Часть четвёртая (окончание). После Брестской унии: русский перевод
Раскол церкви после унии, казацкие войны и восстание 1648 года в Белоруссии с песней о разгроме Пинска, война 1654-1667 годов, упадок Речи Посполитой и разделы. С. 62-83. Полный литературный перевод на русский.
Брестская уния совершилась при полном разладе в обществе и пошла по дороге, которая не имела ничего общего с национальным делом. Это была большая ошибка. Её поняли даже позднейшие католические историки и сетуют на тогдашних «миссионеров», говоря, что они были совершенно непригодны к работе среди белорусов, ибо не опирались на национальное чувство народа, а ополячивали его. Ксёндз Калинка в предисловии к «Житию св. Иосафата» пишет: «и до нынешних времён среди католического духовенства редко встретишь человека, который уважал бы обряд и национальность того народа, среди которого трудится. Им кажется, что сделать человека итальянцем или французом (а у нас поляком) — это лучший способ обратить его. Это ложный взгляд. Все народы созданы Богом, милы Богу, и все они, не теряя своего национального чувства, могут присоединиться к вселенской церкви. Кто об этом забывает, те вредят и себе, и делу веры, ибо сеют среди восточных народов мысль, будто католичество — это лишь средство их денационализации». Так было и в те времена: иезуиты не хотели пойти за голосом народа, не хотели прислушиваться к национальным желаниям и нуждам народа и потому своего дела, несмотря на помощь польского правительства, не смогли наладить успешно и прочно.
Рисунок: Белорусская рукописная Библия XVII века.
Православные при помощи князя Острожского вскоре снова достигли прежнего значения; уния распространялась совсем медленно. Всё зависело теперь от того, признает ли шляхта на сейме за униатами равные с католиками права и уравняют ли униатское духовенство в правах с католическим. Иезуиты стремились к этому, но встретили сильный отпор со стороны поляков, перед которыми были бессильны, и, пожалуй, здесь впервые заметили, что дело веры и дело нации — не одно и то же; могут быть две даже родственные между собой нации одной веры, но они всегда останутся двумя разными нациями. На унию смотрели лишь как на переходную ступень к католичеству; дошло до того, что шляхта переходила прямо в католичество и вместо национального дела ставила себе целью в жизни дело шляхетства, а католические епископы часто унижали епископов униатских. Белорусское духовенство, разделённое Брестской унией на враждебные друг другу части, вело между собой нечто похожее на войну; духовные отбирали друг у друга церкви и имения. В этой борьбе часто случались с обеих сторон обиды и несправедливости; в 1623 году православные, возмущённые полоцким епископом Иосафатом Кунцевичем за насилия, которые он чинил, добиваясь православных церковных имений для униатов, восстали против него и убили его в Витебске. Иосафата как мученика за унию униатская церковь причислила к лику святых. И с этого уже времени уния, овеянная венцом мученичества, начинает распространяться в Белоруссии. Тем временем «дизуниты» (православные), притесняемые за веру в Белоруссии, начинают бежать на Украину (Украйна) к тамошним вольным казацким дружинам, неся туда клич борьбы за веру. Казаки издавна жили на пограничье Польской Речи Посполитой и Турции; состояли они из вольного народа, который не знал над собой никакой власти. Они жили войной, время от времени нападая на турок и татар и вызывая этим войны между Польшей и Турцией. Турция, выведенная из терпения казацкими набегами, не раз готовилась к большой войне с Польшей, желая завоевать заодно и Польшу, и её казаков. Война с Турцией в это время была опасна для Польши, ослабленной религиозными распрями. Чтобы не допустить войны, Польша решила прижать казаков, отбирая у них привилеи короля Батория и все те права, какие они до сих пор имели. Тогда казаки восстали и напали на Польшу. Но гетман Жолкевский разбил их. В плен попал казацкий гетман Наливайко, и, несмотря на обещания поляков не причинять ему никакой обиды, «что и волос с головы не упадёт», всё же его замучили в Варшаве страшной смертью. Шляхта, думая, что казацкую силу уже совсем уничтожила, постановила на сейме в Варшаве считать бунтовщиками всех казаков, которые стояли за свои права и веру, простой народ записать в подданство, а украинской православной шляхте поставили условие, что она должна либо принять унию, либо отречься от своих имений, которые отдавали польским панам. Православные церкви одни позакрывали, другие отдали в аренду евреям. Когда приходилось совершать богослужение, хоронить или крестить, нужно было идти к еврею и платить деньги за то, чтобы он отпер двери церкви. Вольный до сих пор казак, который не хотел принимать унии, считался теперь бесправным разбойником; а если и принимал её, то должен был стать подневольным мужиком и отбывать барщину. Отважный казак и светлый человек, казацкий гетман Сагайдачный, сумел на некоторое время смягчить отношение Польской Речи Посполитой к казакам, но после его смерти снова начали издеваться над казаками. Поляки взятых в плен казаков страшно мучили, а с их гетманов Павлюка и Остряницы с живых сдирали кожу полосами. Казаки старались отплачивать тем же евреям и полякам. С этого времени Украина становится местом, куда бегут все недовольные польским правительством: «дизуниты», крестьяне, бежавшие от подданства, и др.; они начинают выступать как защитники православной веры. Таким образом попрание национального дела на Брестской унии привело к казацким войнам, а с ними понемногу и к гибели Польской Речи Посполитой.
В 1632 году умер Сигизмунд IV; после его смерти польским королём был избран сын Сигизмунда Владислав IV. Владислав смотрел на государственные дела шире, чем его отец; он хотел перестроить внутренний порядок государства, не хотел никого притеснять за веру и даже постарался добиться от сейма некоторых облегчений для дизунитов (православных). Владислав понимал все те обиды, какие чинились казакам на Украине, и очень хотел удовлетворить справедливые желания казаков, но королю не давал воли сейм, состоявший из шляхты. Так что хотя король и сочувствовал Руси, всё же и при нём, так же как и раньше, творились беззакония, а казацкие войны с Речью Посполитой не прекращались. Иначе и быть не могло, ибо в те времена шляхтич считал человеком только шляхтича, обида, причинённая не шляхтичу, обидой не считалась. Но при всём этом шляхта всё же составляла лишь сотую часть всего народа, который стонал под гнётом шляхетского своеволия, под тяжёлой барщиной. Даже сам король не имел никакой свободы, был невольником шляхты. Шляхте он мог давать привилеи, но когда пытался сделать хоть малейшее облегчение в доле самого народа, этого не позволяла шляхта, ибо каждое такое облегчение ограничивало права, а лучше сказать — своеволие шляхты.
Владислав сочувствовал казакам и всему русскому народу, но ничем не мог ему помочь; так, когда однажды казаки жаловались ему на притеснения, он сказал им: «У вас есть сабли — добивайтесь сами своих прав!» — и этим дал понять казакам, что единственная дорога к свободе — это восстание. Казаки верили королю Владиславу и любили его, а потому всё громче начали говорить, что хотят спасти себя и короля из «ляшской неволи».
За год до смерти Владислава случилось на Украине само по себе незначительное происшествие, но оно было той искрой, от которой потом занялся великий пожар. Один шляхтич, Чаплинский, слуга знатных панов Конецпольских, отнял силой у реестрового казака и гербового шляхтича Богдана Хмельницкого хутор (его отчину), обманом увёз к себе его жену, а сына Хмельницкого высек публично на рынке. Хотя в Польше вся шляхта — бедная или богатая — считалась ровней, но на деле более сильные паны часто обижали своих слабейших братьев, и те нигде не могли найти на них суда. Так было и теперь. Хмельницкий нигде не мог найти справедливого суда на пана Чаплинского. Тогда, видя уже давно одни только обиды и несправедливости, которые польские паны чинили всем слабейшим, он решил отомстить этим панам за себя и за свой народ. С этой мыслью он поехал в казацкую Сечь и, взбунтовав казаков, разослал гонцов во все стороны, чтобы звали народ к великому восстанию против панов. Народ повсюду с радостью принимал гонцов Хмельницкого, и люди, годные к оружию, выпрягали из сох своих коней и спешили в Сечь. Собрав много сил, Хмельницкий бросился на крепость Кодак (Кудак) и взял её. Из Кодака Хмельницкий писал королю Владиславу письма, добиваясь у него управы на казацкие обиды, но Владислав как раз в это время умер (в 1648 году), унося с собой последнюю связь казаков с Польшей.
На место Владислава поляки избрали королём Яна Казимира. Тем временем Хмельницкий, призвав себе на помощь татар, имел уже около полумиллиона войска, которое признавало его своим гетманом; с таким огромным войском шёл он на Польшу мстить за свои и народные обиды. Ничто не могло устоять перед его грозной силой. Разбил он польское войско при Жёлтых Водах (Жоўтые воды); под Корсунем взял в плен польских гетманов Калиновского и Потоцкого. Поляки, видя, что казацкая сила грозна, решили пойти на казаков «посполитым рушением», но недооценили их силы. И вот Хмельницкий ещё раз разбил поляков под Пилявцами (Пілавіцы). Эту битву польский историк Кубаля описывает так: «шляхта выступила с блеском, на какой Речь Посполитая могла расщедриться лишь после долгого мира. Взяли из сокровищниц драгоценнейшее оружие, одежду из рысьих и собольих шкур; забрали пурпурные, с золотыми узорами, рыдваны и казённые возы, полные дорогих нарядов, золота, серебра, драгоценных камней, а многие из рыцарей продали последнее достояние, чтобы сравняться с другими в блеске. Так стало под Львовом (Львоў) 40 тысяч шляхты, разодетой словно на свадебный пир. Мелькали в толпе шитые серебром камки, бархаты, золотистые пояса, серебристые панцири и шлемы; шумели соколиные крылья, колыхались на ветру бриллиантовые султаны, а кони сверкали в золочёной сбруе, в шёлковых сетках, звенели посеребрёнными подковами. Шёл поход на Украину, как на коронацию. Двести тысяч слуг с лёгким оружием следовало за войском вместе с несчётным множеством возов и панских карет. Хотели показать взбунтовавшимся мужикам, что идут паны.. Шляхта громко говорила, что не саблями, а плетьми будет воевать с мужиками». Между тем — «...войско Речи Посполитой, став под Пилявцами, не сразившись с казаками, бежало в величайшем беспорядке. Начальники первыми бежали ночью из лагеря.
Рисунок: Богдан Хмельницкий, гетман казацкий.
За ними ушло войско, оставив весь обоз казакам». После этого Хмельницкий пошёл на Львов; взяв с этого города богатый выкуп, направился на Варшаву. В Замостье (Замосьце) он принял королевских послов. Королевским послам Хмельницкий поставил вот такие условия мира: чтобы силой не принуждали народ переходить в католичество; чтобы евреев и иезуитов, которых Хмельницкий называл «Визувитами», поляки взяли назад к себе в Польшу; чтобы митрополит Киевский заседал в польском сенате и все должности на Украине отдавались только православным, и чтобы 40 тысяч казаков Речь Посполитая содержала под оружием за свой счёт; и, наконец, чтобы выдали ему Чаплинского. Как из этого видно, условия Хмельницкого были вполне справедливы, однако шляхта на сейме отвергла их и решила воевать дальше. Война эта тянулась без малого 6 лет и закончилась тем, что казаки как независимый народ отдались под покровительство Москвы в 1654 году, при царе Алексее Михайловиче.
Когда за свои права восстали украинские казаки, зашевелился народ и у нас в Белоруссии, где гонцы Хмельницкого немало подогревали к тому охоту. Но здесь движение было гораздо слабее, потому что в Белоруссии в то время стояло сильное войско, которое Речь Посполитая приготовила, ожидая нападения Москвы.
Первым в Белоруссии начал восстание Антон Небаба, подговаривая крестьян и мещан, притеснённых так же, как казаки, восстать на защиту своих прав. Потом к нему присоединились казацкие полковники Непалич и Хвесько, которые за короткое время сумели собрать вокруг себя около 30 тысяч человек. Белорусское крестьянство встречало казацкое войско хлебом-солью и толпами присоединялось к нему. Стародуб (Старадуб), Гомель, Лоев (Лоеў) и Брагин (Брагін) открыли им свои ворота.
При первом слухе о восстании в Белоруссии гетман Радзивилл послал против казаков большое войско и, встретив их за Припятью, разбил. Польские «жолнеры» шли на казаков, словно на облаву, по лесам и болотам; из хвороста и болота вытаскивали их и резали без милосердия. Одна группа казаков в 200 человек, засев за засеками на кочке, долго оборонялась против регулярного войска; хотя гетман, ценя их богатырство, даровал им жизнь, но они этой милости не приняли и в знак своей решимости не сдаваться живыми все деньги на глазах польского войска бросили в воду, а сами с невиданной отвагой кинулись на неприятелей, и только пехота сумела вытеснить их из засек и загнать в болото. И там они не хотели сдаться; стоя по пояс в болоте, оборонялись до последнего. Некоторые из казаков заперлись в Пинске; тогда Пинск был взят приступом и разрушен дотла вместе с жителями. Об этом случае в Пинске ещё и по сей день поёт белорусский народ:
Из-под Слуцка, из-под Клецка
Едет дружина молодецкая,
От княжича из-под Минска
Воевать город Пинск —
Город Пинск воевать,
От ляхов оборонять.
Хоть пришли — не совладали,
Все погибли от измены.
А я пойду в Великий пост
В Туров, к владыке,
Чтоб молебен отслужить
Да покаяться в грехах,
День и ночь буду молиться,
День и ночь буду просить,
Чтоб погибли ляхи.
После разгрома Радзивиллом казаков над Припятью и уничтожения Пинска восстание в Белоруссии на некоторое время утихло, но ненадолго: оно разгорелось с ещё большей силой, когда разнеслась весть о разгроме польского войска казаками под Пилявцами. Простой народ — крестьяне начали собираться на сходки по лесам и в лесах организовывать вооружённые дружины, которые со дня на день пополнялись свежими силами. По сёлам и деревням появлялись неведомо откуда старцы-лирники, которые воспевали народу его горькую долю, победы казаков и близкую гибель панов. Среди народа пошли странные и неправдоподобные слухи, будто шляхта взбунтовалась против короля и собирается вырезать мужиков, а казаки восстали за короля. Из деревни в деревню передавали письма Хмельницкого, в которых писалось то же самое. — И народ слушал лирников, слушал будто бы «королевские» письма; собирался, совещался и в конце концов брал косу, рогатину, топор на длинном топорище и шёл в лес соединяться с дружинами. Дружины росли, набирали большую силу и пытались брать даже хорошо укреплённые города, какими были в те времена Слуцк и Быхов (Быхоў).
Дела становились всё более и более грозными. Радзивилл с войском сумел к осени (1648) отобрать у повстанцев Чернобыль (Чэрнобыль), Городок (Гарадок), Могилёв и несколько других городов за Днепром, захваченных прежде повстанцами. Но Речица (Рэчыца) и Мозырь оборонялись до упаду. В Мозыре жители, — хотя им обещали всем до единого простить вину, если они сдадут оружие, — не пошли на соглашение и все до последнего были истреблены, а полковника Михаленко казнили позорной смертью за то, что он вместе с жителями оборонял Мозырь. — Жители Бобруйска (Бабруйск) под командой Подубича во второй раз поднялись, но, испугавшись прибытия самого гетмана, согласились выдать зачинщиков восстания, которые, чтобы избежать позорной смерти, заперлись в своих хатах и сами себя подожгли.
Как сильно бунтовал тогда народ, лучше всего видно из слов одного из тогдашних польских историков, который удивляется, что в те времена, когда правительство едва могло найти себе «жолнеров» за большие деньги, повстанцы, не беря ни платы, ни провианта, по своей охоте собираются большими толпами и всего имеют вдоволь. А другой историк сравнивает мужицкое восстание со змеем, у которого вместо одной отсечённой головы вырастает несколько новых голов.
Хотя в городах восстание и было подавлено, всё же оно не совсем затихло: в разных местах Белоруссии ходили вооружённые отряды, а Хмельницкий со своей стороны присылал повстанцам подмогу. Так, полковник Кричевский (Кржэчкоўскі) пришёл на помощь с 14 тысячами казаков, но был разбит под Лоевом; тогда, отступив к Днепру, он засел среди болот и долго беспокоил регулярное войско, но в конце концов и он, и его казаки погибли до единого. То же самое было и с полковником Подобайло (Поцубайла), который вёз с собой в челнах около 12 тысяч казаков: все они вместе с ним погибли.
Улеглось восстание совсем лишь после Зборовского соглашения, по которому шляхта обещала удовлетворить желания казаков. В это время, после Зборовского соглашения, отошла к Украине и часть Белоруссии: по Днепру от Быхова, оттуда по реке Сож и Сожем до Смоленского повета. Гетману Радзивиллу за его старания по усмирению восстания в Белоруссии сейм отдал на вечные времена Невель (Нэвэль) и Себеж с окрестностями.
Принимая казаков под свою власть, московский царь Алексей Михайлович хорошо понимал, что Польша без войны не признает его прав на Украину; и вот, чтобы принудить её к этому, он сам первым выступил против неё с огромным, почти двухсоттысячным войском. Войско это было разделено на четыре части: главные силы — под началом самого царя — шли к Смоленску; вторая часть — под началом Шереметева — продвигалась вдоль Двины (Дзвіна) к Полоцку через всю нынешнюю Витебскую губернию; третья — под началом Трубецкого — шла на Могилёв, а казаки двинулись в заднепровские белорусские земли.
6 мая 1654 года царское войско подступило к Смоленску, который, запершись, ожидал неприятеля. Город был хорошо укреплён и имел вдоволь всяких запасов — как военных, так и съестных, — так что мог долгое время держаться, тем более что в городе было, кроме 4 тысяч шляхетского войска, ещё две тысячи немецкой артиллерии с пушками, начальником над которыми был опытный воин немец Вильгельм Корф, — да ещё много мещанского войска — так называемой «смоленской дружины». Алексей Михайлович быстро смекнул, что взять город силой трудно, и стал пробовать иные пути. Смоленским воеводой в то время был Филипп Обухович (Піліп Обуховіч), человек малодушный и продажный. Ему москвичи и сделали посул, чтобы он сдал им город за хорошие подарки. Обуховичу этого дважды говорить не надо было: он согласился на сдачу города, и город вскоре сдался, хотя на это очень роптали как само войско, так и мещане, которые рвались к обороне. Сдача Смоленска настежь открыла московскому войску ворота во всю Белоруссию, и царь Алексей Михайлович, не мешкая, воспользовался этим. Сдача Смоленска москвичам возмутила весь край и навлекла немало нападок на Обуховича, о чём свидетельствуют нам разные историки. Из документов, касающихся этих событий, немалую ценность для нас имеет письмо Комуняки к Обуховичу, написанное по-белорусски, многие списки которого расходились по краю. Ниже печатаем это письмо, придерживаясь текста списка, хранящегося в Кракове в „Narodowy'm Muzeum“ (z tek Emeryka Capskiego 8, rękopisa cr. 1. Varia); исправлено оно по другому списку, который предназначен для Белорусского национального музея и пока что находится в частных руках.
Рисунок: Царь Алексей Михайлович.
«Милостивый пане Обухович, мой ласковый пане.
«Нарочно посылаю служку нашего, пана Иоахима Говорку, чтобы известить о добром здоровье вашей милости или нездоровье, в каком Господь хранить изволит в эту пору после того московского переполоха! Я и так знаю, что трудно вашей милости во всём при жизни. Да не гневайся, государь, на меня, что я титула воеводского не приложил. Ибо, написав «воеводою смоленским», я бы солгал; написал бы «безвоеводским» — то разгневал бы вашу милость, хоть и не за что. Ибо мне кажется: коль ваша милость Смоленск продали, то и титул отдали. Многие люди извещали (о том), что и вашей милости люди деньги побрали (от москвичей). Лучше было бы тебе, пане Филипп, сидеть в Липе. Вывалялась ваша милость в великой славе, как свинья в грязи, — хуже того, как если кто попадёт в новом кожухе в густое болото. Вот нам за то, что Москва дёшево соболей продавала, а всю Русь с людьми забрала, — мы, увидев густые собольи воротники, поняли, что худо будут биться и наши жолнеры; а что мы, бедные, в кожухах семь лет Смоленск добывали, то вы, мудрейшие, в соболях за четырнадцать недель отдали. Боюсь я очень, чтобы за это баба кому пупа не резала, — за меньшую вину, говорят люди, пана Остика покойного напугал палач в Вильнюсе так, что мясо его волочилось, — за то лишь, что записочку неосторожно написал в Москву; а мы и царю ногу целовали, и деньги побрали, но больше нам это так не пройдёт. Пан Госевский немного по-латыни умел, а с меньшим людом, и снаряжением военным, и провиантом Смоленск удержал. Мудрость велика, говорят люди, как та свинья: кто много её потребляет, тот ни о чём не заботится, — а коли человек слишком кусает да постанывает, то, видно, и хвосту бывает беспокойство. Зофия-философия судила сидеть высоко, говорить глубоко. Кудель, пане, — дело женское, да чтобы пекла исправно оладьи. — Есть у меня старые книги в новом углу, всегда я там много вычитывал о женском озорстве, каким сводят с ума людей мудрых, многих и святых, — лишь бы нас, грешных, к лиху не привели. А если бы ваша милость доселе писарем был, то слыл бы человеком, и с нас было бы того довольно за наше лихое шельмовство. Показывают люди на вашу милость и то, будто выдумке подымного никто не был причиною, кроме вашей милости, коим выкурили наших мужиков, как воробьёв из веников, — без малого из мудрых ораторов не будет много резонов; став послами, много правды не говорите, только берёте копы (прежде деньги считали копами), депутатам копы, комиссарам копы, а те копы пострижут не одного в холопы, а неведомо где будет. — В Гданьске есть там кому валы насыпать и без нас; что люди старые говорили, то всё правда, и хорошо я помню: когда был пан Мелешко каштеляном смоленским, то я, будучи на сейме, стоял в то время за ним с кордиком, — его речь была в таких словах. — Панове, говорю вам правду: от очень мудрых людей ничего доброго на этом свете; в три минуты из болота делают золото, а из золота болото своими плутовскими речами и разговорами, чтобы нас, простых, обмануть и в шуты постричь; но пока он того докажет, сам дураком останется. Надулся в сенате, как петух голландский, а правды не спрашивай — всё баламутство. С толпой держит: так, так, так, а когда скажет что не так, то и пискнуть не хочет. Не боялся так короля его милости Сигизмунда (Августа) и всех сенаторов, ни умел больше, как только часослов и псалтырь перечитать, во многих книгах заблудился. Нынешний разум — как коза по лесу, а на правду святую ни от кого здравого нет, одно баламутство, и сами погибнут, и нас погубят, — каждый, милостивый пане, это изведает. Когда тиун мой был с сыновьями в местечке Полонной (Палонная) с курами на торгу, слышал от кого-то, и мне известно, что ляхи на вашу милость очень позакручивали хвосты, лишь бы только сейм дошёл, ибо они хотят вашу милость за то потревожить не на шутку, — дай-то Боже, чтоб это даром не прошло. И правда ли то или нет, показывают на вашу милость, будто ваша милость с двенадцатью десятками пехоты выехал на отвоевание Смоленска, — напрасно то старание вашей милости: имея четырнадцать сотен пехоты для обороны Смоленска, людей почтенных и добрых, при провианте и пушках, не хотел обороняться, а теперь, только имея плотину в имении Полонной, насыпать позволяют, а (не) Смоленск назад отвоёвывают. Ой, пане, полно вам — как гольца в Неман упустить, не завтра это уже будет; люди и то говорят доподлинно, что во всех штурмах вашей милости убит только один ткач, и то не очень знаменитый. Кто-то поведал, будто вашей милости воеводство краковское король его милость в награду за Смоленск собирается дать, — очень боятся ляхи, чтобы ваша милость его венграм не продал. — Что-то, пане, это у вас в доме родовое. — Дед вашей милости, когда был генералом в Мозыре, то слыл тем, что за малые деньги неправду продавал. — Пан отец вашей милости, будучи мозырским судьёй, на моей памяти у кого больше взял, того хорошо и рассудил. Когда покойник с того света ушёл, мозыряне очень рады были; а если бы ваша милость доселе за правдою ходил, то бы и Бог помогал. Ей-богу, дивно мне, что вашей милости Москва дала триста подвод под одну постель: разве ж это постель была такая уж тяжёлая — не иначе как каждая перина обернулась червонными золотыми, — так-сяк вознаградил вашу милость московский переполох. Если бы такую кучу навоза дал вывезти из Смоленска Хмельницкому до Чигирина (Чэгрын), и то бы не без убытка было. Пане, у меня этого хлама немало: одних перин девять, кроме мелких подушек, и то одна кобыла возит, — где уж той дребедени нужно! Имел бы и больше что писать вашей милости, да расхворался сильно и встать не могу. Да не гневайся, государь, — а кто же кого остережёт, если не милый свой давний друг.
Рисунок: Руины замка в Лудзе (Люцын).
Дано в Тулане дня 6 июня 1655 года.
Взятие Смоленска, как уже выше было сказано, открывало настежь дорогу вглубь белорусско-литовских земель московскому войску, которое быстро продвигалось вперёд, захватывая один за другим «литовские» города. За несколько месяцев войны в руках Алексея Михайловича были уже: Витебск, Могилёв, Минск, Каунас (Коўна), Гродно и Вильнюс. Всего было взято более 200 городов, местечек и замков. Захватив Вильнюс и часть литовских земель, царь Алексей Михайлович первым из московских царей стал называть себя „всея Великія, Малыя и Бѣлыя Россіи Самадержца“.
Дальнейший поход московского войска вглубь края задержали шведы, которые в то время с другой стороны напали на Польскую Речь Посполитую. Мысль о независимости «Литвы» при тогдашнем развале Речи Посполитой снова забрезжила в головах «литовских» магнатов и князей. Князь Януш Радзивилл со своими сторонниками решили передать Литву под покровительство шведского короля на тех же самых условиях, на каких она до сих пор была соединена с Польшей. Это была последняя попытка белорусско-литовских земель вырваться из зависимости от Польши. Большая часть тогдашней шляхты не поняла мысли князя Радзивилла и потому не пошла за ним. Иные думают, что Радзивилл поддался шведам потому, что нечем было обороняться; — это неправда. Шведского войска в Литве в то время было всего только 3 тысячи, — литовского же было 30 тысяч, а могло быть и гораздо больше, если бы призвали здешнее крестьянство. Может быть, поступками князя Януша Радзивилла руководило и личное желание стать удельным литовским князем, но во всём этом была и здравая государственная мысль восстановить независимое «Литовское» государство.
Между тем московскому войску в Белоруссии как-то перестало везти; причина этого была вот какая: когда украинские казаки перешли под руку московского царя, они думали найти в Московском государстве близкий себе православный народ; то же самое думали и православные в белорусско-литовских землях, а потому и считали московского царя покровителем своей веры. Между тем более близкое знакомство показало всю разницу родственных, но издавна различных культур — белорусской и московской. При этом оказалось, что белорусы и московиты различаются во всём, и даже в самой православной вере. Для Москвы белорусы были не русским народом, а «Литвой»; в Москве думали, что русское — это то же самое, что московское, а всё иное — хоть и русское, но сложившееся в особых условиях жизни, — а значит, и то, что создала белорусская культурная работа, что было своим для белорусов, московиты считали литовским или даже польским, «латинствующим», — не русским. Даже чистое православие Западной Руси было для московских людей «латинствующим», а порой и «литовской ересью», не говоря уже об унии, которую считали просто «латинством». По этой причине между белорусскими и московскими людьми не раз поднимались острые споры и ссоры. Белоруссия, которая прежде по доброй воле тянулась к Москве, теперь, подобно украинским казакам, старалась вырваться из-под её власти. Даже ярые защитники православия быстро охладели к Москве. Города один за другим начали возвращаться под власть Польской Речи Посполитой. Московская граница всё дальше и дальше отступала на восток, к Днепру. В 1656 году царю Алексею Михайловичу пришлось согласиться на мир с Польшей, сумев добиться того, что поляки признали Алексея Михайловича наследником польского престола после смерти короля Яна Казимира.
Хотя Московскому царству и не удалось удержать за собой все завоёванные в Белоруссии земли, зато оно почерпнуло отсюда много нравственных и научных сил для своего возрождения. За долгое время татарской неволи Восточная Русь задержалась в своём развитии и далеко отстала от своих собратьев — украинцев и белорусов. Грамотность среди московитов была очень слабой, школ не было вовсе. Даже духовная жизнь совсем пришла в упадок, так что в 1654 году патриарх Никон, устроив Иверский монастырь, переманил к себе часть монахов и настоятеля Кутеинского монастыря Иоиля Труцевича, чтобы они помогали ему в переустройстве московского православия и показали своим землякам пример того, как следует устраивать монастырскую жизнь. Труцевич, переезжая в Иверский монастырь, перевёз туда и Кутеинскую типографию. В 1664 году из Полоцка переманили в Москву иеромонаха Симеона Ситняновича. Ситнянович воспитывал царевича Фёдора Алексеевича, и он первым заложил в Москве основы школьного просвещения, оставив после себя много научных трудов. С этого времени московиты начинают переводить разные книги с белорусского и польского языков на свой язык. Таким образом, над зачатками науки и литературы на русском языке трудились учёные белорусы и украинцы, закладывая прочный фундамент её дальнейшего развития.
В Польской Речи Посполитой сразу после московских войн вновь разгорается борьба разных вер. Но теперь эта борьба носит совсем иной характер, чем прежде, при правлении линии князей из Ягайлова рода. Католичество за это время стало верой польской и совсем слилось с понятием польской народности, так что поляк и католик стали считать уже за одно.
Католичество в то время начинает стремиться к тому, чтобы вытеснить из белорусских земель уже не только само православие, но и униатство, и это последнее частенько терпит притеснения от католиков — «поляков». Во второй половине XVII века белорусская шляхта почти вся уже перешла в католичество и совсем оторвалась от своего народа, заглушив в себе польскостью белорусское национальное чувство. Католичество стало уже польской, «панской» верой, а православие и униатство — верой простонародья, «хамской верой». Униатство, несмотря на старания иезуитов, всё-таки недалеко отошло от православия, а потому и не пользовалось расположением поляков-католиков, которые желали видеть в униатстве не веру саму по себе, а лишь переходную ступень к католичеству; поэтому закон и не давал униатским священникам обещанных прав. Доходы русских священников — православных и униатских — были так малы, что пароху (настоятелю прихода), чтобы прокормить свою семью, приходилось, так же как и простому мужику, обрабатывать свой клочок земли. Такое положение обращало на себя внимание даже польских королей, и, как свидетельствует сам Ян Казимир, местные паны принуждали русских духовных лиц отбывать барщину вместе с крестьянами, а также судили их своим судом и подвергали наказаниям. В конце концов католики стали добиваться даже упразднения особой униатской иерархии и присоединения униатов к католичеству. «Жалуются униатские епископы перед Богом, перед святым отцом и святой Римской церковью, — писал в 1664 году в Рим папе униатский епископ Яков Суша, — жалуются, с изумлением видя, что повсюду в нашем отечестве находится немало панов-латинян, которые добиваются перед святым Апостольским престолом того, чтобы нас, униатских епископов, упразднить, чтобы имения наши присоединить к католическим епископствам и чтобы оставить нам только монахов и белое духовенство, да и то подчинив их власти латинян».
В 1697 году, будто бы ради того, чтобы уравнять права «Литвы» с Польшей, было постановлено, чтобы во всех судах Великого княжества Литовского употреблялся польский язык вместо белорусского, который с древнейших времён был языком официальным (государственным). С этого времени наша «польская» шляхта дружно начинает вытеснять свой исконный язык из публичного употребления и оставлять его лишь для частных нужд, пользуясь им только в сношениях и разговорах с крестьянством,
Около 1717 года появился тайный проект упразднить «русскую» веру и народность в границах Польши; этот проект намеревался упразднить не только православие, но и унию, которая всё-таки была русской верой.
С монахами-базилианами поляки мирились, потому что сумели воспользоваться их помощью для ополячивания белорусов, но зато очень не любили светское, «белое» духовенство. Часто встречаем мы у польских писателей целые хвалебные гимны свободе, которая царила в Польше, но тут возникает вопрос: для кого и какой была эта свобода? Свобода веры, правда, была в Польше во время правления князей из рода Ягайло, или, иначе говоря, была в то время, когда в Польше правила наша белорусско-литовская линия князей; значит, пока в польской жизни имели силу «литовские» люди, до тех пор была и свобода веры. Была и тогда борьба за веру, но эта борьба не имела ничего общего с государством: это была борьба партий. Одновременно с тем, как поляки благодаря Люблинской унии забрали в свои руки внутреннюю жизнь всего государства, — а значит, и литовско-белорусских земель, — гибнет и всякая свобода в Польше. Это не голословная сказка, а правда, которую подтверждают постановления сеймов и тысячи судебных актов. К примеру, после смерти Августа II на конфедерации 1732 года было постановлено: «Костёл католический не должен терпеть рядом с собой других вер; у людей других вер — православных и протестантов — отнимается право быть избранными в депутаты на сеймы, трибуналы (суды) и во всякие особые комиссии, учреждаемые для каких-либо дел. Права их уравниваются с правами евреев. Духовные их не должны ходить открыто по улицам со святыми дарами (таинствами); крестины, венчания, похороны они имеют право совершать, лишь получив позволение от католического ксендза, да и то за установленную плату. Похороны с хоругвями и народом людям других вер запрещаются; они должны хоронить покойников ночью. В городах иноверцы обязаны бывать на католических процессиях; в сёлах они не имеют права иметь колокола при церквах. Дети, рождённые от смешанных браков, должны быть католиками, и даже православные пасынки отчима-католика должны принимать католичество». В 1747 году вышел королевский указ, чтобы в королевских имениях после умерших православных и униатских священников не назначали на их место новых без позволения самого короля. На сейме 1764 года было постановлено карать смертью тех, кто перейдёт из католичества в какую-либо другую веру, и было постановлено записывать в подданство сыновей священников, если они до 15 лет не выучатся какой-либо специальности. В 1766 году краковский епископ Солтык предложил сейму, чтобы каждого, кто осмелится произнести на сейме речь в пользу иноверцев, объявлять врагом государства. Сейм принял это предложение с радостью и сделал его законом.
Рисунок: Белорусы начала XIX века (борисовцы).
Если мы всё это рассмотрим, то поймём, почему белорусское православное духовенство искало покровительства у московских царей: Польша была для него мачехой, да к тому же злой мачехой. То же самое делали и протестанты, обращаясь за покровительством в Германию. Поэтому соседние с Польшей государства начали вмешиваться во внутреннюю жизнь Польского государства и всё больше и больше стали управлять этой жизнью. К тому же при выборе каждого нового короля в Польше складывались разные партии, которые стояли каждая за своего кандидата, тянули в разные стороны и тоже просили помощи у соседних государств. Король же, избранный какой-нибудь партией, не имел никаких прав, потому что всё лежало на сеймах, а сеймы один за другим срывала сама шляхта, пользуясь правом «veto» (не позволяю).
К концу XVIII века неурядицы во внутренней жизни Польского государства ещё более усиливаются домашними распрями и войнами. От долгих войн с Москвой, а затем со шведами народ совсем обнищал, к тому же этот народ все свои умственные силы отдавал не на строительство новой жизни, а на религиозную и партийную борьбу. Наука, перейдя целиком в руки духовенства, стояла на очень низкой ступени, и на первое место ставились религиозные вопросы. При таких условиях развитие народа не шло вперёд, а даже двигалось вспять, как у поляков, так и у белорусов. Притеснения некатоликов за веру, как уже было сказано выше, давали соседним с Польшей государствам право вмешиваться в её внутреннюю жизнь и даже с помощью подкупленных или подставных людей управлять этой жизнью.
Рисунок: Белорусы конца XIX века (случане).
В 1767 году «диссиденты» (кальвинисты и лютеране) заключили союз — так называемую «Слуцкую конфедерацию», к которой позднее присоединились и православные во главе с белорусским архиепископом Георгием Конисским. Эта конфедерация добивалась для диссидентов равных прав с католиками; а так как для русской политики было выгодно, чтобы в Польше царила смута, то русское правительство поддерживало эту конфедерацию, а императрица Екатерина II добилась от польского правительства равных прав для иноверцев и тем ещё больше раздражила сторонников ограничения прав диссидентов. Сила России в Польше год от года возрастала, и Россия распоряжалась почти всей её внутренней жизнью; это не нравилось польским патриотам, и они для защиты Польши от России тоже составили свой союз — Барскую конфедерацию (из католиков). Конфедератская война почти четыре года тревожила Польшу и втянула Россию в войну с турками. После этой войны наступил первый раздел Польши в 1772 году. По этому разделу к России отошли Инфлянтское (Інфлянцкае) воеводство и Белоруссия вплоть до рек Западной Двины, Друти (Дручы) и Днепра. Чужеземные войска вступили в отрезанные части Польши, и сейм утвердил этот раздел. Но поляки не могли спокойно смотреть на раздел своего государства; поняв, что всё это произошло от того безначалия, которое царило в Польше, они, чтобы поправить беду, задумали ввести у себя конституцию. Партия, которая хотела возрождения Польши и которой руководил граф Потоцкий, добилась своего: конституция была утверждена 3 мая 1791 года. В Польше настал новый порядок, но вскоре нашлись недовольные как этим порядком, так и тем, что на сейме отменили право «veto». Этим одним словом прежде каждый шляхтич мог сорвать любое постановление сейма. И вот эти недовольные объединились в конфедерацию под руководством Щенсного Потоцкого, Браницкого и Ржевуского и обратились за помощью к царице Екатерине II. Царица послала им на помощь своё войско, а против них выступили сторонники государственного порядка под командованием Понятовского и Костюшко; но русское войско разбило их. Екатерина принудила польского короля Станислава отречься от конституции и примкнуть к конфедератам.
Тогда с согласия Пруссии был произведён второй раздел Польши, 23 января 1793 года. Тогда к России отошли остальная часть Белоруссии с Полесьем (Палесьсе), Волынь и Подолье (Падольле), а 25 ноября 1795 года состоялся третий и последний раздел Польши.
Рисунок: Полоцк в конце XIX века