Часть пятая. Белоруссия под Россией: русский перевод
Политика Екатерины II и Павла I, Виленский университет и 1812 год, упразднение унии в 1839 году, восстание 1863 года, старая белорусская книжность и новая литература, начало возрождения. С. 84-97. Полный литературный перевод на русский.
Закончилась политическая жизнь Польши, и Белоруссия отошла к России, — исполнилось наконец то, к чему стремились Василии, Иваны, Алексей Михайлович и все московские цари, не исключая и Петра I, — то, за что было пролито много крови, из-за чего несчастная Белоруссия почти 200 лет была вечным полем сражений; борьба, начатая ещё в XI веке между Киевской Русью и Полоцком, закончилась присоединением тех и других к Восточной Руси. Как прежде, при Алексее Михайловиче, белорусский народ был для московитов «литовским», — так и теперь он был для русских людей в национальном отношении совершенно чужим. Белоруссия была для правительства новой страной с мужиками, которые служили новым материалом для раздачи своим людям в награду за разные заслуги.
Политика прежних времён мало заботилась о «простом» народе и его нуждах. Народом в государстве считалось сперва рыцарское, военное сословие; потом это самое сословие стало шляхетским, дворянским, или боярским, но разница была лишь в самом названии: высшее сословие управляло государственными делами, а «простой» народ был лишь служебной силой. В Белоруссии совершенно исчезло своё, белорусское рыцарское, или военное, сословие; остался только народ в панской неволе, о котором никто не думал, с которым никто не считался, и он не имел вовсе ни голоса, ни гражданских прав. Таким было положение белорусского «простого» народа в последние времена Речи Посполитой, таким оно осталось и под Россией.
Часто мы встречаем у русских историков мысль, будто во время раздела Польши Россия руководствовалась чувством племенного единства с белорусами и хотела освободить этот «русский» народ из-под гнёта Польши; но если мы присмотримся к этому делу поближе, то увидим, что здесь ни племенное, ни национальное, ни даже религиозное чувство не имело никакого значения: Россия тогда, так же как и Польша, была в руках шляхты — дворянства, и народ там тоже был в неволе, а каждое слово, сказанное за народ, за его тяжкую долю, сурово каралось. Не могли же одни и те же люди быть одновременно «крепостниками» у себя на родине и либералами и демократами в новоприобретённом крае. Да и не знали тогда в России, кто и что такое Белоруссия и белорусский народ; наука вообще стояла низко, а тем более этнография и история соседнего государства. Русское правительство, правда, поднимало религиозные вопросы — защиту диссидентов и православных, — только делало это ради политических целей, главным образом ради уничтожения беспокойного соседа — Польши.
То, что Белоруссия попала под Россию, а не под какое-либо иное государство, было обычной случайностью; главной причиной этого было географическое положение нашего края, ведь в то же самое время другой уголок Польского государства — Галичина (Галічына) — по той же самой географической причине попал под Австрию. А там тоже жило два-три миллиона русского православного народа, совершенно такого же, как на Подолье и Волыни, между тем России и в голову не пришло добиваться Галичины, хотя, если бы она захотела, она легко могла бы обменять её на ту часть Польши, которую Россия получила при её разделе.
Получив под свою власть белорусские земли, Россия говорила за границей, что народ здесь чисто русский, а наряду с этим издавались циркуляры, в которых говорилось о необходимости обрусения этого народа. Для обрусения при Екатерине было сделано немало. Чтобы укрепить русских в Белоруссии, правительство раздавало конфискованные и королевские имения русским людям, назначало русских чиновников; был упразднён и Литовский Статут. Законы, записанные в Литовском Статуте, сложились, как мы уже знаем, из обычного права Западной Руси и установлений Витовта; позднее, по мере того как развивалась сама жизнь, туда вписывались постановления сеймов. Литовский Статут был гораздо лучше разработан и приспособлен к жизни края, чем «Уложение царя Алексея Михайловича», которым его заменили. Это «Уложение» не удовлетворяло даже потребностей русской жизни, где его ввели уже с давних времён, потому что сотни позднейших «указов», которыми дополнялось «Уложение», делали его настолько неясным, что всё отдавалось на произвол чиновников, а те толковали его, как сами хотели.
Население края после раздела Польши состояло из двух частей: к первой, большей, принадлежали всё крестьянство и часть мещанства (эта группа по вере делилась на православных и униатов, а по языку была чисто белорусской); вторая, меньшая часть состояла из ополяченных белорусских бояр (шляхты), польских переселенцев, а также из части мещан, и по вере она была католической, а по языку — польской.
Царица Екатерина II считала всю шляхту польской, а белорусский народ — чисто русским, — таким же, каков русский народ в Московской или Тульской губернии; разумеется, такой взгляд несправедлив. — При дворе русских царей в те времена прочно держался обычай, что взгляда царствующей особы должны были держаться и высшие чиновники, а от высших он переходил и к низшим. В новоприобретённом крае правительство всегда должно иметь сторонников, на которых опирает свою политику. Так и в Белоруссии после раздела Польши русское правительство должно было выбрать себе людей, на которых могло бы опираться, и на этот раз оно выбрало православное духовенство, которое, почувствовав за собой силу, старалось показать её на униатах, а порой и на католиках, вымещая старые обиды. При этом рвение его было даже излишне велико, так что правительству даже из Петербурга (Пецербурга) приходилось сдерживать его религиозный пыл.
В 1793 году царица Екатерина для распространения православия в Белоруссии и на Украине основала миссионерское общество. Руководил этим обществом минский архиепископ Садковский; на содержание миссионеров назначалось 20 тысяч рублей в год из государственной казны и, кроме того, если будет нужда, помощь военной силы. В Польше, как мы уже писали, в последние времена другие веры подвергались сильным притеснениям, так что в католичество и униатство, которое всё-таки имело кое-какие права как вера греко-католическая, люди переходили и без убеждения, а то и по принуждению. И вот, после открытия такого миссионерского общества, такие люди бросились переходить в православие, и к 1795 г. их перешло, большей частью на Украине и в восточной части Белоруссии, почти три миллиона; но на этом и закончилось число тех, кто хотел по своей воле перейти в православие. Между тем в Белоруссию назначались из России новые православные духовные лица, которые хотели живо взяться за дело.
Пока новые русские порядки ещё не укрепились в Белоруссии, присоединение униатов происходило так же, как прежде, во времена Польши, происходило принудительное присоединение православных к унии. Узнав, что в каком-нибудь приходе есть люди, желающие перейти в православие, туда ехали священники с дьячками и своими людьми. Тогда возле церкви собирались сторонники православия; если их было много — больше, чем униатов, тогда освящали церковь, и приход считался уже православным; а если желающих перейти было мало, тогда униаты прогоняли их и по-прежнему оставались при унии.
Рисунок: Белорусы конца XIX века (полешуки).
Таким образом, присоединение («возсоединеніе») белорусских земель имело лишь политический характер. Как тогдашние русские не считали русскими ни землю, ни народ белорусский, так и местные люди не могли сразу утратить своей особости и стать русскими. Если и было стремление к обрусению, то оно исходило не из серьёзного чувства национального единства, ибо такового на самом деле и не было, а было это скорее, как говорит Пыпин, «казённое стремление к единообразию», которое не может допустить, чтобы рядом жило что-то независимое, самобытное. Поэтому всему нашему краю было причинено немало вреда ради чисто политических целей. Шляхетское сословие, хотя оно и было польским, всё же осталось тем же, чем было и во времена Польши; доля же «простого» народа — белорусского и даже православного, — из-за которого не раз поднималось столько шума, не только не облегчилась под Россией, но стала ещё хуже, потому что русская администрация усилила барщинную неволю мужиков.
При императорах Павле и Александре I взгляд русских на Белоруссию совершенно переменился: в то время под давлением правящих особ, которые сочувствовали полякам и уважали их культуру, потакали им и расширяли их права, русские чиновники смотрели на Белоруссию уже как на чисто польский край. Как мало русские знали о белорусах, видно из записок учёного русского академика Севергина.
Проезжая через Белоруссию, Севергин встречал здесь православные церкви и, присматриваясь к богослужению в этих церквах, искренне удивлялся, что ризы на духовных очень похожи на греко-российские и читают они по славянским книгам; но при этом Севергин называет их не православными, а «схизматиками».
С восшествием на престол царя Павла I права польской шляхты над белорусским народом были расширены ещё больше. А католическому духовенству были даны над униатами такие большие права, каких оно никогда не имело и во времена Польши. Произошло это потому, что как раз в это время во Франции кипела революция, и оттуда вольнодумство распространялось по всей Европе, нагоняя немалый страх на правительства и духовенство. Для борьбы с вольнодумством на Западе Европы старались собрать воедино все консервативные силы — как государственные, так и религиозные, не делая при этом различия, кто какой веры держался; то же самое делал и царь Павел I. Кроме того, Павел I задумал дать свободу веры всем, так что и работа по распространению православия в Белоруссии на некоторое время приостановилась. При царе Павле было сделано одно очень полезное для Белоруссии дело: это восстановление Литовского Статута.
При Александре I, в 1803 году, виленскую иезуитскую академию преобразовали в университет. Польское возрождение, начатое в Польше, выступило здесь с небывалой силой, привлекая себе на пользу местные литовские и белорусские силы, а с развитием литературы и просвещения в крае начал появляться и интерес к самому народу, который не был польским, хотя таковым и считали его поляки. Наряду с этим жила и любовь к белорусскому народу и краю, к его обычаям, среди которых выросли местные поляки, и даже к языку, который не был им чужим, так как они знали его с малых лет от нянек и крестьян, а некоторые и до последних времён употребляли его в повседневной жизни как свой родной. Шляхта, хотя говорила по-польски и считала себя поляками, однако в отношениях с настоящими поляками называла себя «литовской», хотя отроду не знала литовского языка. Среди неё жило, хоть уже и неосознанное, чувство исторической особости. Всё это вместе и было причиной того, что учёные из Виленского университета начали живо интересоваться белорусским народом, его песней, сказкой и обычаями, и так понемногу начала расти научная польская литература о белорусах.
При царе Александре I, в 1812 году, через Белоруссию дважды прошли французы. Первый раз — идя на Москву, а второй раз — возвращаясь назад. Война 1812 года напомнила Белоруссии страшные времена московских и шведских войн. Беспрерывные переходы войск, грабежи, пожары и пр. довели край до голода. Бывали случаи, что ограбленные дочиста деревни вымирали от голода. После этих войн белорусский народ долго не мог оправиться, а память о них живёт в народе ещё и по сей день.
Рассказывают, что когда Наполеон шёл на Москву, он где-то на дороге встретил белорусскую бабу и велел задержать её и расспросить, чего она хочет: чтобы француз побил русского или чтобы русский побил француза? Баба, почесав в затылке, сказала: «Да я бы, говорит, хотела, чтобы француз, заняв Москву, гнал, гнал, да и сам не вернулся!..» Французы и вправду сперва погнали русских, но вскоре вернулись в страшном беспорядке. Вместо стройных полков за Наполеоном бежали оборванные, голодные и озябшие толпы, покрытые ранами, обмороженные и больные, отмечая свой путь трупами. Французы сумели быть для народа такими же, как войска Трубецкого и других при Алексее Михайловиче и Петре I.
Во время французской войны часть поляков помогала Наполеону; это стало причиной того, что к концу царствования Александра I начинаются перемены в политике по отношению к полякам Западного края, и, как всегда бывает в таких случаях, больше всего достаётся ни в чём не повинному «простому» народу.
Вступая на престол, царь Николай I уже имел готовый план относительно унии. Польское восстание 1831 года ещё больше укрепило его намерения, потому что униаты поддерживали восстание.
Во время восстания 1831 года русские чиновники поняли, что белорусы могут быть хорошей опорой для правительственной политики в Белоруссии в деле борьбы с поляками, и потому в самый разгар восстания русский главнокомандующий Остен-Сакен распространял среди крестьян воззвания, в которых призывал их себе на помощь и обещал, что они уже никогда не будут принадлежать панам. Однако, как только буря прошла, об этом забыли, и крестьяне снова остались в прежней зависимости от панов. Подавив восстание, правительство снова стало думать о способах обрусения Белоруссии. Началось с закрытия польских школ, которых в те времена было в крае много, но вместо них никаких новых не открывали, а в 1834 году число казённых школ сократили наполовину; наконец, во второй и уже последний раз был упразднён Литовский Статут. Были возобновлены миссии, и снова началось обращение униатов в православие. Только теперь дело велось уже иначе: решили совсем упразднить унию. В то время под руководством униатского епископа Иосифа Семашко был учреждён тайный комитет, который должен был понемногу сближать униатство с православием, чтобы позднее совсем соединить их воедино. Начали переделывать облик униатских церквей на московский лад, заводить иконостасы, а главное — заменили в церквах прежние белорусские «служебники» московскими служебниками. У упорствующих священников отбирали приходы, а иных даже вывозили в глубь России. Был один момент, когда казалось, будто правительство хочет снова поддержать унию, так как оно позволило рукоположить сразу нескольких униатских епископов. Но всё это дело было заранее хорошо продумано, чтобы легче провести воссоединение униатов. В епископы были выбраны такие люди, которые работали вместе с властью (правительством) на пользу православия, и таким образом правительство имело на своей стороне высшее униатское духовенство. Теперь уже можно было приступить к соединению церквей, но этому противились старый униатский митрополит Иосиф Булгак и Иосафат Жарский; только оба они вскоре умерли. С их смертью все препятствия исчезли. Тогда три униатских епископа — сторонники православия — съехались в Полоцке в 1839 году и составили соборный акт о воссоединении униатской церкви с православной и, чтобы показать, что делают это по своей воле, отправили Царю от имени униатов извещение и просьбу о позволении присоединиться к православию. 25 марта того же года пришло позволение. В том же 1839 году правительство царским указом запретило употреблять белорусский язык в церквах и костёлах, ибо до тех пор проповеди для простого народа всегда произносились по-белорусски, особенно в униатских церквах, где прежде, пока их не заменили московскими, при богослужении употреблялись и литургические книги на белорусском языке.
Рисунок: В. Дунин-Марцинкевич.
Униатская церковь просуществовала в Белоруссии 243 года. За это время она пережила много перемен и в конце концов стала подлинно народной верой; народ с ней сжился и сроднился, так что и упразднение её не везде встретил с радостью.
В 1861 г. вышел известный манифест об отмене крепостного права, но в жизнь он был проведён несколько позднее. А тем временем в 1863 году началось второе польское восстание. Прежде правительство думало опереться на белорусское население, и поэтому перед восстанием в петербургских газетах говорилось о необходимости печатать книги по-белорусски. А когда в Вильнюс приезжал царь Александр II, он милостиво принял стихи на белорусском языке, написанные к его встрече белорусским поэтом Коротынским. Но восстание удалось легко подавить, и в России сразу вспомнили, что Белоруссия — это чисто русский край, хотя ещё за год до восстания нигде об этом и не писалось. Вспомнив о том, что здесь чисто русский народ, местные власти под началом Муравьёва принялись «возстановлять русскую народность», уничтожая всё, что не было похоже на московское и великорусское. Присланные из Петербурга и из глубины России люди совсем не знали ни здешнего края, ни его истории и издавна установившихся порядков, да и не хотели ни знать их, ни поддерживать. Все силы этих людей были направлены на то, чтобы стереть всё здешнее, чтобы как можно больше выдвинуть великорусское. Своей целью они ставили искоренить в крае польскость, но охотно уничтожали и местное белорусское. Это возмущало даже наиболее просвещённых русских людей, которым довелось в те времена жить в нашем крае. О литературе, в которой, как в зеркале, отражались взгляды русского общества, Пыпин говорит: «Литература 60-х годов, присвоившая себе исключительно патриотическую роль, отличалась политической травлей, утратившей всякое нравственное чувство, и в конце концов оставила после себя вредные следы как для Белоруссии, так и для русского общества». Из репрессий против белорусов в 60-х годах следует отметить запрет печатать книги на белорусском языке.
В 1905 году, вместе с другими свободами, дарованными населению России, и белорусам было позволено печатать книги и газеты на родном языке.
Завершая краткий обзор истории нашей родины, бросим ещё раз взгляд в далёкое прошлое и посмотрим, как развивалась культура в нашем народе. Просвещение начало распространяться у нас с принятием христианства и вместе с ним ширилось не только среди князей и духовенства, но доходило и до «простого» народа. Пришло ли к нам христианство через Киев, когда его принял Владимир, или, может быть, гораздо раньше через Скандинавию, — это ещё не разгадано, но несомненно то, что в Полоцке и Турове (Тураў) епархии появились очень рано, а во время крещения Киевской Руси у нас уже знали христианские догматы, были уже монастыри. Епископская кафедра в Смоленске была основана гораздо позже, что указывает на меньшую просвещённость в нём по сравнению с Полоцком и Туровом, но всё же этот город имел высокую для тех времён культуру. Лучше всего это видно из жизнеописания Климента Смолятича. Как говорит летопись, Климент «был книжником, каких мало».
Рисунок: Ф. Богушевич.
В 1147 году собор поставил его в митрополиты за его учёность. Климент написал много книг, но до нашего времени нашли лишь одно его послание, написанное старому товарищу, смоленскому пресвитеру Фоме. Из послания мы видим, о чём и как думали тогдашние просвещённые люди в Смоленске. Выходит, что Климент и его сторонники, чтобы истолковать Священное Писание, опирались на сочинения греческих писателей и философов: Гомера, Платона, Аристотеля и др. Против них выступал некий Григорий, тоже смоленский «книжник», который держался Священного Писания слово в слово и вольного толкования не допускал. И та, и другая сторона читали в подлиннике (по-гречески) разных греческих писателей. Одним словом, в XII веке белорусская культура стояла очень высоко. С того времени она ещё очень долго не только не приходила в упадок, но всё развивалась, так что, когда Белоруссия объединилась с Литвой, Литва, не имея своей культуры, приняла белорусскую, и старобелорусский язык стал для Литвы тем, чем теперь для наших панов является польский: по-белорусски говорили князья, бояре, на этом языке писались документы, вершились суды; на нём же сносились с заграницей, на нём писались законы. И так было вплоть до XVII века. Уже в XVII веке белорусская шляхта, отошедшая к польской культуре, не заботилась о своей, а позволяла всему родному, как старой постройке, понемногу разрушаться. На протяжении всего этого столетия белорусский язык теряет свои права, и дошло даже до того, что в 1696 году сейм постановил изгнать белорусский язык из государственного употребления. Однако белорусский язык ещё долго оставался в церкви и костёле и был запрещён, как мы уже знаем, указом 1839 года.
Лучшей мерой культуры всякого края служит просвещение; и вот, если посмотрим на число книг, изданных для нашего края и родственной нам Украины, вместе с которой с древнейших времён и до XVIII и даже начала XIX века мы пользовались общей литературой, то по числу изданных книг, как подсчитывает известный библиограф Эстрейхер, мы занимаем не последнее место. Так, до введения гражданского шрифта было издано книг славянскими буквами (кириллицей) всего 1737; из этого числа было изданий:
| Издания | Число |
|---|---|
| напечатанных по-белорусски и по-украински | 897 |
| славянских, напечатанных для Белоруссии и Украины | 144 |
| по-русски и славянских, напечатанных для России | 556 |
| для южных славян | 140 |
Наибольший расцвет белорусской литературы (церковной) приходится на XVI и XVII века. Позднее белорусское начало было вытеснено польским.
Став языком крестьянства, у которого уже не было своей интеллигенции (— и даже духовенства, ибо оно сперва вслед за шляхтой тянулось к польскому, а потом к русскому), белорусский язык начал понемногу хиреть и терять свою прежнюю гладкость и богатство. К концу XVIII века все те перемены, которые переживала Белоруссия, сложились в поворот к своему родному, в зачаток народного возрождения. В начале XIX века появляется уже рукописная белорусская литература, которая, расходясь в сотнях переписанных экземпляров, будила национальное чувство; но тяжёлые условия, в которых жил край, не дали этим зачаткам развернуться в движение к национальному возрождению. Все живые силы края были поглощены борьбой за интересы то польской, то русской нации, либо православия и католичества, и эта борьба делила белорусский народ на две враждебные партии с великим вредом для национального самосознания.
«В море этих национально-религиозных распрей, — пишет покойный С. Полуян в своём неоконченном труде «Белорусская литература в её типичных представителях», — белорусский народ игнорировали, и все попытки национального самоопределения тонули в этом море, как незаметная «цеча» (течение). Ибо каждая из заинтересованных сторон силилась научными доводами подкрепить свои притязания на Белоруссию. Отсюда и проистекал интерес ко всему белорусскому. А однажды пробуждённый интерес не захотел навсегда оставаться слугой в руках заинтересованной стороны; он начал жить сам по себе, независимо от каких бы то ни было тенденций».
Рисунок: Янка Лучина (Неслуховский).
Первым более крупным произведением на белорусском народном языке, как и на Украине, стала перелицованная «Энеида», написанная Маньковским; собственно, это была ещё не литература, а как бы продолжение всё той же «этнографии». До нас дошёл лишь небольшой отрывок этой поэмы, да и тот очень плохо записанный, ибо вместо чистого белорусского языка, на котором должна была быть написана эта вещь, дошедшая до нас запись представляет собой какой-то «жаргон» без всякой литературной ценности. Написана эта вещь была около 1790 года на Смоленщине. — Во время польских восстаний повстанцы обращались к белорусскому народу — как к значительной силе, которая могла бы им пригодиться, — с воззваниями на белорусском языке. В 1840 году в Париже вышла книжка Рыпинского «Белоруссия». Книжка эта по своим взглядам совершенно польская, но автор по месту рождения считал себя белорусом. Через несколько лет тот же самый автор издаёт другую книжку — «Niaczyścik, bałada białoruska». Далее, известный белорусский этнограф Ян Чечот в Вильнюсе в 1844 и 1846 годах издаёт две интересные книжечки, в которых поместил несколько оригинальных песен на белорусском языке («Piosnki wieśniacze z nad Niemna i Dźwiny»). Но всё это были лишь пробы. Собственно говоря, отцом новой белорусской письменности был Дунин-Марцинкевич, живший в пятидесятых годах прошлого века.
Он первым начал писать чистым белорусским языком, и в этом его великая заслуга, этим он стяжал себе бессмертное имя в белорусской литературе. Одну из пьес, написанных Марцинкевичем по-белорусски, в пятидесятых годах играли в минском театре; это была «Селянка», комедия в 2 действиях. (Издана в Вильнюсе в 1846 году. Музыку к ней написал Монюшко.) Кроме того, он написал «Гапон», «Вечерницы», «Купалье», «Щировские дожинки» и перевёл с польского «Пана Тадеуша». В это время, кроме Марцинкевича, по-белорусски писали Даревский-Вериго, Барщевский, Сырокомля (Кондратович), К. Буйницкий, В. Коротынский и др. Но голос всех этих писателей не был голосом народа, поэтому, за исключением произведений Марцинкевича, сочинения других писателей составляют большую редкость и совершенно неизвестны широкой публике.
Подлинным народным певцом-поэтом был Ф. Богушевич. Жил он во время величайшего затишья в общественной жизни, однако не поддался общему настроению и старался будить свой народ, призывая его горячим словом «не замереть». Печатать тогда в России белорусские книжки было нельзя, поэтому автор свою «Белорусскую дудку» печатал за границей. Поднимал он в своих стихах, казалось бы, такие простые, такие повседневные вещи, но темы его были той живой раной, которая болела у каждого белоруса, как богатого, так и бедного; поэтому произведения Богушевича в тысячах переписанных экземпляров расходились по всей Белоруссии, и теперь нет такого уголка в нашем крае, где бы не знали его стихов, таких как «Крестины Мацюка», «На суде» и другие. Из книжек, изданных Богушевичем, наибольшей популярностью пользуется «Белорусская дудка», выдержавшая два издания за границей и одно в России; за ней идут «Смык белорусский», «Скрипочка» и «Тралялёночка».
Фр. Богушевич — это первый художник белорусского слова; второй после него певец художественного склада — это Янка Лучина (Неслуховский). Из его произведений вышла небольшая книжечка «Вязанка». Эти два певца, Фр. Богушевич и Неслуховский, закладывают уже прочный фундамент для дальнейшего развития белорусской литературы.
Так мало-помалу начало расти белорусское национальное движение. В 70-х годах прошлого века начинают печататься за границей белорусские социалистические книжки — в Швейцарии и Англии. В 80-х годах уже в крупных городах, где есть университеты, начинают организовываться белорусские студенческие землячества, как, например, в Петербурге, Москве, Харькове, Риге. Московский кружок в 80-х годах издал даже книжечку «Сигнал», перевод с русского (Гаршина). В 90-х годах делаются попытки создать популярную литературу для народа. Но настоящее белорусское движение начинается лишь с 1903–4 годов, когда словно новый ветер повеял над Россией и навеял любовь к народу, к его жизни, а у белорусов — и к его истории, языку. И вот среди белорусов-студентов в Петербурге поначалу отдельные люди начали хлопотать о том, чтобы издавать газетку. Издавать газету легально не было возможности, поэтому выпускали два раза в год «Колядную» и «Пасхальную писанку», которая, хоть и не могла, по правде говоря, удовлетворить духовных потребностей ни общества, ни молодёжи, но бросала «клич, что жива Белоруссия», собирала вокруг себя людей, которые готовились к борьбе за свою независимую культурную жизнь, будила любовь к родному слову, к родному, загнанному народу. И когда в 1905 году было позволено издавать газету, за работу сразу взялось общество сознательных людей, чтобы бороться за национальное будущее и национальную культуру с твёрдой верой, что 8-миллионный белорусский народ пробудится от вековечного сна и сам пойдёт за культурной добычей, сам построит себе лучшую долю и не как загнанный пасынок, а как равный и родной брат сядет когда-нибудь в семье славянской.