Br
Брестчина
Производит · Предлагает · Приглашает

IV. Хозяйственная политика до введения аграрной реформы (продолжение 3)

Аграрная реформа Сигизмунда-Августа в Литовско-Русском государстве. Русская версия. В. И. Пичета, Москва, 1958.

Таким образом, в обоих документах начерчена полная программа хозяйственной деятельности господарских агентов. Красной нитью через нее проходит недоверие к державцам и тиунам. Этим и объясняется образование органа высшего надзора за деятельностью дворовой администрации. Не содержа никаких новых хозяйственных принципов, уставы 1529 и 1530 гг., однако, приняли все меры к тому, чтобы дворовое хозяйство, при наличных условиях, получило бы наибольшую доходность, а население испытывало бы возможно меньше разного рода злоупотреблений. Фиксация податей и повинностей, что было особенностью большей части Жемайтии, являлась в этом отношении приемом, наиболее удовлетворявшим задачам и целям, поставленным правительством. Устава 1529 г. несомненно была «тяжкостью» для населения. Если по признанию самого правительства, предыдущая хозяйственная политика державцев и тиунов причинила населению немало «тяжкостей», то могло ли население так быстро оправиться и окрепнуть, чтобы быть в состоянии исправно выплачивать падавшие на него податки. С этой стороны устава 1529 г. была для населения новой «тяжкостью». Она казалась населению «новиной», которой волостные люди не желали подчиниться. На почве этого происходили между волостью и провинциальной администрацией недоразумения, которые приходилось разрешать «господарю с панами-радой». Так Ойракгольская волость жаловалась господарю на своего тиуна пана Юрия Володкевича потому, что он стал вводить новины. Последние вполне соответствовали нормам, принятым в уставе 1529 г., и поэтому господарский вырок признал «пана Юръя праваго», так как он брал, по категорическому заявлению господарского вырока, «согласно уставу и нашей грамоте»376. Правительство в этом отношении оказалось твердым и настойчиво осуществляло новую расценку, принятую в уставе 1529 г.

«как они сочтут в этом деле лучшим»377 Определяя точно размеры повинностей на державцу и тиунов, устава запрещает им частые разъезды по волости. Такие поездки могут быть совершаемы только два раза в году, но и тогда они имеют право «ездить не с многочисленной, а с небольшой свитой своих служителей», так как разъезды не могут не отражаться тяжело на положении населения. Во время этих объездов они должны выполнить все то, что им полагается «управлять» согласно уставе. Конечно, во время въездов в волости население обязано давать тиунскую стацию, но чтобы от таких разъездов не было особенно много «тяжкостей» населению, устава ограничивает пребывание и разъезды их по волости только шестью неделями378.

Изложенная хозяйственная устава распространяет свое действие на всю Жемайтия, за исключением только четырех дворов: Вилькеи, Велены, Скерстомоня и Ясвоин. Хозяйство в этих дворах ведется по уставе 1529 г., данной державцам Виленского и Троцкого поветов. Основываясь на последней и на данных Жмудской уставы, можно прийти к заключению, что в большей части Жемайтии собственное дворовое хозяйство было развито мало. Рабочие силы волости не эксплуатировались правительством.

Составителям уставы 1529 г. казалось, что она все предусмотрела. На деле оказалось далеко не так. Территория Жемайтии была покрыта лесами. Последние эксплуатировались, а затем продукты лесного хозяйства продавались на заграничном рынке. Необходимо было принять более реальные меры для защиты лесов, чем категорическое запрещение въездов в те пущи, где производится их разработка. Этому должен был удовлетворять господарский лист, опубликованный 20 июня 1530 г. Этим листом на Жемайтию назначался писарь Андрей Мацкович, на обязанности которого лежал сбор всех податков, поступавших на господаря с населения, и, кроме того, высший надзор за господарскими пущами, «чтобы никто без нашей государевой воли не смел устраивать буды и вести какие-либо лесные и поташные промыслы»379. Если же господарем было дано кому-нибудь разрещение, то надзор также лежал на писаре, «чтобы нам не было ущерба ни в таможенных сборах, ни в чём другом». В обязанности писаря входили заботы о прекращении незаконно и своевольно начатой разработки леса. С его приездом державцы и тиуны лишались надзора за состоянием пущи не имели права иметь там своих лесничих. Охрана же пущи производилась с помощью осочников, назначенных писарем, необходимое количество которых непременно устанави наместничьих злоупотреблениях, ибо господарь таких тивунов «не будет терпети»380.

Таким образом, несмотря на волнения, правительство не обнаруживало желания отступать от начал уставы 1529 г., сохранившей свое действие вплоть до введения в Жемайтии волочной померы и, несомненно, подготовившей ее введение и осуществление тем, что платежи, падавшие на землю, собирались с более или менее определенной единицы обложения.

Подведем итоги. Дворовое хозяйство велось сначала по старине, без всякого плана, хотя с начала XVI в. уже была заметна тенденция сократить шляхетское право «входов» в господарские пущи. Это намерение вызвало со стороны шляхты вполне законное недовольство, и господарю под напором задетой материально шляхты пришлось идти на уступки и удовлетворять ее требования. На почве неопределенности отношений населения к господарскому скарбу и волостной администрации между последней и волостным населением возникали неоднократно разного рода недоразумения. К тому же такая неопределенность отношений была очень убыточна для господарского хозяйства, ибо она разоряла население. Необходимость фиксации повинностей побудила правительство приступить к изданию уставы, которая раз навсегда определила бы повинностные отношения населения к самому скарбу и волостной администрации. Устава 1527 г. носит предварительный характер. Она считается с «тяжкостью» населения и назначает платежи временно, имея в виду поднятие их в ближайшем будущем. Точно так же устава 1527 г. не выясняет детально и взаимоотношений населения и волостной администрации. Непрекращавшиеся недоразумения побу- AMM правительство Сигизмунда I к изданию новой, более подробной, уставы, и притом постоянного характера. Этому должны были удовлетворять уставы 1529 и 1530 гг. Население встретило новую уставу как «новину» и жалобами на державцев и тиунов стремилось отстоять старые повинностные отношения. Но это не удавалось. Правительство стояло на стороне «урядников», вводивших уставу 1529 г. Несмотря на уставу, недоразумения между населением и тиунами не прекращались и иногда принимали характер настоящих бунтов. Устава 1529 г. и ее система фиксации повинностей подготовила население к аграрной реформе.

2

Хозяйственная политика литовско-русского правительства в дореформенную эпоху в восточных областях не отличалась устойчивостью и строгой определенностью. Подати и разного рода повинности население отбывало «по старине». Но понятие «старина» — термин довольно неопределенный, в особенности, если нельзя было доказать старину какими-нибудь письменными документами. На почве понимания старины стали возникать разного рода недоразумения между населением и местной провинциальной администрацией. Это было вполне возможно со стороны последней, так как она не получала никаких инструкций от центрального правительства и, следовательно, в своих хозяйственных и распорядительных планах имела полную свободу. Господарские агенты, управлявшие волостями, получали по старине соответствующее «кормление». Разумеется, не все довольствовались последним и стремились увеличением размеров «кормления» улучшить свое материальное положение. Конечно, это вызывало протест со стороны населения, спешившего подать жалобу. Господарский ответ на нее имел огромное принципиальное значение. Если в своем челобитьи волостные люди оказались правыми и господарский вырок закреплял за ними ту старину, на которую они ссылались, то это было уже не бытовое, а юридическое основание отстаивать свои права и бороться с эксплуатацией наместников..

Недоразумения между наместниками и населением начались очень рано. Уже в 1490 г. витебские волостные люди — мещане и тяглые люди, пока составлявшие одну податную единицу жаловались великому князю Александру на витебского наместника князя Михаила Ивановича Жеславского, на злоупотребление последним подводной повинностью населения. По словам жалобщиков, наместник не только требует подводы до самой Вильнюса для себя и своих слуг, но даже во время пребывания в Вильнюсе не отпускает домой, нанося тем самым немалые убытки населению, тогда как раньше все наместники получали подводы только до Борисова, да и распределение подвод производилось сообща всей «волостью Борисовской». Между тем, наместник «не захотел посылать туда своего представителя для разбирательства с ними». Кроме того, население указывало господарю на другие злоупотребления со стороны наместника: он отнимал у них купленный мед, хлеб и рыбу, привезенные в Витебск, и при этом ничего не платил. Не желавшим уступить добровольно часть товара запрещалось продавать его на рынке. Затем наместник обложил струги десятью грошами и заставлял население на своих стругах привозить соль, купленную им в Риге. Неподчинявшиеся облагались штрафом в 10 руб. Население указывало еще на злоупотребления с мостовой и сторожевой повинностью. Признавая такие требования незЗаконными, господарский лист приказывал наместнику, «чтобы ты впредь не причинял им обид и не вводил новых обременений, а действовал по-старому, как бывало прежде... чтобы и ныне было так же». Ибо в господарском листе говорится: «мы новшеств не вводим, а старых порядков не нарушаем». Требуя от наместника руководиться впредь «стариной» при предъявлении к населению предложения об отправлении им подводной и других повинностей, господарский лист дает витебскому наместнику совет, чтобы он на будущее время «иначе ты не поступай, чтобы впредь мы больше не получали от них жалоб на тебя по этому поводу»381. Процесс был выигран. Население восстановило попранную старину. Правительство не могло допустить эксплуатации населения со стороны наместников, так как от нее прежде всего страдали интересы самого же господарского скарба. Однако не всегда тяглые люди выигрывали дело. Правительство иногда становилось на сторону наместника, нарушившего старину. Это делалось в том случае, когда нововведение под видом сохранения старины было в интересах фиска. Тогда оказывалось, что новое требование повинностей есть только восстановление старины. В 1497 г. витебский наместник господарский маршалок пан Станислав Глебович подал господарю жалобу на волость «Озерищскую и Усвятскую», «что они не хотят облавливать неводом озеро Вымно, хотя издавна, при прежних витебских наместниках, они это озеро облавливали».

Поданная наместником жалоба разбиралась в Витебске. Присутствовавшие на суде волостные старцы признали, что они «волочивали озеро», но, по их мнению, требования первых наместников были новиной, а между тем они «мы искони не облавливали этого озера неводом». Представлены были документы. Из них выяснилось, что со времен Витовта и Сигизмунда они ДОЛЖНЫ были волочить озеро, но наместники не имели права брать с них неводничего. Поставленные в затруднение показаниями документов и свидетельскими данными витебских князей и бояр, старцы согласились с тем, что они и раньше волочивали озеро. Господарь признал требование наместника справедливым и «стариной». Точно так же проиграла свое дело и волость Озерищская, пытавшаяся отстоять свое право — не косить луга на р. Лужесне и не забивать езов под Сваридовичами и Лихачевым. Показания витебских князей и бояр оказались убийственными для волости. Нарушителем старины оказывался не наместник, а волость. Ей, в конце концов, и пришлось признать, «что издавна косили луга на реке Лужесне и ставили рыбные заграждения под Сваридовичами и под Лихачовом, а смотрители езов витебских держателей, служившие на езе, останавливались у нас». Удовлетворяя жалобу наместника и допуская возможность в будущем нарушения старины со стороны волостных людей, господарь пригрозил 4M денежным штрафом ежегодно по 60 руб. грошей: на господаря вины 50 руб. и 10 руб. наместнику. Вот чем могло ОКОНЧчяТЬсяЯ нарушение старины волостью. Нарушители старины — волость и наместник, однако, находились далеко не в одинаковом положении382.

‚ — Усвятская и Озерищская волости находились в ведомстве наместника до 1526 г. В этом году их получил в держание князь Семен Ямонтович Подберезский. Несмотря на то, что он обязывался всякие повинности собирать «как бывало прежде» и отдавать их королю, все-таки стали возникать недоразумения. Ввиду нарушения старины держание было отобрано и отдано во владение королевы Боны383, которая изданием уставы от 5 сентября 1535 г. решила раз навсегда прекратить недоразумения между ее наместниками и волостями посредством точного | определения их юридического положения и финансовых отношений кадминистрации и скарбу. Устава закрепляла в некотором отношении старину. Она сохраняла за волостью самоуправление и освобождала обе волости «от судебного подчинения и повиновения Витебскому замку». Все отношения волостей к витебской администрации определяются только тем, что оболецкий державца собирает с населения «денежную дань и все доходы» и отдает их в скарб. Но правом въезда оболецкие наместники не пользовались, за исключением только того случая, когда они ехали в волость «нашу дань выбирати». Наконец, население волостей освобождается от обязанности «тегнути озеро Выймены», из-за которого уже раз поднималось дело и которое волостью было проиграно. Теперь население, находясь под защитой королевы Боны, было от нее освобождено. Находясь во владении Боны, Усвяты и Озерище, однако, должны были сообща с Витебской волостью «по стародавнему обычаю и своей повинности ежегодно исполнять все эти работы в Витебском замке, как исполняли прежде: по четыре недели в год, две недели в лесу и две недели в замке», в присутствии и под надзором оболецкого вижа, которому, по окончании работ, следовало уплатить 12 грошей384.

Между тем, несмотря на уставу 1535 г., оболецкий и усвятский державца продолжал нарушать сложившиеся обычаи @и налагал новые платежи на сельское население, которому оставалось только жаловаться королеве Боне, ибо у него не было другого средства восстановить нарушенное право. Видимо, королева Бона отнеслась внимательно к просьбам волостного населения и 2 июня 1544 г. подписала лист на имя тамошнего державцы Кирдея Гричиновича. Из листа королевы Боны узнаем и сущность тех нововведений, на которые жаловалось население: он поселил в волости своего слугу, а между тем «у них никогда не было такого обычая, чтобы какой-либо держатель имел в той Усвятской волости своих постоянных служителей. Напротив, у них существует стародавний обычай самим выбирать старца из своей среды». Поэтому население и протестовало против нарушения такого «стародавняго обычая» и просило «чтобы мы сохранили за ними их тамошние стародавние обычаи». Королева Бона в ответ на челобитье предписала державце и разрешила населению иметь выбранного старца «согласно их давнему установившемуся обычаю», а наместнику дала распоряжение немедленно убрать своего слугу из волости. Такое решение, однако, королева Бона считала временным «до того времени, пока мы лучше об этом не узнаем, не посоветуемся и не напишем тебе»385, Итак, население вышло победителем из этой борьбы. Самоуправление волости и ее стародавние подадки и повинности оставались нетронутыми. Но, видимо, сама Бона тяготилась таким положением дел и считала необходимым изменение положения волостей, как несоответствовавшего интересам скарба. Только этим и можно объяснить, почему восстановление волостного самоуправления рассматривалось как акт временного характера.

Хозяйственное положение Поднепровских и Подвинских волостей определилось господарским распоряжением от 3 июня 1500 г. Указ, данный на имя наместников, старцев и «всем мужом Поднепрских», признает за населением самоуправление, выражавшееся в самостоятельном сборе поступавших в господарский скарб податей. Но так как поступления, натуральные и денежные, направлялись в скарб неисправно, то для собирания с населения недоимок господарем в эти волости был послан господарский писарь, наместник Перелайский, Богуш Боговитинович. Ему население и должно было отдавать следуемые недоимки. Сообщая об этом наместникам и населению волостей, господарь одновременно напомнил им о тех платах, которые до сих пор «согласно давнаго обычая» поступали в господарский скарб. Эти сборы состояли: из дани грошовой, бобров, куницы и пресного меда. При этом натуральные подати могли быть заменяемы денежными. так, за бобра черного можно было уплатить копу грошей, за карего бобра — 40 грошей, за куницу — 6 грошей, за «встав меду» — 4 руб. грошей, считая в рубле 2 копы грошей, а за колоду меда — 2 копы грошей386. Таковы были те налоги, которые падали на волости. Несмотря на то, что устава великого князя Александра признавала за волостями самоуправление и точно определяла податки и повинности населения, в дореформенную эпоху происходили вечные недоразумения между волостями и их наместниками. -Последние вводили разного рода «новины» A причиняли «обиды», посягая на самоуправление населения введением в волость своего наместника. Это было несомненным ударом волостному самоуправлению. С другой стороны, это вызвало непредусмотренные расходы, весьма нежелательные для населения. Понятно, что последнее всеми средствами отстаивало свою старину и для ее подтверждения обращалось к господарю с жалобами на наместника. Эти жалобы довольно однообразны. Видимо, политика всех наместников была одинакова. Правительство почти всегда стояло на стороне населения, если замечало в политике наместников преследование своекорыстных интересов, очень тяжело отражавшихся на платежных силах населения. Кроме того, такая политика должна была ослабить его податную исправность.

Население и старцы Бчицкой волости подали в 1509 г. чёлобитие Сигизмунду | на наместников мозырских и обвиняли их в том, что они в волости «наместника своего держать», которого они должны поднимать «стацей и иными речьми», вследствие чего им «им причиняются большие обиды и обременения». До этого времени все финансовые отношения к наместникам заключались только лишь в давании им «полюдья» — в размере «носатки меда» и «лисицы» с каждого дыма. Господарь удовлетворил жалобу волостей и закрепил грамотой их старинные отношения к наместникам387, Такие же недоразумения происходили и в других волостях. Мещане и волость Мозырская в 1510 г. обвиняли своего наместника пана Андрея Немирича в разного рода новшествах и кривдах. Во-первых, он стал произвольно брать себе «на пропитание» еженедельно по 6 коп грошей и. кроме того, <тал облагать население разного рода натуральными повинностями. Так, по словам жалобщиков, наместник велел «косить для себя сено и возить дрова, нести стражу против татар, содержать наших послов и гонцов стацией и давать им подводы». Затем он требовал от них еженедельно по 18 сторожей в приказал брати с них «децкование» «по полукопе грошей». Помимо этого, тянул с населения деньги и его наместник — еженедельно по 12 грошей. От них не отставали воротный, медосытцы и кухари, довольствовавшиеся доходом по четыре гроша в неделю. Возникало большое дело по обвинению администрации в злоупотреблениях, сильно задевавших интересы господарского скарба. Призванный к допросу пан Андрей признал все обвинения правильными, но только дал им несколько иное объяснение.

По его словам, он никаких «обид» не делал. Само население уговорилось с ним относительно уплаты еженедельно «по шесть коп грошей на содержание». Что касается остальных пошлин, то, по утверждению наместника, они все стародавнего происхождения, ибо и первые наместники также с них «бирывали», и население служило и давало те же «службы и дачки». Однако правительство нашло старину тяжелой и, чтобы в будущем не было никаких «тяжкостей», решил определить, «чем они должны содержать его и других наших мозырских наместников». Хозяйственная устава представляется в следующем виде. Повинности волости по отношению к мозырскому наместнику заключаются в платеже ежегодной дани «с города и волости, с каждого дыма по полкопы грошей и по полбочки ржи». Правда, эти повинности не малые, но зато наместник был обязан содержать своих слуг на свой счет, поднимать послов и гонцов стацею, давать им необходимые подводы и держать против татар собственную стражу. Далее устава определяла судебные пошлины, шедшие наместнику: «а если человек по суду окажется должен другому человеку полкопы грошей, он должен уплатить столько же штрафа. Если он будет платить десять грошей, то и штрафа должен дать десять грошей». Точно так же, «если кто будет платить кому-либо больше или меньше этой суммы, он должен дать столько же штрафа, а его служители должны брать за исполнение поручения по грошу с мили». Затем устава охраняет неприкосновенность имущества волостного населения от проезжавших послов и гонцов. Его охрана лежит всецело на наместнике. Если какой-нибудь посол или гонец возьмет у мещанина или господарского данника коня, то наместник, по жалобе потерпевшего, должен немедленно отправить своего слугу и возвратить коня потерпевшему. Если же это не удастся сделать, и конь пропадет, то потерпевшему наместник обязан уплатить стоимость коня — «насадное». Вот сущность новой уставы. Кроме этих повинностей, население не должно давать никаких «дачок». Само собой разумеется, что все «обиды» наместников были отменены. Остается только обязанность «сторожи», но только «по чотыри» в год. По отбытии ее, сторожа не обязаны давать какие-нибудь деньги наместнику. Устава сохраняет волостное самоуправление и внутреннюю раскладку податей между членами волости. Последняя является ответственной за неправное отбывание податей, падавших на бедных людей. Если эказалось бы, что кто-нибудь, будучи не в силах заплатить наместнику следуемой ему «с дыма дани», для этого продал своего сына в рабство или покинул место своего жительства, а волость не пришла бы к нему на помощь, то на нее налагался штраф, так как это являлось нарушением соглашения, согласно которому сумма, падавшая на несостоятельных членов волости, должна была раскидываться на «богатших мужей», «чтобы из-за этого тот человек не отдал своего ребёнка в неволю или сам не ушёл со своего места»388.

Разного рода недоразумения на почве отбывания повинностей происходили во всех волостях Поднепровских и Подвинских. Об этом определенно заявляла льготная грамота, данная русским волостям в октябре 1511 г.389. Население волостей жаловалось, с одной стороны, на постои войск, которые грабили его, а с другой стороны, на злоупотребления писарей, которые посылались туда правительством для сбора всяких «недополнков». По словам челобитчиков, «их служители из года в год безвыездно живут в этих волостях и содержат корчмы ради собственной прибыли». Помимо этого, господарские волости были обязаны выдавать им еженедельную страву грошами и стацией и, кроме того, нескольких сторожей. Злоупотребления слуг шли далыше. Они, по отзывам населения, судят не по закону «и взыскивают с них большие штрафы». Сами же писари при въезде в волость затягивают судебные сессии и требуют «непомерные расходы на приезды и содержание должностных лиц»390,

Такая политика господарских агентов, по откровенному признанию составителя грамоты, была очень убыточна для господарского скарба, так как «из-за этого великого грабежа и вымогательства многие наши данники разошлись из этих наших волостей». Так как количество плательщиков даней значительно уменьшилось, то оставшиеся «уже несколько лет ежегодно не могут уплатить не только всю нашу дань, но даже её половину». Благодаря такому положению населения правительство было вынуждено очень внимательно отнестись к просьбам волости, «чтобы мы оставили их при прежних порядках».

Старина заключалась в сохранении самостоятельности волости при раскладке и сборе следуемых даней и отправке их в господарский скарб. Вся поступавшая дань должна была собираться в три срока. Челобитчики, по словам господаря, просили посылать сборщиков за данью только в том случае, если они положенную дань «не доставили в казну и в наш ключ». Господарский ответ полностью удовлетворял просьбы населения: за сбором «недополнков» могут въезжать только слуги подскарбия. В этом случае последние получают «децкованье и доход канцелярский». Кроме того, население было обязано уплатить особый штраф. Наконец, для закрепления за волостью полной административной самостоятельности господарский лист предоставляет самому населению сбор писарского и тиунских доходов, а все корчмы, которые наместники и их тиуны в волостях «на себе сычивали», отписываются на господаря. Последний обязуется только в том случае их держать, если от их эксплуатации не будет никакой «ущерба» данникам391,

Таким образом, старина оказалась закрепленной «господарским листом». Население, казалось, было забронировано от наместничьих «обид» и от въезда писарей и их слуг за сбором дани. На деле эта устава мало помогла населению. Недоразумения между ним и наместниками не прекратились. Провинциальная администрация сплошь и рядом нарушала закрепленную «старину», а жалобы населения направлялись к господарю. Администрация постоянно предъявляла населению требования об уплате новых налогов. Так, пан Мацко Кунцевич, тиун троцкий, жаловался на Кричевскую волость, отказавшуюся платить ему ежегодно 10 руб. «дубасных» пенязей и 2 руб. его слуге. Тиун ссылался на «старину», а население указывало на «господарский лист», освобождавший их от платежа денег вследствие нашествия неприятеля и разорения их края. При разборе дела у воеводы и господаря, ими не был представлен оправдательный лист. Впрочем, они обязывались представить его к назначенному господарем сроку. Исход процесса неизвестен. Может быть, в данном случае тиун был прав, и ссылка на господарский лист была только удачным ходом с целью выиграть дело, не предъявив никакого документа, а только сославшись на него392. Такие же требования предъявляла администрация и в других местах. По словам челобитчиков Бобруйской волости, подскарбий виленского воеводы Ивахно незаконно взял с них «пятьдесят рублей и сорок коп грошей, а кроме того, много других денег». Однако выяснилось, что жалоба населения была направлена не по адресу. Челобитчики внесли поправку и обвинили в присвоении незаконно денег слугу маршалка пана воеводы виленского — Романа Селицкого, в бытность его наместником воеводы в Бобруйске. На этот раз челобитчики проиграли дело. Ответчик сослался на подскарбия Авраама Езофовича и других «государевых должностных лиц и дворян», разбиравших раныше поданные на него жалобы и признавших «его во всем правого»393. И Кричевская волость тоже воевала с своим наместником князем Василием Жилинским. Население в 1522 г. жаловалось на него, так как он вводит разного рода «новины» и чинит «обиды великие», берет с них мыто и «известное[?], чего с них издавна не брали». Кроме того, он отнял у них воскобойню, хотя «при прежних держателях оставляли себе». Затем наместник ездил на полюдье «у великом почте», хотя «прежде, мол, прежние державцы... к ним на полюдье не ездили». Помимо этого, наместник, по словам ответного господарского листа, вмешивался в их право самораскладки господарских повинностей, брал с них немало лишних денег и требовал отбывания некоторых натуральных повин- ‚ ностей, от которых они теперь были свободны. Население страдало также от непомерных «вин», накладываемых на него наместником вопреки уставе, данной раньше Кричевской волости.

Злоупотребления наместников не только задевали интересы господарского скарба, они нарушали «господарскую уставу». Естественно, господарь должен был с отменным вниманием отнестись к просьбам населения и рассмотреть его дело. Господарь, Сигизмунд I, признал все злоупотребления доказанными листом от 29 ноября 1522 г. отдал распоряжение Кричевскому наместнику «не вводить новых обременений и не причинять обид». Победа населения была полная. Единственно чего добился наместник, да и то в несколько урезанном виде, это — права «брать у них по два стражника-глашатая в замок», как об этом говорилось в первой господарской уставе394. Однако господарский лист не подействовал на Кричевского наместника. Князь Василий Жилинский держался прежней линии поведения и позволял себе эксплуатацию населения вопреки господарской уставе. И на этот раз «обиды, обременения и грабежи были немалыми». Вопреки господарскому распоряжению Кричевский державца брал с населения «не половицу», а «целую стацею». Специально посланный дворянин Михаил Кузьмич обнаружил немало злоупотреблений со стороны державцы. Высказывая удивление, что Кричевский державца не обращает внимания на господарские уставы, Сигизмунд | еще раз приказал не делать «обид, обременений, грабежей и угроз» господарским людям, не брать с них стации, согласно первоначальному господарскому распоряжению. Для того чтобы покончить с злоупотреблениями наместника, господарский лист еще раз определили то, что население должно было давать своему державце. Однако словно чувствуя, что господарские выроки будут и в будущем нарушаться кричевскими наместниками, господарь счел нужным применить угрозу по адресу державцы: «а если ты захочешь брать с них что-либо сверх стации, вопреки нашему повелению, и причинять нашим подданным обиды и притеснения... мы тогда сами вместе с этими нашими подданными разберём твоё дело». Если разбор дела покажет, что державца взял с населения хотя бы один лишний грош, то державца не только потеряет «держание», но и уплатит все взятое у волости395.

Такая энергичная защита интересов населения понятна. «Драпежства» державцы слишком сильно задевали интересы господарского скарба.

Не лучше обстояло дело и в других волостях. Так, волость Олучицкая, раньше входившая в состав Кричева, жаловалась на своего державцу дворянина Никифора Бобоеда, обвинявшегося населением в злоупотреблении своей властью. Вопреки господарской уставе пан Бобоед сместил волостного старца, брал лишнее с населения и поэтому «причинил большие обиды и грабежи». Население не вынесло чрезмерной эксплуатации и разбежалось. Задетое этим правительство без всяких предупреждений и угроз взяло держание у вышеназванного Бобоеда, а волость была обратно привернута к Кричевскому замку, державца которого должен был исправно высылать собранную с населения сумму денег в господарский скарб. Отдавая волость «под суд и в подчинение» кричевского державцы, Сигизмунд I, однако, укрепил самостоятельность волости, запретив в нее въезд слугам кричевского державцы396.

До каких размеров могла доходить эксплуатация населения со стороны державцев, хорошей иллюстрацией может служить памятная запись мужей и старца Кораевских «о новых обременениях, введённых у них князем Андреем Мелешковским». Конечно, такого рода злоупотребления могли быть только вследствие неопределенности финансовых отношений населения к наместнику. Из «памятной записи» выясняется поразительная самостоятельность державцы в деле эксплуатации населения, и может быть жалобы населения, на то, что такой «новины» «из веков не было», следует признать соответствующими действительности. Беззастенчивость князя поразительна. Скорбный лист жалоб был огромен, и не удивительно, если население не выносило подобной эксплуатации и разбегалось397. Последнее, кажется, являлось обыкновенным результатом подобной политики. Однако, интересы населения задевала не только подобная деятельность господарских наместников. Старина нарушалась и в другом отношении. Распадалось ‘волостное единство: города стремились выделиться из волости; шляхтичи, получившие земли в волостях, не желали нести совместно с волостью разного рода повинности, падавшие на волостное население. Благодаря уменышению членов волости повинности для оставшихся становились тяжелее. Это вызывало естественное недовольство среди населения и соответственное желание восстановить нарушенные отношения и переложить повинности на членов

[Печатная страница 128 отсутствует.]

нию к господарскому скарбу и обязательственных отношений к господарскому державце. Только при этом условии можно было надеяться на прекращение недоразумений с администрацией, столь существенно задевавших интересы господарского скарба. В силу этих возможных соображений хозяйственная политика правительства в русских волостях с 30-х годов XVI в. принимает иной характер. Разрешая недоразумения и давая удовлетворение просьбам населения, правительство спешило с выдачей ему уставы, которая должна была в будущем защитить население от чрезмерной эксплуатации со стороны державцев.

Необходимость фиксации повинностей особенно чувствовалась тогда, когда волость отдавалась кому-нибудь в держание. При этом были возможны всякие злоупотребления со стороны держателя. Последнему часто бывала незнакома старина. Естественно, заинтересованный в возможно большем увеличении своих доходов держатель форсированным темпом собирал повинности. На почве этого создавались недоразумения, а правительство закидывалось жалобами.

В целях прекращения последних и давалась в таком случае устава. Иногда инициатива даже шла со стороны самого державцы. Так, речицкий державца пан Семен Полозович обратился к Сигизмунду I, «чтобы мы приняли во внимание его верную службу, которую он нёс в нашей Речицкой волости с немалыми собственными затратами». Он на свой счет «замок збудовал» и, согласно утверждению господарского привилея, собрал «подданных... и город под этим замком, и нашу волость заселил», ибо они разошлись «из-за сильного натиска наших неприятелей». Считая свои заслуги перед государством большими, державца и обратился к Сигизмунду I с просьбой, «чтобы мы установили для него наш устав, по которому он мог бы получать с этой нашей волости доходы на своё содержание». Господарь выдал соответствующую уставу, но она как раз не характерна для хозяйственной ноЛитики правительства. Она дана только одному Семену Полозовичу, «а также для других наших речицких держателей». После смерти Полозовича господарь обещает «ввести иную нашу уставу», если бы оказалось, что опубликованная устава очень тяжела для населения398,

Жалобы населения на злоупотребления со стороны администрации, как мы выше говорили, не прекращались. Так, в 1533 г. Бобруйская волость жаловалась на тяжкости, «которые причиняют им писари и другие приезжающие должностные лица», посылаемых господарем для сбора дани. Это вызвало недовольство, да к тому же въезжавшие должностные лица не считались с существовавшей автономной организацией волости и порядком ее нарушали399. В 1534 г. мещане и вся волость Свислоцкая «били челом» на наместников пана Андрея Якубовича Немировича о том, что они «причиняют им большие обиды и обременения и вводят новые повинности, которых при наших прежних держателях у них не было»400. Аналогичные жалобы поступали и из других волостей. На «новины» пана Альбрехта Мартиновича Гаштольда в 1540 г. жаловалась волость Бчицкая. Новина состояла в незаконном собирании с населения «полштостадесят коп грошей», чего, по утверждению челобитчиков, они «з веков не плачивали»401, И Кричевская волость была недовольна своими державцами, незаконно собиравшими с нее торговые мыта, различного рода «поклоны» и неравномерно распределявшими повинности между волостями402. По всей вероятности, эти недоразумения продолжались в течение всей первой половины века. По крайней мере, Чечерская волость подала жалобу на своего державцу пана Юрия Николаевича Зеновьевича уже в 1554 г., почти накануне аграрных мероприятий правительства. Содержание жалобы однородное с предыдущими челобитьями: «прежние тамошние держатели и нынешний чечерский и пропойский держатель пан Юрий Миколаевич Зеновьевич причиняют им большие обиды и притеснения, вводят новые повинности, берут с них в свою пользу неправомерные поборы и непомерные штрафы, чего прежде не бывало»403. Результатом такой политики были бегство населения и рост недоимок.

Реагируя на эти докучливые и однообразные, стереотипные жалобы, правительство издавало уставы, в которых более детально и точно определялись повинности населения. Эти уставы дают возможность уловить направление и сущность той политики, которой литовско-русское правительство держалось по отношению к русским волостям в дореформенную эпоху.

Уставы 30-х годов не изменяли внутреннего положения волостей и укрепляли их вековое самоуправление. Подтверждение этого находится во всех уставах. Так, в Бобруйской уставе на имя пана А. Гаштольда господарь пишет: «а потому мы, желая, чтобы наша дань не терпела ущерба, постановили: наши писари не должны ездить к ним собирать дань, но они сами со старостами, вместе с вижем твоей милости урядника, с его ведома должны всю нашу дань... вместе с тем вижем отвозить в наше хранилище»404. При этом устава определяла срок привоза даней. В уставе, данной Свислоцкой волости господарь подчеркивал, «что наместники не должны приезжать к ним для раскладки нашей дани, но они сами должны по стародавнему обычаю распределять дань и отвозить её в наш замок»405, Аналогичные заявления делались и в других уставах406.

Примечания

376. АЛРГ, вып. 1, № 195.

377. АЗР, т. Ц, арт. 11.

378. Там же, № 160, арт. 12.

379. Там же, № 149.

380. M. В. Довнар - Запольский. Очерки по организации западнорусского крестьянства..., прил. № 51.

381. АЗР, т. I, № 127.

382. АЛРГ, вып. 1, № 48.

383. М. К. Любавский. Областное деление и местное управление..., стр. 250.

384. М. В. Довнар-Запольский. Очерки по организации западно-русского крестьянства..., прил. № 13.

385. М. В. Довнар - Запольский. Очерки по организации западнорусского крестьянства..., прил. № 23.

386. М. К. Любавский. Областное деление и местное управление..., прил. № 12.

387. М. К. Любавски й Областное деление и местное управление... прил. № 17.

388. АЛРГ, вып. 1, № 126.

389. Русскими волостями называлась территория, расположенная восточнее Минска (pan. ped.).

390. АЗР, т. II, № 75.

391. АЗР, т. II, № 75.

392. РИБ, т. XX, № 93.

393. Там же, № 465.

394. АЛРГ, вып. 1, № 162.

395. М. К. Любавский. Областное деление и местное управление... прил. № 40.

396. M. К. Любавский. Областное деление и местное управление... прил. № 46.

397. M. В. Довнар - Запольский. Очерки по организации западнорусского крестьянства... прил. № 2.

398. M. К. Любавский. Областное деление и местное управление..., прил. № 47.

399. М. К. Любавский. Областное деление и местное управление..., прил. № 51.

400. М. В. Довнар - Запольский. Очерки по организации западнорусского крестьянства..., прил. № 9.

401. Там же, прил. № 20.

402. Там же, № 24.

403. Там же, № 27.

404. М. К. Любавский. Областное деление и местное управление..., прил. № 51.

405. М. В. Довнар - Запольский. Очерки по организации западнорусского крестьянства..., прил. № 9.

406. Там же, № 19 и 20.