Часть четвёртая. От Люблинской унии до Брестской унии: русский перевод
Ополячивание знати, иезуиты в Вильно и Полоцке, Стефан Баторий, православные братства, речь смоленского каштеляна Мелешко на сейме 1589 года. С. 41-62. Полный литературный перевод на русский.
Соединение Литовско-Русского государства с Польшей при Ягайле было не слишком прочным. Белоруссия почти 200 лет еще отстаивала свою обособленность, но эта обособленность при совместной жизни белорусского боярства с поляками стиралась шаг за шагом, и к концу XVI века белорусское шляхетское сословие всё больше и больше ополячивается. С этого времени начинается ополячивание и части среднего сословия. Люди высших сословий, принимая польскую культуру, совсем отрывались от своего народа; народ этот становился для них чужим со всеми своими бедами и невзгодами. Во втором-третьем поколении ополяченные белорусские князья и бояре совсем забывали о своем белорусском народе и умножали силу и значение поляков в своем крае, сами распространяли польскость. Простой народ, как в те времена его называли, «посполитый», был предоставлен самому себе, и этот народ сумел сберечь свой старый язык, обычаи, но не имел сил сохранить, отстоять и распространять старую культуру.
В то время грамотность распространялась лишь в высшем и среднем сословии. Школы были заведены только при монастырях, и народу трудно было найти к ним доступ. Богатая молодежь, как мы уже знаем, за высшим образованием ездила за границу, а для бояр и шляхты среднего достатка главной школой были дворы белорусских князей. Это были школы общественной жизни, но они оказались вредными для белорусского национального дела, ибо при дворах князей-ренегатов польщина вытесняла всё белорусское и воспитывала граждан-ренегатов. Чтобы лучше понять, чем были эти школы — дворы белорусских князей и вельмож, надо вспомнить, что каждый князь, каждый вельможа имел в те времена свое войско, каменные крепости — замки; а при их несметном богатстве все мелкие бояре и шляхта были от них зависимы. Состоять при дворе князя Слуцкого, Ходкевича, Радзивилла, Сапеги и им подобных считалось не только великой честью, но и обеспечивало будущее, ибо многие либо оставались урядниками (чиновниками) при этих дворах, либо получали выгодные аренды. Радзивиллы одной только линии князя Николая Черного владели 61 городом, 6 замками и 1321 деревней. Князья Острожские уже в XIV и XV веках славились своим богатством. Потом эти богатства стали попросту несметными благодаря бракам. Достаточно сказать, что великий гетман князь Константин Константинович Острожский имел годового дохода со своих имений одиннадцать миллионов злотых, а двор его состоял из двух тысяч человек шляхетской молодежи. Лишь четвертая часть имений кн. К. Острожского, перешедшая к князю Янушу (брату), каштеляну краковскому, состояла из 72 городов и местечек, 2452 деревень и множества застенков и хуторов.
Не одни Радзивиллы и Острожские славились богатством. Хотя и не в такой мере, но всё же богатством и значением славились князья Олельковичи, Слуцкие, кн. Четвертинские, кн. Чарторыйские, кн. Огинские, кн. Пузыны, кн. Гедройцы, кн. Сапеги, кн. Сангушки, кн. Соломерецкие, кн. Полубинские, кн. Друцкие-Любецкие, Соколинские, Подберезские, а также Ходкевичи, Войны, Слушки, Кишки, Тышкевичи и другие.
Белорусские князья жили больше всего при великокняжеском дворе в Вильнюсе, а также и в Кракове, когда великий князь находился в своей польской королевской столице. Какое большое значение имели эти белорусские князья и магнаты в Кракове, видно уже из того, что в Кракове белорусская типография была открыта раньше польской. Известно, что первая печатная книга (Библия Гутенберга) издана в 1455 году в Нюрнберге (Нюрэнбэрг), а на 28-й год после первой печатной книги стали выходить уже и белорусские церковные книги. В 1483 году в Кракове напечатана первая белорусская книга „Триодь цветная“, а в 1491 году, также в Кракове, Фиоль, родом из Германии, печатал уже вторую белорусскую книгу „Октоих“.
Польская типография в Кракове была открыта в 1505 году, то есть на 22 года позже белорусской. Мы не хотим сказать, что поляки в те времена стояли по просвещению ниже белорусов, но этот факт указывает на высокую культуру белорусского народа, которому печатные книги были нужны уже в те времена, когда по всей Западной Европе печатное слово едва только начинало распространяться.
Из славянских народов первыми напечатали Библию чехи в 1488 г., второй по очереди была белорусская Библия, напечатанная в 1517 году в Праге;
Рисунок: Отрывок Литовского статута 1588 г.
Але самого Бога и его светую справедливость и право посполитое и сумненье свое передъ очыма маючы, тежъ роковъ николи не омешкиваючи кром великое правдивое зложное хоробы а якъ на томъ справедливе присегаю, так ми Боже поможы, А естлибы не справедливе Боже мя убій. А писаръ земъский маетъ по руску (по-белорусски) литерами и словы рускими вси листы выписы и позвы писати а не иншимъ езыкомъ и словы, а присягнути маетъ на врад свой. третьей — крайнская в 1555 году. Литовская Библия печаталась в 1590 году в городе Кёнигсберге (Кенігсбэрг), латышская — в 1587 году в Риге (Рыга).
Первая белорусская Библия была переведена с латинского языка на белорусский Франциском Скориной из Полоцка. Видимо, тогдашняя краковская белорусская типография была слишком мала для печатания Библии, поэтому Скорина поехал печатать ее аж в чешскую Прагу, где и начал печатание в 1517 году, а работал там до 1520 года. Между тем в Вильнюсе стараниями Бабича, бурмистра г. Вильнюса, была основана большая типография. Тогда Скорина вернулся в Вильнюс и здесь уже закончил печатание Библии в 1525 году.
Кроме Библии Скорина издал еще несколько других книжек: „Канонник“, „Псалтирь“ и др.
Бабич около 1575 года передал свою типографию братьям Мамоничам, родом из Могилёва (Могілеў). Известны два брата Мамонича: Кузьма, виленский бурмистр, и Лука, подскарбий (казначей) Вел. кн. Литовского, а также сын Кузьмы, Леонтий, называвший себя королевским типографом. В этой типографии без перерыва печатались белорусские книги вплоть до XVII века. В ней был напечатан и „Статут Литовский“ по-белорусски под редакцией знаменитого канцлера Вел. кн. Литовского Льва Сапеги, и много разных других книг. Польская типография в Вильнюсе была основана в 1576 году — на 51 год позже белорусской.
В XVI веке белорусские типографии существовали уже во многих городах. Так, князь Николай Радзивилл Черный основал в 1562 году белорусскую типографию в Несвиже. К старейшим белорусским типографиям относятся типографии в Любче (Любча), Слуцке, далее идут типографии в Заславле (Заслаўль), Могилёве, Полоцке, Минске, Пинске, Заблудове (Заблудаў), Супрасле (Супрасьль), Евье (Еўе).
Что касается школ при монастырях, то некоторые из них восходят к очень давним временам, как, например, Туровская школа, которая относится к самому началу Туровской епархии (IX века). Затем широко известны были в XI веке смоленские школы, а рядом с ними с давних времен открывались школы: в Полоцке — основанная св. Параскевой, в Пинске, Мозыре, Слуцке и Минске. Из славных людей, вышедших из этих школ, известны: из Туровской школы — св. Кирилл; из Пинской — Митрофан-летописец; из Слуцкой — иерей Евгений, а из Минской школы выводят певца о полку Игореве.
Письменность на белорусском языке больше всего развилась со второй половины XVI[?] века. Высшие сословия начали уже учиться польскому и латинскому языкам, но средние сословия, городское и шляхетское, писали, читали и говорили на родном своем белорусском языке. Что просвещение было поставлено широко, доказывают нам типографии, которых было густо во всех уголках Белоруссии. Во время реформационного движения князь Николай Радзивилл Черный основал кальвинскую гимназию в Слуцке; кроме того, открылись кальвинские школы в Новогрудке, Несвиже, Заславле, Орше, Минске, Свислочи (Сьвіслач), Шклове, Витебске. Одновременно с этим для белорусов были основаны братствами училища в Вильнюсе, Полоцке, Пинске, Орше и Минске.
Так обстояло дело просвещения, когда в 1569 году в Вильнюс прибыли иезуиты и основали свою коллегию.
Рисунок: Митрополит Иосиф Солтан.
Реформационное движение охватило всю Западную Европу гораздо шире, чем Белоруссию. Чтобы бороться с Реформацией, один испанец, Игнатий Лойола, организовал монахов под названием „societatis Iesu“, или иезуитов. За короткое время иезуиты сумели получить от папы различные привилегии и собрать огромные деньги на свою работу, а главное — набрать в свои ряды людей знатных и ученых, которые, будучи придворными духовниками при княжеских, королевских и магнатских дворах, руководили их совестью, а также людей, стоявших близко к власти. А вместе с совестью руководили и делами государственными. Наибольшее внимание иезуиты обращали на молодежь, которую старались учить в своих школах; так они воспитывали себе сторонников в новых поколениях. В свои школы иезуиты прежде всего завлекали сыновей людей богатых и влиятельных в государстве, чтобы впоследствии иметь как можно более сильных сторонников.
В год Люблинской унии в Вильнюс было послано 5 иезуитов. Приехав в Вильнюс, иезуиты первым делом постарались основать «коллегиум» — школу для молодёжи. Но кальвинисты и лютеране крепко держали в своих руках тогдашнее просвещение, так что поначалу в иезуитские школы никто не хотел идти; однако позднее, как только удалось собрать первых 15 учеников, слава иезуитской школы стала быстро расти. Самыми сильными противниками иезуитов были кальвинисты, потому что все это были люди весьма учёные. Чтобы высмеять кальвинистов, иезуиты стали устраивать публичные представления, иногда даже на рыночных площадях; в этих представлениях они выводили на сцену лютеран и кальвинистов в самом смешном виде. Представления имели огромное значение для народа. На третий год после приезда в Вильнюс иезуиты получили уже костёл св. Яна. На восстановление этого костёла они потратили много денег, завели прекрасную музыку и хороший хор, и потому народ всё большими и большими толпами стал ходить в иезуитский костёл и слушать их проповеди. Таким образом иезуиты понемногу расширяли своё влияние на народ; число приверженцев реформации год от года уменьшалось. Не прошло и пяти лет с приезда иезуитов в Вильнюс, как они в одном только Вильнюсе сумели обратить в католичество около 6 тысяч человек, и среди них несколько знатных белорусских родов: Ходкевичей, Радзивиллов, Сапег и других.
Выходит, что распространению католичества в Белоруссии невольно во многом помогло реформационное движение. Белорусские князья и бояре издавна принадлежали к православной вере, — на почве этой веры за долгие столетия уже сложились обычаи и нравы, сложилась восточно-греческая традиция, ибо православная вера пришла на Русь из Греции. Реформационное движение было целой революцией в жизни Белоруссии, оно сдвинуло с места все мысли, все обычаи и традиции народа, но было слишком сухим и, можно сказать, слишком опиралось на один лишь человеческий разум, чтобы удовлетворить людей славянского племени, которые, обладая богатой фантазией, ждут и от веры таинственности и блеска. Сдвинутые со своих исконных традиций, белорусские бояре искали новой опоры. Между различными верами шла борьба не на жизнь, а на смерть — победа доставалась сильнейшему. Иезуиты оказались сильнейшей стороной, и они одолевали других.
Через три года после соединения Литовско-Русского государства с Польшей Сигизмунд Август умер. После смерти Сигизмунда Августа не осталось никакого потомства. Поэтому шляхта решила избрать себе короля и при этом разделилась на несколько партий. Одна из литовско-русских партий хотела возвести на престол Фёдора, сына московского царя Ивана Грозного. Главным сторонником Фёдора Иоанновича был Глебович, каштелян минский; главным противником был Ян Ходкевич, имевший огромное влияние в государстве. А ещё большими противниками были те из бояр, что бежали из Московского княжества из-за различных зверств Ивана: князь Курбский, Тетерин, Сарыхозин и др. Они распространяли дурные вести об Иване и наводили на всех страх, рассказывая о разных тиранствах Ивана Грозного. Фёдор был известен своим слабым характером. Но Иван не согласился отпустить его в Польшу, потому что сам хотел быть избранным польским королём. Тогда шляхта на сейме избрала Стефана Батория (1576 г.). Понятно, что между Иваном и Баторием при таких обстоятельствах согласия быть не могло; обе стороны готовились к войне. Иван строил крепости у озера Усвяты (Усьвяты), в том месте, где река Улла впадает в Двину (Дзьвіна), а также в Полоцком и Лепельском (Лепэльскі) уездах построил крепости Копец (Капец) и Сокол (Сокал). В то же самое время Баторий спрашивал шляхту на варшавском сейме о войне с Москвой. Сейм постановил начать войну. Баторий письмом известил Ивана о войне и одновременно приказал своим войскам собираться в Свирь (Сьвір), куда и сам приехал в начале 1579 года.
Рисунок: Король Стефан Баторий.
Здесь он долго раздумывал, куда пойти: на Псков или на Полоцк? Полоцк был хорошо укреплён, и взять его было труднее, но Баторий направил войско на Полоцк под командованием Николая Радзивилла и других воевод. Сам Баторий с другой частью войска двинулся на Дисну (Дзісна).
Полоцк издавна славился своими крепкими замками, а было их тогда в Полоцке два: верхний — острог и нижний — стрелецкий замок. Таким образом, Полоцк состоял из трёх частей: верхнего и нижнего замков и самого города, называемого Заполотьем (Заполоцьце). Осада началась в начале августа со стороны Заполотья. Московское войско, не надеясь удержаться в этой части города, сожгло её и само заперлось в верхнем замке. Тем временем Баторий вёл подкопы, которые довёл до самой Полоты, не переставая стрелять из пушек. Осада была очень трудной. Из-за дождливой осени нигде не было сухого места, даже в королевском шатре; реки, очень широко разлившись, заливали подкопы. Обозы с продовольствием тонули в грязи, лошади издыхали от изнурения и голода, да и войску Батория часто приходилось голодать. Московское войско смело оборонялось, и не было надежды скоро взять город. Тогда Баторий вызвал охотников, которые согласились бы взобраться на крутую гору и поджечь стены крепости, обещая им за это богатые награды. Долго мучились охотники, но в конце концов им повезло: настала прекрасная сухая погода. С пылающими смолистыми факелами бросились они к стенам крепости; многих[?] из них перебили, но другие дошли, и вскоре загорелась часть стены, которая горела всю ночь и весь день, несмотря на то что изнутри от пожара оборонялись как могли. В стене образовался проход.
Рисунок: План г. Полоцка XVI века.
С давних времён старый Полоцк широко славился своим богатством, торговлей и несметными сокровищами своих церквей. Знало об этом и венгерское войско, которое помогало Баторию. И вот венгры без ведома короля решили ворваться в Полоцк ночью, чтобы награбить себе всякого добра. Как задумали, так и сделали: в полночь поднялись, подкрались, бросились через пылающую стену в замок и были встречены залпом всех пушек разом. Московское войско ждало нападения из этого пролома и приготовило здесь много пушек. Ночью поднялась всеобщая тревога; осыпаемые огнём и пулями, венгры всё-таки пробивались и ворвались в крепость. Сам король был при этой битве, стараясь навести хоть какой-нибудь порядок. Московиты отбили нападение, потушили пожар в крепости, но неприятель сделал новые окопы, уже гораздо ближе к стенам, и оттуда снова поджигал стены. Ещё несколько дней оборонялись московиты, задыхаясь от дыма и жара, но, вконец измученные, сдались. Король обещал тем, кто захочет вернуться в Московию, свободный проезд, а тем, кто захочет остаться, — свободную жизнь на месте. При выходе московских войск из Полоцка сам король следил за тем, чтобы московскому войску не было причинено никакой обиды.
Нелегко пришлось Баторию завоевать Полоцк. Храбро оборонялось московское войско в крепости, проявляя немалое мужество. Но больше всего затрудняла войну нехватка продовольствия для войска. Продовольствие можно было доставлять только по Двине со стороны Дисны, потому что весь край более чем на 50 вёрст вокруг Полоцка представлял собой лесную пустыню. За 17 лет Иванова владычества в Полоцкой земле на тех местах, где когда-то были нивы, вырос лес. Точно так же со стороны Пскова и Великих Лук (Лукі) более чем на 25 миль простиралась лесная пустыня с развалинами деревень и пепелищами местечек. К тому же немало мешала осенняя распутица.
Как только московское войско вышло из города, начался грабёж. Особенно падки на полоцкие богатства были венгры, которые слышали о золотых ризах, усыпанных драгоценными камнями, на иконах в полоцких церквах. Однако они обманулись. Все полоцкие богатства Иван давно уже вывез в Москву. Поэтому солдаты со злости старались уничтожить всё, чего нельзя было взять с собой. Во время этого грабежа погибло огромное книгохранилище (библиотека), в котором находилось очень много редких летописей и ценных рукописей, даже переводы Священного Писания, написанные рукой братьев Кирилла и Мефодия, апостолов славянских. Иные говорят, что тогда же погибла там и летопись Кривичско-Полоцкой земли.
Баторий дал разорённому Полоцку много различных привилегий, в том числе и православным жителям Полоцка.
Затем были взяты крепости московского князя Сокол и Суша. Иван, видя, что с Баторием ему не справиться, в 1582 году согласился на перемирие на 10 лет. Вся Ливония, Полоцк и Велиж (Веліж) остались за Баторием.
В 1498 году в Полоцке был построен монастырь для бернардинцев. Когда Иван взял Полоцк, он разорил этот монастырь. Баторий, при котором во время войны в обозе находилось несколько иезуитов, за их помощь раненым основал для них в Полоцке костёл, «коллегиум» и монастырь. А чтобы обеспечить им и будущее, Баторий отдал иезуитам около 400 различных усадеб, которые прежде принадлежали православным монастырям. Таким образом будущее иезуитского коллегиума и монастыря было вполне обеспечено. Первым ректором Полоцкого иезуитского коллегиума был известный проповедник и польский патриот Пётр Скарга.
Утвердившись в Полоцке, сердце Белоруссии, иезуиты вскоре начали распространять католичество в этом крае. Работа была очень тяжёлой. Поначалу иезуиты на каждом шагу встречали препятствия в своей работе. В самом Полоцке иезуиты встретили сильное сопротивление как со стороны православных, так и со стороны кальвинистов. Полоцкий воевода Дорогостайский, убеждённый кальвинист, всячески мешал иезуитам. Баторий им покровительствовал, но в то же самое время придерживался справедливости в делах веры и, признавая широкую свободу совести, не допускал, чтобы из-за веры одни люди притесняли других. Баторий знал, что иначе управлять государством, в котором было несколько разных вер, невозможно. Иезуиты поначалу думали, пользуясь победами Батория над Москвой, обратить в католичество и Московское царство или хотя бы заключить с Москвой церковную унию, но эту мысль им не удалось воплотить в жизнь. Да и сами иезуиты скоро поняли, что обратить в католичество Московское царство никак нельзя; зато они видели благоприятную почву для унии церквей в Белоруссии. Трудно было поначалу обратить в католичество даже боярство и шляхту; из шляхты в католичество переходили только кальвинисты и лютеране. Белорусское боярство и шляхта, не последовавшие за реформационным движением, не спешили менять веру, потому что пользовались всеми правами наравне с католиками. Правда, высшие должности в государстве король раздавал своей властью и при этом мог обойти некатоликов, но мелкие бояре и шляхта и без того никогда сенаторских мест не занимали, так что и по этой причине не было нужды менять веру. Зато православное духовенство видело в католичестве опасных для себя противников, потому что католическая церковь была лучше организована. Понемногу начиналась и росла борьба за веру, в которой немалую роль играли нешляхетские сословия: мещане и крестьяне. Священником мог стать каждый — как мещанин, так и крестьянин. Знания, необходимые для духовного звания, православным было легче приобрести, потому что не нужно было учить латынь и другие науки; достаточно было уметь читать по-славянски и знать обряды, чтобы стать православным священником. Поэтому православное белорусское духовенство не отделялось от своего народа, ибо оно выходило из этого же самого народа и было с ним тесно связано; к тому же и 500-летняя православная традиция в самом народе была великой силой.
Рисунок: Гора Батория в Беловежской пуще.
Хорошо поняли все эти обстоятельства иезуиты, и вот, вместо того чтобы сразу обращать белорусов в католичество, они снова подняли мысль о церковной унии с Римом. Польский иезуит Пётр Скарга, подхватив мысль об унии, написал и издал книжку «О единстве Церкви Божией» (1577 г.), в которой доказывал, что в то время, когда Владимир, князь Киевский, принимал христианство, патриарх Константинопольский св. Игнатий был в единстве с Римом, а значит, и новая церковь на Руси родилась и жила в единстве с Римом в течение долгого времени. Когда в 1054 году константинопольский патриарх Михаил Керуларий окончательно отделился от Рима (это был второй раз, а первый разрыв с Римом произошёл при патриархе Фотии, но потом церкви снова объединились), Русь отказалась признать этот раскол. А Ярослав Великий, князь Киевский, принимал у себя римских послов, которые, предав проклятию М. Керулария, возвращались в Рим.
Баторий стремился к тому, чтобы сделать из Польши сильное государство, а это было возможно лишь тогда, когда во всём государстве была бы одна вера, и потому он весьма сочувствовал мысли о церковной унии. Но завершения этого дела он не дождался, потому что в 1586 году умер (в Гродно). После смерти Батория сейм избрал польским королём шведского королевича Сигизмунда Вазу (который считался в Польше III, а в Литве и Руси IV). Сигизмунд IV был человеком недальновидным; будучи сам католиком, он благоволил католичеству и позволял господствующей вере притеснять другие веры — особенно православную. Сельский народ, не примкнувший к реформационному движению, остро почувствовал творимую над ним обиду. Найдя поддержку у мещан, крестьяне стали объединяться в братства для защиты своей веры.
Рисунок: Богдан Стеткевич.
Начало братств в Белоруссии восходит к языческим[?] временам. Поначалу это были скромные сельские и городские организации, по большей части ремесленные и профессиональные, но когда началось реформационное движение, оно захватило и эти братские организации, которые ощутили потребность в просвещении. Под натиском католичества это движение стало всё шире разрастаться. К братствам присоединялись и люди других сословий, и за братским пиршественным столом сидели вместе князья и бояре, мещане и простые крестьяне. Это сближало людей разных сословий в борьбе против их общего врага. Видя обиду, наносимую их вере, сильные люди из князей и бояр взяли опеку над ней в свои руки, чему немало способствовали те широкие права, которыми они пользовались в Польской Речи Посполитой, и то влияние, которое некоторые из них имели в государстве.
Прежде всего нужно было дать высшее образование православному духовенству, которое, как мы говорили, по большей части не имело никаких высоких познаний. Светские люди из высших сословий видели эту недостаточную образованность православного духовенства и старались как-нибудь помочь делу. Больше всех потрудился над просвещением православного духовенства князь Константин Острожский — как мы уже знаем, богатейший человек не только среди русских, но и среди польских князей и панов. Он первым постарался дать духовенству это высшее образование и для этого основал в городе Остроге духовную академию. Не желая брать профессоров из числа католиков, он с большими издержками выписывал профессоров из Греции и Германии. Кроме школы, князь Острожский основал обширную библиотеку и типографию. Мелкая шляхта, следуя примеру мещан и крестьянства, тоже начала трудиться для национального и религиозного дела, поддерживая Острожского.
Поскольку государственной верой была католическая, делом православной веры должно было заняться само общество. Опеку над церквями брали на себя либо частные лица, либо целые организации — братства, и такая опека называлась патронатом. Князь Острожский был патроном более чем 600 церквей. Где не было богатого патрона, там опекали церковь все, кто жил в этом приходе, и весь приход составлял братство. За короткое время всё православное население нашего края было объединено в братства, которые сносились между собой через выборных депутатов и помогали друг другу чем только могли. К концу XVI века эти братства достигли большой силы и богатства; богатые из братчиков часто отписывали огромные деньги на нужды братств. В то время братства были единственными сильными общественными организациями, неуклонно стремившимися к одной общей цели. Число их из года в год увеличивалось; каждое братство имело своих священников, свою кассу, свою церковь и даже право патроната над несколькими церквями и монастырями. Члены братства сходились в назначенные дни на общие собрания и там, разобрав дела своего братства, переходили к общим делам церкви. Ремесленники, купцы, крестьяне и бояре вместе совещались, как исправить нравы, распространять просвещение и т. д. От слов перешли к живой работе. Виленское братство вскоре уже имело свои школы, типографии, своих проповедников и учителей, выписанных из-за границы.
Во всех крупных братствах по городам и в богатых монастырях среди братчиков нашлись люди энергичные, умные и учёные, которые руководили всей братской работой. Они взялись за перо и печатный станок, ставший самым мощным оружием в их руках. Два магната — Ходкевич и Острожский — немало содействовали распространению типографий в Белоруссии. Поначалу издательская деятельность братств ограничивалась печатанием богослужебных книг. Печатали также и писания святых отцов церкви, переводя их на белорусский язык.
Рисунок: Григорий Ходкевич.
Размах реформационного движения к концу XVI века начинает ослабевать; одновременно с этим и борьба между православием и католичеством выдвигает как с одной, так и с другой стороны ревностных сторонников той или другой религии, хотя рядом с этим люди спокойного нрава всегда были готовы примириться. Так понемногу росла партия, желавшая мира. На почве той реакции, которая в это время всё шире разрастается в обществе, до смерти уставшем от бесконечных споров и ссор из-за веры, вырастала и мысль о религиозной унии. В лоне самой православной церкви в Белоруссии шла борьба между братствами и высшим духовенством. Братства часто вмешивались в частную жизнь владык, а важнейшие братства, утверждённые константинопольским патриархом, имели право даже вызывать владык на свой братский суд. Положение высшего православного духовенства становилось трудным. Глава всей православной церкви, патриарх, живший в Константинополе (Константынопаль) под властью турецкого султана, должен был платить большие подати турецкому правительству, а для этого ему нужны были деньги, и за ними он посылал на Русь. Патриаршие посланцы иногда налагали высокие поборы на русских владык, которые сами по себе не были людьми богатыми, и это было для них немалым бременем. А в то же самое время владыка, глава местной церкви, зависел от простых крестьян и ремесленников, которые через своих депутатов на соборах публично указывали на недостатки и провинности владык, писали доносы патриарху. Эта зависимость духовенства от частных лиц появилась в Белоруссии не вдруг, а была старой формой западнорусской церкви, но только теперь все эти «посполитые» люди из братств стали широко пользоваться своим правом. В то же самое время иезуит Скарга высказывал в своей книге мысль, что епископ (владыка) — это прямой посредник между Богом и людьми, за которым миряне должны идти, как овцы за пастырем, и не допускать даже мысли о контроле над главой церкви. Такие мысли нравились владыкам. Мысль о церковной унии, как уже было сказано выше, естественно вырастала из сложившегося на Руси положения. Такой известный столп и опора православия, как князь Острожский, в своё время искренне помышлял о церковной унии. Только причина, по которой Острожский хотел унии церквей, отличалась от тех причин, которые имели для этого православные западнорусские владыки. Мысли Острожского, как можно видеть из сеймовой борьбы шляхты за унию, поддерживает и виднейшее боярство. Причиной приверженности Острожского и его сторонников к унии церквей была мысль о сильной национальной церкви, которая, сближаясь с Западной Европой, тем самым могла бы растворить в себе все реформационные секты и оградить себя от деятельности иезуитов на украинско-белорусских землях. Православные в Белоруссии не раз объединялись с реформатами, чтобы бороться против католичества. Таким образом, мы видим в деле унии два направления: одно — высшего духовенства, которое желало независимости от светской власти, и другое направление — национальное. Первое направление имело своей целью скорее личную выгоду и было готово на всё; второе стояло на национальной почве и, если делало уступки, то требовало уступок и для себя, а сторонники этого направления добивались открытого собора с правом участия в нём мирян. Делом соединения церквей занимались иезуиты, и они выбрали более податливую для себя сторону — высшее духовенство, на которое и решили опираться, проводя унию в жизнь. Но иезуиты сильно ошиблись, рассчитывая на духовенство, ибо национальное самосознание жило в народе, и весь народ не мог пойти за духовенством, потому что оно само сознательно шло под начало иезуитов. Да и князь Константин Острожский, видя, что иезуиты смотрят на унию не как на соединение равного с равным, выступил против унии. Острожский если и хотел унии, то хотел её как веры государственной, национальной, и никогда не мог желать унии лишь как переходной ступени от православия к католичеству. А иезуиты за делами веры никогда не видели дела национального.
Брестская уния 1596 года состоялась на собрании как сторонников высшего духовенства, так и сторонников партии Острожского. Общего собора не было: сторонники и противники унии собирались и совещались отдельно. Число сторонников духовенства было невелико, если сравнить его с числом лиц, приехавших на собрание противников. Да и на собрание противников съехалось, помимо духовных, много лиц из шляхты, депутатов от поветов и братств. Собрание сторонников унии провозгласило соединение церквей; собрание же противников не признало этого соединения, потому что народ не давал своего согласия на соединение церквей и не было дозволения константинопольского патриарха. Оба собора разъехались, предав перед этим друг друга отлучению от церкви.
Так в лоне православной русской церкви произошёл раскол. Польское правительство встало на сторону униатов, признав их представителями православной церкви, и отдало униатам всё церковное имущество; но у униатских владык было мало верующих, и большая часть богатых монастырей стояла пустой. Тем временем православие, лишившись своих митрополитов[?] и епископов, начинает при помощи братств кипучую работу на ниве просвещения. Эта работа подняла православное общество на небывалую нравственную и культурную высоту. И вот история Западной Руси с этого времени становится историей народного движения. Культурная работа городского населения, развиваясь, отражается и на сельском населении. Среди шляхты дела обстояли так: та часть шляхты, которая не пошла за реформационным движением, а оттуда — в католичество, бралась за работу в братствах, была политической представительницей православия, поддерживала православную церковь пожертвованиями, строила новые монастыри. А в то же самое время шляхта, не принадлежавшая к братствам, толпами переходила в католичество. Как это происходило, что дети православной шляхты становились католиками, — можем понять из одного дошедшего до наших дней документа: это завещание (отказ наследства) некоего Загоровского, православного волынского пана, который попал в плен к татарам и из Крыма делал распоряжения о своём имении. Загоровский горячо просит опекунов позаботиться, чтобы дети его «не забыли своего русского письма, своего языка, честных и смиренных обычаев и веры», но вместе с тем он просит отдать их в Вильнюс к иезуитам, потому что «хвалят тамошние школы», и хочет, чтобы дети оставались у иезуитов, не выходя из школы семь лет, ибо только таким образом они могут «отполироваться». Нетрудно понять, что за семь лет сделала эта «полировка» с белорусской шляхтой! В католичество перешли даже сыновья Константина Острожского, а его внучка так ревностно покровительствовала католичеству, что ради его распространения притесняла даже православных. Понемногу шляхта оставляет всё родное, белорусское, забывает о деле национальном, место которого занимает дело шляхетства.
Рисунок: Мелетий Смотрицкий.
Так сливалась белорусская шляхта с польской, отрываясь от родной почвы, становилась чужой в родном краю, умирала для национального дела. Эту смерть прекрасно описал Мелетий Смотрицкий в 1610 году в книге «Ѳриносъ» (Плач Восточной Церкви): «Где теперь тот бесценный камень, который носила я вместе с другими бриллиантами на своей голове в венце, как солнце среди звёзд, — где теперь дом князей Острожских? Где и другие бесценные камни венца моего, славные роды русских князей, мои сапфиры и алмазы: князья Слуцкие, Заславские, Збаражские, Вишневецкие, Сангушки?.. (перечисляет ещё 42 знатных рода). Вы, злые люди, (своим ренегатством) совлекли с меня эту драгоценную ризу мою и теперь насмехаетесь над бессильным телом моим, из которого, однако, все вы вышли. Но помните: проклят тот, кто открывает наготу матери своей! Прокляты будете и вы все, кто над этим насмехается. Придёт время, когда все вы устыдитесь дел своих»!
На страже народного дела остались «только из худых и неславных».
Но «худые и неславные» из шляхты всё-таки были шляхтой и имели политическую силу, имели голос, чтобы сказать на сейме своё «Veto» (не хочу, не позволяю). Поэтому, несмотря на фанатичное настроение и огромную силу католической партии, сейм не мог издать ни одного закона против православия. Если и было надругательство, то не по праву, а по силе.
Для лучшей характеристики времён и людей конца XVI века немалое значение имеет напечатанная ниже речь каштеляна (прежний поветовый чин) смоленского Мелешко, которую он произнёс по-белорусски на сейме в Варшаве в 1589 году при короле Сигизмунде III.
«Наияснейший, милостивый король и благосклонные ко мне паны братья!
«Выехав из дому, я помолился Богу, чтобы приехать к вам здоровым, и вашу милость в добром здравии увидеть, и поприветствовать.
«Пришлось мне с вами совещаться, а я на таких съездах никогда не бывал и с королём его милостью никогда не заседал; разве только при покойных князьях наших (тех), что королевствовали, (и тех), что воеводами бывали. Сентенций этих не бывало, попросту прямым сердцем говорили. Политики не знали, а правду, как соль, прямо в глаза бросали.
«Вскоре же короли полюбили немцев больше, чем нас: тотчас всё, что старые, наши, собрали, то всё немцам раздали.
«Наши государи, кроме короля Сигизмунда Августа (того и в люди нечего считать), ибо тот Подляшье (Подлясе) и Волынь погубил, с ляхами меняясь. Но Сигизмунда Первого сладкая память его! ибо тот немцев, как собак, не любил и ляхов с их хитростью очень не любил. А Литву и Русь нашу любовно жаловал, и куда лучше наши при нём жили, хоть и не хаживали в таких дорогих свитах. Иные без штанов, как бернардинцы, гуляли, а рубахи — аж до щиколоток, а шапки — аж до самого пояса нашивали... Дай Боже снова такого часа дождаться и ныне. Я сам, когда по-домашнему одеваюсь, то её милость пани Мстиславская, супруга моя, налюбоваться и наглядеться на меня не может.
«Уж очень-то мы оглядываемся на всё это, милостивые паны братья, и на ту дрянную немецкую штуку, что натворили. А когда же это у них бывало? — В пёстрых нарядах ходят, а денег без счёта имеют, — а что городов и местечек держат, то не шутки! да вон как и втёрлись, и по-польски с нами все отлично умеют говорить, и всё лихое королю пану и Речи Посполитой, как тут было, баламутят. А когда сам немчура идёт или жена его выступает, то сквозь кожу скрипит, шелестит и дорогим мускусом воняет. Когда же к тебе панич приедет, угощай же его досыта, да ещё и жену свою подле него посади, — а он сидит, как бес, надувшись, хмурится, шапкой или шляпой кривляется, с женою перешёптывается да и в ладошку её скребёт. Да кабы такого чёрта кулаком в морду, или по лицу, или по хребту, так, чтобы король его милость не слыхал, — пусть бы такой поганой морды не задирал.
«Помню я короля Генриха, который был с заморской и немецкой стороны, да понял, что мы ему не много давали своевольничать, а немцы его не очень-то перекрикивали; так и он, поняв, что это не шутка, и сам никому не сказавшись, уехал прочь аж в свою сторонку, аж за море ускакал.
«По правде говоря, не так виноват король, как эти советники-баламуты, что при нём сидят да крутят. Много тут таких есть, что хоть кость и наша, однако собачьим мясом обросла и воняет.
Те, что нас дерут и губят, а из-за их баламутства нашему брату поживиться нельзя. Речь Посполитую губят, и Волынь с Подляшьем пропали. Знаю! дошло до того, что ходим как ошпаренные, ибо их боимся и правды не говорим, ещё и льстивыми языками поддакиваем. А кабы такого беса кулаком в морду — забыл бы другой мутить. «И то, милостивые панове, немалый убыток: слуг держим ляхов. Давай же ему платье фалендышевое, корми его сладко (лакомо), а от них службы никакой нет; только, нарядившись, на высоких каблучках к девкам ковыляет да из большого кубка трубит. Ты, пан, за стол — и слуга себе за стол; ты борщик, а слуга-лях на покутнике кусок мяса; ты за бутыль — а он за другую, а если слабо держишь, так он и из рук вырвет; только и стережёт: чуть ты из дому — он тихонько пожалует в гости к твоей жене. И такой чертополох выгнать бы вместе с немцами, что влезли к нам вопреки праву нашему..
«О старинных наших поклонах (податях) смоленских продирайте глаза, скорее, чем об Ливонии (Інфлянты), ибо эти мечники (москали) как влезут, так их и зубилом не выкуришь, как пчёл от мёда.
«Вот обо всём поговорили мы, о разных наших убытках, а и это немалая штука: коней-дрыгантов в конюшне держать — давай же им и летом и зимой овёс и сено, подстилай же им каждую ночь, держи же для них слугу-ляха — конюшего и машталера, а службы от них никакой не спрашивай; а когда ещё лях, как жеребец, станет ржать возле девок, как дрыгант возле кобыл, — приставь же к нему двух литвинов на стражу, ибо и сам чёрт не устережёт.
«И то на свете дурость — часы нам иметь: мне довелось на толкучке в Киеве купить; дали мы за них три копы грошей, а как отослали в Вильнюс на починку, так на пятую копу накрутил вор-заморщик. Добрые у нас часы — петух! который не ошибается и в полночь кукарекает! И то очень страшный убыток — голландских кур держать, кормить их большим достатком и иных птичек жарить. Торты эти корицей, миндалём богато засахаривать. А на моей памяти лакомств этих не бывало. Хороша была гусятина с грибками, утка с перчиком, печёнка с луком или с чесноком, а коли на пышный достаток — каша рисовая с шафраном. Вина венгерского прежде не употребляли, мальвазию скромно пивали, медок и горелочку потягивали, — но денег вдоволь имели, стены крепкие возводили и войну славную крепко и лучше вели, чем теперь.
«И то не к делу. В богатых платьях пани ходят; не знали прежде этих португалей или фортугалей!.. — а подол колышется, а возле подола цепляется, а дворянин, как сокол, на ножку заглядывается, чтобы где ущипнуть сладкого мяса. Поэтому я советовал бы, чтобы жёнки наши в давние застёгнутые казакины одевались, шнурованные, — а сзади носили распорки, а к тому же чтобы на немецкий лад зашивали плюдерки, — не так бы скоро охотники милостивые подкрадывались с любезным бреднем. А теперь хоть с рогатиной на страже стой перед живыми глазами — такого беса не устережёшь!...
«Дальше о чём с вами советоваться, не знаю. Вот вашей милости напоминаю, чтобы всегда (сколько) сенаторов (панов польских, столько же и) литовских при короле его милости было.
«(Может) был бы и я, только королевщины не имею, ибо перед другими не ухватил.
«А что мы говорили — всё правда.
«А Уршулю-королевну (дочь) его милости миленько в ручку целуем, как (и) другие младшие сенаторчики. Не дивитесь, панове братья! — Век веком говорится: — „седина в бороде, а чёрт в чреслах за поясом“ — а — „хорошее зрелище искушает“.
«Не только в Смоленске, но и в Мозыре весь повет об этом давно совет держал, кого бы мудрого к вам на этот съезд (сейм) к этой сентенции отправить. — Меня, сведущего в тех делах, к вашей милости (послали), и дай Господь Бог суметь перед королём его милостью и вами, панове братья, открыть наши советы.
«(Пусть) сказал бы кто из вас лучше, только не баламутя, — и я на том перестану.