Br
Брестчина
Производит · Предлагает · Приглашает

IV. Хозяйственная политика до введения аграрной реформы

Аграрная реформа Сигизмунда-Августа в Литовско-Русском государстве. Оригинал. В. И. Пичета, Москва, 1958.

Западные волости. Устава 1614 г. Городенская устава 1514 г. Сельское население и господарская устава, Устава 1529 г. Сравнение ее с уставой 1514 г. Хозяйственные цели уставы. Рабочая сила господарского хозяйства и повинностное её положение. Деятельность державцы и его доходные статьи. Отступление самого правительства от начал уставы 1529 г. Устава замков, держав и дворцов. Общий характер дворцового хозяйства. Рабочая сила хозяйства. Организация контроля. Деятельность державцы. Повинности волостного населения. Ответственность державцы. Жмудь. Финансовая эксплуатация населения до введения уставы 1527 г. Задачи и цели уставы 1527 г. Уставы 1529 и 1530 гг. Отношение к ним населения. Недоразумения волостного населения с администрацией. Значение уставы 1529 г. Восточные волости. Волостная старина и отношение к ней правительства. Хозяйственное положение Поднепровских и Подвинских волостей. Злоупотребления мозырских наместников. Устава мозырским наместникам 1510 г. Недоразумения волостного населения с администрадией и отношение к ним правительства. Общий характер опубликованных устав до 1534 г. н после этого гола. Повинностное положение населения согласно уставам.

J

Хозяйственная политика литовско-русского правительства в XV ив начале XVI в. не определялась каким бы то ни было планом, преследовавшим намеченные хозяйственные задачи. Отправляясь «от старины», правительство вело хозяйство в господарских волостях без всякого плана, системы, фактически сводя всю свою хозяйственную политику. к систематическому <бору податей и следя за своевременным отправлениём повинностей, падавших на население и образовавшихся чисто исторически.

Такое бессистемное хозяйство и неопределенное повинностное положение населения заставляло правительство при выдаче привилея на держание дворов в вопросе с повинностях ограничиваться только ссылкой на старину, не определяя, впрочём, самого понятия «старина». Так, когда в 1510 г. Сигизмунд I отдал пану Богушу Боговитиновичу в держание двор Довкги «до живота» вместо уплаты следуемых ему 100 коп грошей, отданных господарю взаймы, то в господарском листе относительно повинностей нашли возможным ограничиться следующей фразой: «а што ся дотычеть доходов и инших платов, што перед тым з Довкгов на нас хоживало, то он вжо маеть к нашим рукам, давати». Господарский лист даже не упомянул ни одним словом относительно повинностей населения по отношению к державце282. Очевидно, они также были мало определенны, как и господарские платы и повинности. Такая неопределенность свойственна всем пожалованиям Сигизмунда вплоть до 1514 г., когда при определении прав наместников и повинностей населения, господарский привилеи ограничивался заявлением, что двор с волостью жалуется на тех условиях, на каких «первые врадники наши от нас держивали»283,

Однако эта неопределенность давала себя чувствовать, так как на почве неясности повинностного положения населения могли происходить недоразумения вследствие сильной эксплуатации зависимого от державцы населения. Конечно, мимо таких явлений правительство не могло проходить, не рискуя нанести серьезный ущерб интересам самого скарба. Помимо этого, неудобство такой непланомерной хозяйственной политики давало себя чувствовать и в другем отношении. К 20-м годам XVI в. правительство чувствовало очень сильную нужду в деньгах, а так как к этому времени выяснилась возможность сбыта сельскохозяйственных продуктов на заграничном рынке, то увеличение доходности имений и их производительности являлось. очередной задачей хозяйственной политики литовско-русского правительства.

Стремясь удовлетворить насущные потребности господарского скарба, правительство приступает с большой осторожностью к выполнению своего плана. Сначала оно стремится выяснить действительное состояние господарского хозяйства в западных волостях и с этой целью составляются «реестры дворов»284, которые, отчасти, должны были сдержать не в меру ретивых державцев, и только после этого начинает предпринимать кое-какие систематические мероприятия.

Сначала правительство пытается осуществить свои задачи по возможности в пределах исторически сложившихся экономических и финансовых отношений к дворовому уряду жившего на господарских землях населения, словно боясь резко изменить наладившкеся взанмоотношения, к которым привыкли I население, и дворовый уряд..

Первым актом, которым правительство пыталось урегули-. ровать господарское дворовое хозяйство и подчинить его H3- вестным правилам,— было опубликование уставы, предназначенной «как по всим двором Виленского повета, так и Троцкого»285 — технически довольно несовершенной, но очень ценной как показатель намерения господарского скарба поднять доходность и производительность господарских имений. Вся, «устава» 1514 г. проникнута духом регламентации деятельно-. сти лиц, заведывавших господарскими имениями,— регламентации, в корне уничтожавшей всякую самодеятельность и ниициативу на месте. Вся устава 1514 г. проникнута недоверием к деятельности державцев и староств и в то же время стремлением подчинить их деятельность контролю — центрального правительства.

По своему составу — это только неполный черновой набросок, лишенный системы. Не видно, чтобы в нем в той или другой степени отразился определенный хозяйственный план. Это ряд отдельных хозяйственных указаний, лишенных систематич+- ности и крайне недостаточных для достижения той цели, которую себе поставило литовско-русское правительство, опубликовывая к сведению державцев уставу 1514 г. Устава сначала констатирует печальное состояние господарского хозяйства. Оказывается, «что врадники наши, который от нас дворы держать», уже давно не дают в господарский скарб «никоторых доходов а ни пожитков с тых дворов наших», тратя их на свои потребности «кождый ку своему пожытку». Такое хищническое отношение администрации к доходам, поступавшим в ее распоряжение с господарского хозяйства, заставило правительство принять ряд мер как по урегулированию взаимоотношений провинциальной администрации к господарскому скарбу, так ни по ведению самого хозяйства. Помимо этой уставы державцы уже не могли руководствоваться никакими соображениями н, считаясь с нею, не должны были населению «никоторое кривды и новины чинити», под угрозой отнятия господарского двора, если окажется, что державца-урядник «не справовал, как в том листе нашом выписано».

Заботясь о своевременном удовлетворении господарских потребностей, устава 1514 г. прежде всего выражает категорическое требование, чтобы державца «поднимал господаря» соответствующими «стациями», когда последний будет находиться в державе. По мнению Сигизмунда I, нового здесь нет ничего — это только закрепление той старины «как было за отца и брата нашого, королёв их милости». Требуя от наместников «давания стаций», устава Сигизмунда I настаивает на постоянности данного сбора, который, согласно распоряжению великого князя, должен быть доставлен на то место, куда прикажет великий князь. Устава 1514 г., не определяя размеров стаций, постановляет, чтобы последние давались «без замешканья по тому, по чому будеть и перед тым здавна за предков наших тое стацеи даивано».

Затем, великокняжеская устава, переходя непосредственно к новой организации господарского хозяйства, предлагает наместникам к исполнению несколько распоряжений, ответственность за исполнение которых падает на самого наместника как главного управителя господарскими имениями.

Рекомендуя наместникам новую организацию хозяйства, устава настаивает на заведении особой пашни при господарских дворах. Это, конечно, хозяйственная новость, вытекающая из желания господаря увеличить доходность государственного скарба и производительность имения, как основу увеличения его доходности. Устава не определяет, конечно, размеров запашки. Ее величина зависит исключительно от усмотрения наместника, которому приходится сообразоваться с наличными рабочими силами. Устава требует лишь от наместника, чтобы он распахал пашню «достаточне» силами местного тяглого населения. В зависимости от размеров запашки определялось экономическое положение сельского населения. Часть его должиа была нести непосредственио тяглую службу для удовлетворения рабочей силой дворового хозяйства. Другая часть должна была быть посажена на осаду с платой по копе грошей за каждый год. Помимо платежа чинша, люди, сидящие на осаде, вносят в господарский скарб и «иншые всякие доходы» и, кроме того, они обязаны выходить на толоку «как будет обычай». Что касается людей специальных служб, то устава требует, чтобы их было оставлено при дворе столько, сколько нужно для удовлетворения потребностей двора, а остальные должны были быть переведены на чинш. Правда, сохранившаяся устава имеет в виду только солянников, ковалей, бобровников, бывших при дворе в Медниках, но, конечно, это распоряжение должно было иметь более общий характер по отношению ко всем людям специальных служб. Все собираемые денежные доходы наместник обязан немедленно, без задержки, отсылать в господарский скарб.

Устава 1514 г. в интересах господарского скарба определяет также ту сумму обязательных расходов, без которых при ведении хозяйства обойтись фактически было невозможно.

Так, необходимо было отдать десятину на церковь и отложить часть урожая на содержание челяди невольной. Оставшийся урожай делился на три части: две части «3 жыта и 3 ярын, со пшеницы, и 3 овса, и з ячменю, и 3 гречыхи, и с проса, и из иншых ярын всяких огородовых, и с сена наших сеножатей» отходят к господарской казне, а третья часть поступает в распоряжение наместника. Опасаясь злоупотреблений со стороны наместника, устава требует, чтобы доли урожая, составляющие собственность господаря, «мають быти ставены в гумнах наших», и наместник не имеет права их касаться «без росказания господарского». Кроме того, помимо одной части урожая, наместник пользуется частью ежегодного рыбного улова со всех озер «колко будеть в том дворе», а также «и иншими доходами и пожытками господарскими, што здавне оттоль хоживали», хотя они в уставе и не помечены. В пользу наместника поступают также и судебные пошлины «повинное и прометное». Все остальные штрафы поступают в распоряжение господарского скарба. В интересах контроля за деятельностью наместника особо присланный писарь ежегодно переписывает все доходы, поступившие в господарский скарб как натурой, так и деньгами.

Устава 1514 г. знает челядь невольную при господарском дворе, на содержание которой поступает месячина, но устава не определяет хозяйственного значения челяди. Впрочем, можно предполагать, что господарь тяготился челядью как рабочей силой, содержание которой требовало со стороны господарского двора значительных расходов. Ради увеличения эксплуатации невольничьего труда, устава возлагает на челядь невольную обработку всего урожая льна. Она должна выделывать «скатерти и полотна» и отдавать все выделанное «до королевое нашое еи милости» под контролем урядника, «как бы нам в том шкоды не было»286:

Итак, устава 1514 г. состоит из ряда несистематических хозяйственных распоряжений, но как бы последние не были случайны, все же она вносит много нового: |) она ставит господарское хозяйство под ближайший контроль центральной администрации; 2) кладет предел злоупотреблениям наместников, определяя размеры доходов, поступающих в их распоряжение с хозяйства господарского; 3) стремится наилучшим образом использовать рабочую силу господарского имения. Все это новые факты в хозяйственной политике литовско-русских государей, которые в будущем получат дальнейшее развитие. Устава 1514 г. не видит в этих распоряжениях ничего нового. Это только закрепление старины, на которую так часто ссылаются ее составители. Но, закрепляя старину, составители дали в руководство наместникам и уставу, которая, конечно, содержала немало новых принципов, раз наместники свою хозяйственную деятельность должны были основывать «на старине и уставе».

Что издание этой уставы не было случайным хозяйственным экспериментом, а преследовало определенный хозяйственный план, можно судить уже по тому, что спустя два дня после опубликования первой уставы, правительство выдает уставную грамоту городенскому старосте пану Юрию Радивиллу по случаю отдачи ему в держание «замок Городень» со всеми господарскими дворами, входящими в состав замковой территории. Эта устава близка по содержанию к только что названной. И это понятно: условия ведения хозяйства в господарских волостях Городенского староства были одниаковы с дворами Троцкого и Виленского поветов. Однако ‘встречаются и незначительные различия, что объясняется некоторыми специфическими особенностями самого староства. Сходство этой уставы с вышеназванной заключастся в обязанности староства по старине «поднимать господаря» стациями, если последний будет пребывать в самом Городне илн отсылать «До Вильни, або где кольвек, а любо на войну за нами везти». Как и в уставе 1514 г. «сенный пенези, подяколный, а 3 соляников и бобровников, колько-кольвек их есть в Городенском повете и теж корчемный пенези зо всих дворов Городенских» взяты к господарским рукам и поступают в господарскую казну. Затем отметим полное сходство распоряжений относительно реализации ежегодного урожая, эксплуатации озер, сбора льна. Впрочем, в Городенской уставной грамоте, в противоположность уставе 1514 г., и староста не может. пользоваться частью улова. По крайней мере об этом в грамоте не сказано. Полное сходство замечается и в определении судебных пошлин. Вообще разрешается пользоваться старыми доходами, кроме вновь установленных. Нако- Hel, старосте предоставляется право «млыны на Немне и по рекам на себе заведати подле давного обычая». Это, конечно, особенность местного характера287.

Однако хозяйственные уставы 1514. г. прививались не особенно скоро, и недоразумения между администрацией и населением на почве уплаты податей и отправления повинностей стали, кажется, обыкновенным явлением. Крестьяне жалуются на наместников по разным поводам и соображениям, Так, некоторые разряды сельского населения не считали себя обязанными платить наместникам так называемую «мезлеву» — новый налог, окончательно установившийся к этому времени, и ссылались на старину, когда они никакой мезлевы не платили, и только в случае приезда господаря давали «по куряти и по десяти яиц» от каждого дыма. Все отношения их к господарскому скарбу заключались в обязанности «на лето орати три дни, день жати, по два з дыму и сено косити». Те же жалобщики указывали, что они «инших служб не служивали». Такую жалобу подали крестьяне Виленского тиунства288. Положение правительства было довольно затруднительным. Крестьяне, по существу, были правы в своей жалобе и если бы в данном вопросе руководиться только стариной, то все крестьянские заявления следовало бы признать совершенно справедливыми. В таком случае вся хозяйственная устаза была бы сведена на нет, ибо,

Г

вводя общие нормы для хозяйственных распоряжений, она не предусматривала ряда частностей. В данном деле правительство, противореча самому себе, полагаясь на показания всей волости, признало требования их справедливыми и, закрепив их судебным выроком, поставило себя в весьма затруднительное положение, ибо прекращало или стесняло возможность дальнейшего увеличения податей и повинностей. Такое освобождение от службы, вопреки уставе 1514 г., в данную эпоху — довольно частое явление. Придерживаясь правила «старины не рушить, новизны не вводить», Сигизмунд |, на основании грамот своего брата Александра, освободил слонимских подданых от тяглой службы, от давания дякол и псдвод, ибо «они здавна поспол з волостью службы тяглое не служивали»289. Но хозяйственная политика Сигизмунда I не отличалась устойчивостью. Сохраняя для одних челобитчиков старину, правительство по отношению к другим поступало по-йному, не обращая никакого внимания на старину и даже идя против нее. Подобного рода мероприятия понятны: при сохранении старины рост эксплуатации господарских волостей был бы невозможен. Поэтому ради увеличения доходов приходилось не нарушать. Например ейшишские господарские подданные Якуб и Станкус, Мицковичи жаловались на ейшишского десятника, что он «вёрнеть нас поспол з волостью у службу, велить нам подводы давати и на толоку ходити», тогда как все их повинности по отношению к господарскому скарбу только ограничивались платежом дякла и кошением сена290. С этим показанием правительству пришлось посчитаться: старина как будто взяла верх, но в то же время на них была’ возложена новая подать — мезлева, которую они вместе с дяклом были обязаны отдавать господарю. Возникали также недоразумения между администрацией и крестьянами на почве неправильности обложения их судебными штрафами, что, конечно, было всецело в интересах провинциальной администрации291,

Между тем, колеблясь то в одну, то в другую сторону, правительство, однако, считало уставу 1514 г. нормальным хозяйственным укладом, которого должны были придерживаться все держатели господарских имений. Необходимость соблюдения положений уставы 1514 г. вызывалась еще теми соображениями, что правительство в период с 1514 г. по 1529 г. усиленно раздавало господарские имения в заставу и стремилось «заставными деньгами» пополнить существенную пустоту своего скарба. -Отдача господарского двора в заставу — это и финансовое и хозяйственное мероприятие в одно и то же время. С одной -тороны, правительство получало единовременно большую сумму денег292. С другой стороны, не прекращалась хозяйственная эксплуатация двора, и являлась полная возможность увеличения дальнейшей производительности господарского хозяйства. К тому же, господарь, отдавая в заставу дворы, часто оставлял в свою пользу некоторую часть их доходов, так что имение, отданное в заставу, благодаря этому не совсем являлось потерянным для господаря. Так, отдав в 1516 г. в заставу двор Довкги, Сигизмунд I потребовал с залогопринимателя ежегодного доставления 60 бочек жита, овса и 60 возов сена. Кроме того, в пользу господаря поступала мезлева. Что касается стации, то держатель имения должен был поднимать стациями только в том случае, когда сам господарь приезжал в Довкги. Выделение некоторых доходных частей в пользу господаря — явление, постоянно практиковавшееся в эту эпоху. Конечно, размер доходных частей зависит от состояния хозяйства двора и его размеров. Так, с двора Оникшты поступало по 100 бочек и овса и «спижа великоденная и колядная» по старине. Стация собиралась только в случае приезда самого господаря. С двора Меречь поступало по 100 бочек жита и овса и 100 возов сена. помимо мезлевы. Но, конечно, такое выделение части доходов в пользу господаря не есть обязательное условие при отдаче двора в заставу. Отдавались дворы в заставу в полном смысле <о всеми доходами. Господарь тогда ограничивался требованием «поднимать его стациями» во время приезда в тот или другой господарский двор293. Требование отдачи господарю части продукта с заставного имения — отчасти показатель роста <сельскохозяйственной культуры, усиленно насаждаемой господарскими державцами.

Устава 1514 г. была слишком кратка, и на почве краткости м неопределенности часто возникали разного рода хозяйственные недоразумения. Со стороны интенсификаторов господарского хозяйства вполне естественным желанием было увеличить возможно больше рабочую силу двора. Но сплошь и рядом господарские державны в своем хозяйственном усердии заходили слишком далеко и часто возлагали тяглую повинность на таких лиц, которые имели полное основание не нести ее совсем. Ставшие невольно тяглыми крестьянами, они отнюдь не желали мириться с своим положением, а забрасывали господаря челобитьями, ссылаясь при этом на ранее состоявшиеся господарские и наместничьи выроки. Так поступили Перелайские бояре, когда наместники заставляли их «тяглою службою служити и дякла и подачки давати». Между тем, раньше этого никогда не бывало, в доказательство чего они привели лист судовый пана Петра Яновича, воеводы троцкого и пана Яна Хребтовича Литовара, маршалка слонимского, которые «повелели» им, боярам, «служыти службою боярскою, потому как и перед тым предки их нам служыли»294. Сигизмунд I утвердил данный судовый лист. Бояре были освобождены от тяглой повинности и разного рода других подачек. Такого рода недоразумения выдвигали мысль о необходимости более детальной хозяйственной уставы, которая бы не позволила державцам свободно и незаконно привлекать разного рода общественные элементы к несению тяглой службы.

Помимо этого, возникали также недоразумения между державцами и господарскими крестьянами из-за плат и повинностей. Державцы попросту игнорировали и уставу 1514 г., и старину и вводили немало разного рода «новин», весьма тяжело отражавшихся на платежных силах населения. Эти жалобы населения, конечно, имели полное основание, но сама устава 1514 г. была слишком кратко написанным хозяйственным наказом; в ней было много недоговоренного и неопределенного, в особенности в ее ссылке на старину. Державцы поэтому имели полную возможность под видом старины вводить разного рода «новины». Господарское население не могло, да и не желало мириться с форсированной хозяйственной политикой державцев и поэтому обращалось с челобитьями к господарю. Эти-то челобитья — постоянные докучливые жалобы — с своей стороны, толкали господаря на мысль о необходимости исправления и дополнения уставы 1514 г.

Люди путные и данники Куренецкой волости особенно страдали от хозяйственной деятельности державцев. Устава 1514 г. имела в виду дворы, где возможно было прочно насаждать сельскохозяйственную культуру. Между тем, Куренецкая волость затерялась среди принеманских лесов и вся была заселена данниками и путными людьми. О них совсем не говорит устава, и это, конечно, весьма существенный её пробел. Но зато полное умолчание уставы о данниках давало основание державце распоряжаться ими по-своему, вводить те «новины», которые вызывали столько беспокойства и недовольства со стороны заинтересованного населения. Если к жалобам населения отнестись с полным доверием, то действительно, марковский державца довольно своеобразно поднимал доходы с Куренецкой волости. Заботясь об охране понеманских пущ, державца поставил своих лесничих, тогда как раньше само население охраняло их. Такая охрана, хотя и требовала напряжения сил, однако вполне отвечала интересам самого населения, которое, охраняя господарские пущи, фактически сторожило свои входы и бортные деревья, с чего оно давало господарю дани. Замена волостной охраны лесничими, по словам челобитчиков, существенно задевала интересы волости. Лесничие плохо охраняли господарскую пущу, вследствие чего и пуща оказалась опустошенной, и бортные деревья — вырубленными. Поэтому волостные ЛЮДИ были не в силах своевременно вносить возложенной на них дани. Последнее обстоятельство требовало особенного внимания правительства, так как появление недоимок было не в интересах господарского скарба. Помимо этого, урядники державцев собирали «поколодное» не по старине — вместо гроша — 12 грошей. Кроме того, они заставляли волостных людей работать на себя и требовали с них подводы исключительно только для своих нужд. Раньше этого никогда не было. Частые въезды наместника тоже разоряли население, так как последнее было обязано его самого и его слуг «стациями поднимати» и «станы справляти». Господарь признал жалобы населения совершенно правильными, и хищничеству наместников был положен предел. Поручая высший контроль за пущами державце и его наместникам, которые могут привлекать данника к ответственности, если «который данник наш хотел в той пущы шкоду чынити», и ставя волостное насгление под надзор державцы и наместников, господарский вырок требует, чтобы и подданные могли найти «справедливость» перед державцей, если со стороны населения будут псданы жалобы на его наместников. Точно также население освободилось от обязанности поднимать наместников стациями, но зато державца мог требовать от населения стацию раз в год. Если же кто-нибудь из членов волости обратится к уряду с просьбой о децких, то стацию им будет ‚ давать то лицо, «которому будеть потреба в них». Разрешая в пользу населения все его жалобы на своего державцу, господарский лист, однако, подчеркнул обязанность «тяглых людей»

ходить на пашни «с сохою, с бороною, с серпом, с топором». Такая заботливость понятна. Умолчание о господарской пашне могло быть истолковано в положительном смысле295. Этого и стремился избежать господарский лист, опубликованный в 1528 г. Все эти недоразумения, явно задевавшие интересы скарба, говорили о необходимости опубликования более рационально составленной уставы, в которой не было бы пропусков и умолчаний уставы 1514 г., но в которой ее принципы получили бы дальнейшее развитие.

Устава 1514 г. слишком кратка по своему содержанию. Она только в общих чертах дает представление о новых приемах хозяйственной политики литовско-русского правительства, нуждавшейся в дальнейшей детализации и развитии ранее высказанных принципов. Впервые более или менее цельно и систематично новые принципы были изложены в «уставной грамоте державцам и урядникам королевских волостей, приписных к Виленскому и Троцкому замкам», опубликованной в начале 1529 г.296

Исследователи, указывающие на сходство старой и новой ‘устав, несомненно правы, так как содержание обеих устав действительно имеет много общего, но приходится отметить и значительную разницу, сказывающуюся не только в детализации некоторых статей, Но и в несколько иной постановке вопросов, затронутых уставами 1514 и 1529 гг. Прежде всего, в уставе 1529 г. 37 артикулов, тогда как уставу 1514 г. можно разделить только на 15. Сравнивая по статьям две уставы Сигизмунда I, можно подметить, что по содержанию и по затронутым в них вопросам следующие статьи (артикулы) близки друг к другу:

Артикулы уставы 1514 г.Артикулы уставы 1529 г.
72, 3
97
313
129
625
4, 5, 614

Обилие статей и удивительно полная разработка затронутых в них вопросов могут служить прекрасным отражением всех теоретических хозяйственных соображений литовско-русского правительства.

По содержанию устава 1529 г. весьма близка к уставе 1514 г. Она также занята, но только более детальной, регламентацией господарского хозяйства, Она тоже дает руководящие правила к поднятию доходности и производительности господарского хозяйства, пока не прикасаясь к существующим земельным отношениям, все еще не трогая «старины», которая значительно задерживала развитие господарского хозяйства. Она также не доверяет самостоятельности и личной предприимчивости наместника. Благодаря этому последний превращается не столько в лицо, ведущее хозяйство под своей личной ответственностью, сколько в лицо, под своею личною ответственностью исполняющее приказания центрального псоавительства. Но при более подробном анализе уставы 1529 г. на фоне сходства можно отметить и весьма существенную разницу, благодаря чему хозяйственная практика литовско-русских великих князей становится более отчетливой. Устава 1514 г., давая общую инструкцию «врядникам», заботилась только о том, чтобы не пропадали господарские доходы и не было ущерба господарским пожиткам; тогда как устава 1529 г. больше всего занята вопросом об увеличении доходности хозяйства, что совершенно изменяет самый смысл и значение дворового хозяйства как самостоятельного целого. Заботясь об увеличении доходов господарского скарба, устава 1529 г. переводит все существующие податки на деньги297, если только они, в силу хозяйственных условий, не собираются натурой и не остаются на месте. Если же часть податков собирается натурой, то они не должны лежать на месте в ожидании распоряжений литовско-русского правительства, а должны быть немедленно «водле торгу» проданы. Деньги же отсылаются в господарский скарб298. Точно так же остаток ежегодного урожая должен быть, по возможности, поскорее реализован. Устава 1529 г. рекомендует оставшийся неиспользованным для потребностей господарского хо-- зяйства урожай оставлять до весны, а затем весной всем желающим отдавать его взаймы при условии уплаты ссуды осенью. по реализации урожая. При этом хлебная ссуда возвращается не натурой, а деньгами299. Такое хозяйственное распоряжение. можно объяснить желанием правительства всегда иметь свободные запасы хлеба, которые могли бы быть использованы для нужд сельского населения и для поддержания его экономической годности. Но возвращение ссуды деньгами, и притом осенью, наводит на мысль, что литовско-русское правительства. не столько заботилось об удовлетворении продовольственных нужд населения, сколько намеревалось использовать ощущае-. мый им недостаток в хлебе посредством ссуд хлебом по высоким весенним ценам. Требование уплаты ссуды осенью, когда приходилось спешно реализовать урожай, только создавало, благоприятные обстоятельства для весенних хлебных ссуд. Вполне понятно, что литовско-русскому правительству было.. несомненно выгоднее отдавать хлеб весною в качестве ссуды, имея в виду осенние цены на хлеб, чем продавать его осенью при низких ценах на хлеб вследствие ‘переполнения рынка хлебным товаром.

Заботясь о наилучшем использовании рабочих и платежных. сил населения, устава 1529 г. весьма детально трактует об этом. Вместе с своей предшественницей устава 1529 г. также требует оставления при дворе для работы необходимого количества + тяглых людей, «который суть повинни службу уставичьне служити»; все же остальные люди должны быть осажены на землю при условии взноса натуральнаго податка — «по бочце пше-- ницы, або вепра». Если при этом господарь будет сам находиться в державе, то податки поступают на удовлетворение потребностей господарского двора. В его отсутствие они продаются державцами, которые вырученные деньги отправляют в господарский скарб. По уставе же 1514 г. все лишние тяглые люди непременно осаживаются на «пенезех».

Тяглые люди отбывают барщину и доставляют на господарский двор необходимое количество подвод300. Все же остальные разряды населения гослодарского двора как люди, несшие высшие и специальные службы, так и посаженные на осаде, были обязаны выходить на толоку 12 дней в году. Конечно, количество людей разных специальных служб должно быть согласовано с потребностями хозяйства. От державцы зависело сколько таких специальных служб оставить «на дворовую потребу»301.

Стремясь к точному определению «тяглой» повинности сельского населения, приписанного к господарскому двору, устава 1529 г. также детально выясняет, какие платы были обязаны вносить в господарский скарб тяглые люди. Переводя предметы, поступавшие натурой, на деньги, устава 1529 г. облегчает сбор их господарскому наместнику; но, конечно, ставит в серьезное затруднение население, вынужденное теперь вывозить на рынок свои сельскохозяйственные продукты и превращать их в деньги302. Таким образом, новая устава исходила из предположения о наличности местного рынка для сбыта населением своих сельскохозяйственных продуктов. В новой уставе очень. много внимания уделено деятельности державцы, и это, конечно, вполне понятно, раз державца выступает в роли ответственного. агента по ведению господарского хозяйства, Рассматривая его роль в хозяйстве как точного исполнителя всех изданных свыше предписаний, устава 1529 г., однако, прекрасно понимает необходимость предоставления наместникам и державцам некоторой доли самостоятельности. если это только возможно по местным условиям и обстоятельствам. В этом отношении новый хозяйственный наказ радикальным образом расходится с хозяйственными наставлениями 1514 г.

Ставя державцу во главе хозяйства, устава 1529 г. весьма

детально определяет, как державца должен поступить с ежегодным урожаем хлебных злаков. ‹‚ Прежде всего должна быть выделена десятина на церковь, затем отложена месячина на содержание «челяди невольной». В сравнении с уставой 1514 г., размеры месячины, раздаваемой «паробкам и жонкам», колеблются в зависимости от того, имеют ли они «бонды» и «приробки». В последнем случае месячина уменьшается до 1'!/, копы жита на год, тогда как невольники, «который обыходу и домов своих немають», получают ме: сячину четыре раза в год по «бочце жита... водле обычая давного»303. Заслуживает внимания указание уставы на возможность для челяди невольной иметь «свои бонды и приробки». Это, несомненно, новое явление в хозяйственной политике литовско-русского правительства, показывавшее его стремление использовать болес производительно рабочую невольничью силу и уменьшить расходы по ее содержанию, обратив остаток месячины на нужды господарского двора. Затем державца должен отложить про запас долю урожая, необходимого для обсеменения полей304. Оставшийся урожай делится на несколько частей, из которых одна поступала в распоряжение державцев «к их живности и пожитку», а остальные составляют собственность господарского двора. Так, озимое жито делится на три части, из которых одна поступает в собственность державцев. Что касается яровых хлебов, как-то: пшеницы, овса, ячменя, гречихи, то оставшаяся доля урожая делится на четыре части, из которых державце отдается четвертая часть всего оставшегося урожая305,

Кроме того, всякий державца имеет право на господарской земле заводить огороды, продукты с которых державцы «мають суполна уживати и к своему пожитку оборочати», с обязательством, в случае приезда господаря, давать «до кухни речей огородных достатск», «водле шацунку и уставы каждого двора особно»306,

В целях увеличения доходности хозяйства державца должен зассять некоторое пространство льном. Устава не определяет его размеров. Это зависит исключительно от державцы, который должен в данном случае сообразоваться с наличным количеством «челяди невольной», так как «каждая жонка», которая берет месячину, обязана ежегодно представить на господарский двор «постав полотна». Хозяйственная нераспорядительность державцы в этом случае карается штрафом «от кождое жонки» в размере пятидесяти грошей или постава полотна. длиною в 15 локтей307.

Так как дворовое хозяйство, кроме собственной пашни, мото заключать в себе и другие угодия, которые было вполне возможно эксплуатировать в интересах хозяйства, то инструкция 1529 г. и этим угодьям отводит особые статьи, фактически делая тем самым невозможным какие бы то ни было злоупотребления со стороны наместников. Так, от эксплуатации озер державцы получают только треть улова. Две же трети поступают на продажу, а вырученная сумма отсылается в господарский скарб308. Зато все продукты от эксплуатации леса целиком поступают в господарский скарб309. Конечно, такое хозяйственное распоряжение вполне понятно, раз лесные продукты являлись главным предметом сбыта за границу, и продажу их литовско-русское правительство стремилось монополизировать. Кроме надзора за эксплуатацией разных хозяйственных статей господарского двора, державцы должны были следить, чтобы меры емкости — «бочки», которыми измеряется месячина и зерно для посева, были «в одну меру уроблены и железною обручью збиты»310, чтобы все дворовые постройки находились в хорошем состоянии311, чтобы всякого рода стародавние доходы по-прежнему брались «к руце» и господарскому пожитку и отдавались в господарский скарб312, чтобы необходимый сельскохозяйственный инвентарь находился при дворах в достаточном количестве313, Помимо этого, на державце лежит общий надзор за скотным двором, который надо содержать «в доброй опатрности». Если же в результате небрежности державцы — численность господарского стада уменьшится, то державца платит штраф «водле уставы земское»314. Наконец, устава 1529 г. разрешает державце отдавать свободные земли в аренду. Арендная плата вносится «пенязьми» или натурой — медом, бывшим предметом экспорта, и потому замена денежной платы натурой вполне понятна315. В то же время устава категорически запрещает раздавать лустовские земли «до воли господарской». Все незаконно розданные земли немедленно отбираются и приписываются к тому двору, в котором «тыи земли будуть знайдены»316,

Определив детально обязанности державцы как правительственного хозяйственного агента и распорядителя господарского имения, устава 1519 г. рядом распоряжений защищает населе-. ние от эксплуатации наместников. Так, державца не имеет права брать подданных и людей дворов» для своих нужд, «к работам, або будованью дворов своих отчизных», или посылать их «в жадный подводы в 'речах своих, а овшем што ся ткнет какое купли воженья»317. Определив в тех же целях размеры судебных пошлин, поступавших в распоряжение державцы с каждого разобранного им дела, устава 1529 г. запрещает брать больше, чем это следует по уставе318. Однако собранные судебные пошлины поступают полностью далеко не все в распоряжение державцы, как это было и по инструкции 1514 г. В пользу державцы поступают только «вины» до пятидесяти грошей, а также судебная пошлина-пересуд, тоже с точностью определенная уставой319. В интересах защиты населения от произвольных действий державцы, устава 1529 г. определяет и размер штрафов, которые население было обязано уплачивать за прогульные дни или за непослушание державцам320.

Отдавая все ведение и распоряжение дворовым хозяйством в руки державцы, устава 1529 г. организует над его действиями и распоряжениями крайне тщательный и бдительный контроль. Не говоря уже о том, что все «доходы пеняжный и пожитки дворов» должны быть доставляемы своевременно в господарский скарб, а именно, ко дню св. Мартина321, инструкция 1529 г. требует также представления финансового отчета два раза в год, весной и осенью «суполне со всих тых пожитков наших, которыи есьмо к своей руце и пожитку скарбу нашого зоставили». Державцы отчитываются перед «писарьми», специально посылаемыми «к слуханью личбы дворов наших»322. Возлагая на державцу ответственность за состояние хозяйства и требуя от него своевременной отчетности, устава 1529 г. получает ему и сбор с населения разных «податков», за исключением «капщизных пенязей», для сбора которых от господарского скарба посылаются специальные дворяне323. - Таков характер второго практического хозяйственного наставления, интересующегося по преимуществу точным определением повинностей и податей, падавших на население, и дающего ряд указаний для усиления производительности дворового хозяйства, но совершенно не трогающего исторически сложившегося крестьянского землевладения.

Устава 1529 г., написанная в категорическом тоне, должна была иметь значение обязательного хозяйственного наказа для всех волостей и дворов Виленского и Троцкого поветов. Несомненно, во многих случаях она являлась «новиной», которую правительство было вынуждено всячески поддерживать, если желало действительной, а не мнимой, интенсификации сельского хозяйства. На самом деле оказывалось, что старина далеко не была побеждена; население не желало мириться с нормами уставы и обращалось с челобитиями о сохранении «старины». И правительство иногда не оказывало сопротивления этим пожеланиям и шло им навстречу, что лишало уставу 1529 г. того обязательного значения, которое не допускает никаких изъятий, никаких исключений. Так, когда путные бояре Марковской волости Корейковичи просили о сохранении за ними конной службы «пятма коньми», то господарь, хотя и признал данную просьбу противоречащей уставе, однако разрешил оставаться им при прежней службе и не велел «над тую уставу нашу к иншым службам их принуждати и подачок с них брати»324.

Примечания

282. M. К. Любавский. Областное деление и местное управление Литовско-Русского государства ко времени издания первого Литовского статута. M., 1892, прил. № 20.

283. Там же, № 21.

284. Там же, прил. № 1, 4, 5, 6, 8, 9.

285. М. К. Любавский. Областное деление и местное управление... прил. № 23.

286. М. К. Любавский. Областное деление и местное управление... прил. № 23.

287. АЗР. т. И, № 87.

288. РИБ, т. XX, № 92.

289. Там же, № 109.

290. Там же, № 121.

291. РИБ, т. XX, № 120.

292. M. К. Любавский. Областное деление и местное управление... т1 рил. № 15, 26, 27.

293. Там же, прил. № 25, 26, 28—30.

294. АЛРГ, вып. 1, № 185.

295. М. К. Любавский. Областное деление и местное управление... прил. № 43.

296. АЗР, т. II, № 159.

297. A3P, т. II, № 159, арт. 10—12.

298. Там же, арт. 9.

299. Там же, арт. 4.

300. A3P, т. II, № 159, арт. 13

301. Там же, арт. 14.

302. Там же, ‘арт. 10. 11, 12.

303. АЗР, т. Н, № 159. арт. 2.

304. Там же, арт. | и 2.

305. Там же, арт. 2 и 3.

306. Там же. арт. 6.

307. АЗР, т. II, № 159, арт. 7.

308. Там же, арт. 16.

309. Там же, арт. 17.

310. Там же, арт. 8.

311. Там же, арт. 18.

312. Там же, арт. 25, 26, 27.

313. Там же, арт. 31.

314. Там же, арт. 30.

315. Там же, арт. 15.

316. A3P, т. HI, № 159, арт. 36.

317. Там же, арт. 19.

318. Там же, арт. 20, 21, 23, 24.

319. Там же, арт. 20, 21, 22.

320. Там же, арт. 28.

321. Там же, арт. 29.

322. Там же, арт. 32.

323. Там же, арт. 37.

324. М. В. Довнар - Запольский. Очерки по организации западнорусского крестьянства в XVI в. Киев, 1905, прил. № 3.