные пропуски и потому считает целесообразным добавить, что если «те доходы, извещения[?] и штрафы, которые прежде поступали могилёвским держателям и не выписаны в этой нашей грамоте, он и ныне должен брать по-прежнему». Само собой разумеется, устава запрещает державце вводить в волости какие бы то ни было новины416. Эта же устава была повторена слово в слово при отдаче в 1521 г. Могилевской волости в держанье князю Василию Ивановичу Соломирецкому. Повторение ее было необходимо, так как Соломирецкий получал держание «пожизненно». Следовательно, благодаря длительной зависимости населения от нового державцы злоупотребления были возможны417. Однако несмотря на довольно точное определение повинностного положения населения, ему не удалось избежать разного рода злоупотреблений. В 1530 г. Могилевская волость жаловалась Сигизмунду I на писарей и подключих, собиравших дань с тех земель, которые лежали впусте. Правительству пришлось произве- <ти специальное расследование для выяснения правой стороны, потому что население, не вынеся «обътяженья», оставило волость и поселилось на землях частных владельцев418. Видимо, разброд населения принимал грандиозные размеры, ибо одновременно с поручением Ивану Горностаю произвести расследование дела, Сигизмунд | отдал приказ выводить на старые места разошедшихся с волссти людей419.

° Население терпело разные притеснения и от своего державцы князя Василия Соломирецкого, предъявлявшего к нему, вопреки уставе, требования на подводы под послов и гонцов. Население отказывалось, но после переговоров обещало выплачивать князю Василию ежегодно 120 коп грошей, при условии полной свободы от подводной повинности и всяких натуральных повинностей на державцу. Если же державце понадобятся подводы, то он был обязан нанимать их в счет денег, предоставленных в его распоряжение. Однако и это не выполнялось. Затем державца увеличил въезжее на 10 грошей, поднял налог с каждого дыма до 10 грошей, посылал население работать в Мстиславль, хотя для этого с него была собрана сумма в размере 20 коп грошей. Кроме того, он увеличил «записное» до 10 грошей вместо 1 пенязя при доставлении ему населением бочки «ржи и овса».

Могилевский державца обвинялся населением еще в том, что собирал медовую и грошовую дань «не по мере», и что слуга его взял с населения лишних 20 коп грошей. Точно так же и в судебных делах державца допускал разного рода злоупотребления, существенно задевавшие ‘интересы населения. Допуская «великии драпезства и тяжкости», державна довел волость до полного опустошения и совершенно безразлично относился к интересам населения, не желая «помогать тамошним людям против обид и защищать их». Интересуясь населением исключительно с фискальной точки зрения, державца положил «многочисленные раскладки на всю волость», причем сборщики податей не представили державце никакой отчетности. Неудивительно, что ради такого «из-за грабежей многие люди ушли из этой волости».

Обвинения, предъявленные населением к своему державце, были весьма велики. Чрезмерная эксплуатация населения весьма существенно задевала интересы господарского скарба, и правительство, конечно, должно было немедленно принять соответствующие меры. Это было сделано в два приема. Сначала был послан на ревизию господарский дворянин Александр Федорович Дык, который должен был вернуть державцу на правильный путь, а затем, после частичных исправлений, была дана в 1536 г. и новая устава, так как жалобы населения на своего державцу не прекращались. Дык должен был заставить державцу отказаться от требования подвод с населения и удовольствоваться «подле умовы своее» получением с населения 120 коп грошей и произвести в присутствии дворянина разбор жалоб со стороны населения на десятников державцы. И дру- - гие жалобы получили удовлетворение. Правительство рекомендовало державце поступать «по старине»420,

Однако расследование Дыка не произвело на князя В. Соломирецкого должного впечатления. Державца упорно не желал считаться со стариной и предъявлял к населению чрезмерно повышенные финансовые требования, даже сравнительно с его притязаниями раньше. Эти новые жалобы вывели из себя правительство. Для разрешения затяжных недоразумений между волостью и державцей были посланы специальные комиссары: маршалок Андрей Михайлович Коширский, конюший дворный князь Василий Богданович Чиж, виленский тиун Шимко Мацкевич, городенский городничий князь Семен Одинцевич и секретарь латинский пан Павел Нарушевич. Произведя расследование на местах, они составили реестр Повинностей, которые население было обязано отправлять. Господарь утвердил реестр, составленный комиссарами. Так появилась Могилевская устава 1 июля 1536 г.

Новая устава обращает все свое внимание не столько на повинности населения по отношению к господарскому скарбу, сколько с большой тщательностью занята определением повинностей населения по отношению к могилевскому державце. Господарские повинности не могли быть определены ревизорами, вследствие ухода населения и опустения волости. Правительство откладывало определение повинностей на будущее время. В данном случае торопиться не имело смысла. Правительство не собиралось себя обижать, да к тому же и население не поднимало об этом вопроса. Но, с другой стороны, надо было торопиться с определением повинностей населения по отношению к державце, надо было поскорее положить предел дальнейшим злоупотреблениям со стороны державцы. Новая устава санкционировала все нововведения князя Василия Соломирецкого, так как они оказались стариной, закрепленной господарскими грамотами еще тогда, когда Могилевская волость давалась в держание пану Юрию Зеновьевичу и пану Яну Шиту. Поэтому правительство санкционировало увеличение «уезда» до 70 коп грошей. Впрочем, последнее заявление господаря находится в некотором противоречии с самим актом, которым Могилевская волость давалась в держание Юрию Зеновьевичу. В Уставе 1514 г. «уезд» определялся в размере 60 коп грошей421. Эти же условия были повторены и при отдаче волости в держание князю В. Соломирецкому. Что старина в данном вопросе была на стороне населения — это с очевидностью ясно, так что несколько непонятна ссылка правительства на эти акты. Вопреки старым уставам, было санкционировано увеличение полюдья до 60 коп и тиунщины до 80 коп грошей. Прежние уставы говорили о тиунщине только в Половинном размере поступлений на самого господаря. Следовательно, вся тиунщина полностью шла на державцу.

Затем на державцу поступала «живность» в количестве «восемьдесят бочек ржи, восемьдесят бочек овса, восемьдесят возов сена и шестнадцать коров» со всей волости. Об этой живности в предыдущих уставах ничего не говорилось. Очевидно это была старина, не нуждавшаяся в специальном разъяснении, но теперь правительство сочло более целесообразным фиксацию и этой повинности. Затем устава определяла размеры торговых пошлин, судебных пошлин и «змирской куницы», отказавшись от собирания ее «по старому». Что же касается «подводной повинности», то правительство не считало возможным ее регламентацию, предоставляя самому державце условиться относительно нее с самим населением. Но устава категорически заставляет державцу держаться того соглашения, к которому он придет с населением. Наконец, в уставе — полное умолчание относительно принудительных работ населения. Вероятно, и этот вопрос был оставлен на рассмотрение самого державцы.

Вся устава 1536 г.— блестящее нарушение той старины, на которую так любило часто ссылаться правительство. Последнее по разным соображениям не находило возможным вести борьбу с державцей и предпочло, став на его сторону, санкционировать все фискальные требования державцы. Та же старина нарушалась государством и при определении повинностного отношения населения к самому скарбу. Правда, правительство временно отложило решение этого вопроса, но с другой стороны, оно ни словом не обмолвилось об уставе 1514 г. Очевидно повинностные отношения населения по этой уставе казались правительству недостаточными, раз оно не сочло нужным даже упомянуть о ней. Помимо этого, право волостного самообложения ставилось под контроль державцы. Словом, старина нарушалась с обеих сторон. Это подготавливало земельную реформу Сигизмунда II422.

Не прошло еще и года, как правительство опубликовало 26 апреля 1537 г. новое дополнение к недавно изданной уставе. На этот раз устава касалась принудительных работ населения в Мстиславском замке и «других городах». Не определяя размеров этих работ, правительство освободило мещан от помощи волостному населению в принудительных работах, ссылаясь на неустройства могилевского замка и на необходимость его защищать и охранять. Правда, это выделение Могилева из состава волости вызвано стратегическими и отчасти экономическими соображениями,.но его можно считать начальным процессом обособления города от волости в русских волостях, что также указывало на разложение старинных хозяйственных отношений423.

Подведем итоги. Хозяйственная политика литовско-русского правительства по отношению к русским волостям основывалась на слагавшейся годами «бытовой старине». Однако эта старина различно понималась управителями господарских волостей, и на почве нарушения старины между населением и администрацией возникали весьма серьезные недоразумения. Для разрешения возникавших пререканий волостное население обращалось к правительству с просьбой о восстановлении старины. Сначала правительство стремилось постоянно придерживаться старины, и господарскими выроками последняя обыкновенно закреплялась, когда произведенное следствие позволяло точно установить понятие «обычной старины». Сохранение последней диктовалось также собственными интересами самого господарского скарба. Укрепляя податную старину, господарские уставы оставляли в неприкосновенности и волостное самоуправление. Во второй четверти XVI в. недоразумения администрации с волостным населением — самое обыкновенное явление. Разрешая все эти споры, правительство вносило незаметные ограничения в волостное самоуправление, а введением новых податков или фиксацией их оно незаметно разрывало со стариной. На очередь встал вопрос о коренной ломке старины и перемене всей хозяйственно-финансовой политики в русских волостях.

Примечания

407. М. В. Довнар - Запольский, Очерки по организации западнорусского крестьянства..., прил. № 16.

408. АЗР, т. Н, № 203.

409. М. В. Довнар - Запольски й. Очерки по организации западнорусского крестьянства..., прил. № 19.

410. Там же, № 20.

411. Там же, № 24.

412. M. В. Довнар - Запольский. Очерки по организации западнорусского крестьянства..., прил. № 27.

413. Там же, № 25.

414. М. В. Довнар - Запольски й. Очерки по организации западнорусского крестьянства... прял. № 26.

415. АЗР, т II, № 203.

416. АЗР, т. II, № 86.

417. АЛРГ, вып. 1, № 152.

418. М. В. Довнар - Запольский. Очерки по организации западнорусского крестьянства..., прил. № 4.

419. Там же, № 5.

420. М. В. Довнар - Запольский. Очерки по организации западнорусского крестьянства..., прил. № 10.:

421. АЗР, т. II, № 86.

422. M. В. Довнар - Запольский. Очерки по организации западнорусского крестьянства..., прил. № 11.

423. Там же, № 15.